Читать книгу "Пристанище Ноль. Первая крутка"

Кисть я поднял первой. Тяжёлая, плотная, тёплая ещё. Три пальца-лезвия, и у каждого у основания – сустав, каких не бывает, – двойная головка, замок с фиксатором, как у складного ножа. Коготь мог встать под нагрузку и запереться намертво. Кто-то это спроектировал. Не вырастил – спроектировал, я отличаю.

– Млякс. У вас в Пределе демоны рождаются или собираются?

– В смысле?

– Вот этот сустав. Он инженерный. Эволюция так не делает – эволюции лень, она берёт что было. А тут кто-то делал с нуля и с расчётом.

– Демоны как демоны, – Млякс пожал плечами всем телом. – Из яиц, из кладок, из ям. За охотников не скажу, охотников привозят.

– Откуда привозят?

– Оттуда, откуда привозят. Хозяин, есть вопросы, от которых у младшего персонала портится сон.

Я отнёс кисть в избу и положил на полку – рядом с ложкой, между кружкой и носком. Полка приобретала характер. Не «начало империи», а начало коллекции – образец номер один. Когда-нибудь – когда у меня будет миллион двести пятьдесят тысяч пепла – этому образцу найдётся стол, инкубатор и банк тканей. А пока пусть лежит. Наука начинается не с лаборатории. Наука начинается с того, что кто-то не выбросил интересный кусок.

– Ты положил руку демона рядом с посудой, – заметил Млякс.

– Это не посуда. Это натюрморт.

Пепел собирать пришлось в два приёма – сначала то, что внутри, – с куска морды насыпалось скромно, [Получено: пепел – 12], – а за остальным пришлось выходить. Туша лежала у стены гаража, привалившись к моей двери, как будто и после смерти не оставляла служебного рвения. Осыпалась она долго, красиво, крупными хлопьями.

[Убит: демон-охотник, ранг B.][Получено: пепел – 187.]

Прежде чем туша осыпалась до конца, я успел главное – снять шкуру со спины и боков. Не всю, на всю не было ни времени, ни навыка – три больших лоскута той самой лоснящейся чёрной кожи, которая держала когти падальщиков, как брезент – морось. Резал ложкой, заточенной о бетон (в опись пошло: «инструмент хирургический, столовый»), и Млякс комментировал каждое движение словом «мерзость», не отходя, впрочем, ни на шаг.

– Это ресурс, Млякс. Обивка, ремни, накладки на локти. В апокалипсисе не бывает трупов – бывают незаготовленные материалы.

– Ты цитируешь меня. Я это говорил над твоим первым падальщиком. «Это не труп, это ресурс».

– Учусь у лучших.

– Я польщён и оскорблён одновременно. Так и запишем.

Лоскуты пришлось вносить в три приёма – порог педантично отвешивал по пять кило, – и на третьем заходе система разродилась комментарием, которого я у неё не заказывал:

[Отмечена заготовка материалов.][Начисление за собирательство: пепел – 6.]

– Она платит за сбор?!

– Она платит за всё, что снижает её расходы на тебя, – пожал плечами Млякс. – Сбор, заготовка, производство. Копейки, но капает. А ты думал, почему падальщики такие живучие? У них это основной доход.

– Сто восемьдесят семь, – сказал я, глядя, как цифра на балансе перещёлкивается на восемьсот пятьдесят семь. – Плюс двенадцать. Почти двести за одну дверь.

– За одну гениальную дверь, – поправил Млякс. Он ходил вокруг оседающей туши кругами и что-то высматривал. – Так. Ага. Вот.

В пепле, там, где у охотника была грудь, лежали две капсулы – синие, глянцевые – и ещё что-то – плоский костяной свисток на ремешке, с дыркой посередине и вырезанной на боку мордой гончей.

[Получено: Манок гончих, 1 шт.][Синяя капсула × 2.]

– Манок, – сказал Млякс с уважением. – Охотничий. Этим он гончих звал. Рабочий инструмент, между прочим, дорогой.

– То есть я могу... звать гончих?

– Ты можешь звать гончих. Вопрос, зачем тебе гончие. Обычно вопрос ставят наоборот.

Я повесил манок на шею – к науке ближе, разберёмся – и вскрыл синие, не отходя от кассы. Из первой выпала аптечка – армейский подсумок с человеческой маркировкой, бинты, жгут, что-то ампульное. Со складов затянуто, как и было сказано.

– Слушай, а людям не жалко? Это же чей-то склад.

– Система не ворует, – оскорбился Млякс. – Система перераспределяет. Со склада, который завтра сгорит, в руки, которые сегодня живы. У нас за такую логистику дают премии.

– А кто решает, что склад сгорит?

– Статистика. У статистики сейчас хорошая неделя.

Из второй капсулы выпала фляга. Полная. Я отвинтил, понюхал – вода. Обычная, чистая, полторы кружки воды.

Мы разделили её торжественно, как на вручении премии. Пили из кружки по очереди, и Млякс перед каждым глотком нюхал воду с видом сомелье.

– За регламент, – сказал я.

– За недвижимость, – сказал Млякс. – И за то, что из всех людей мне попался тот, кто читает мелкий шрифт.

– Это тост?

– Это диагноз. Но звучит как тост.

И тут в правом верхнем углу зрения – не там, где долг, у долга был свой угол, обжитый, – вспыхнула новая строка. Я поперхнулся водой.

[Второй пользователь Земли обнаружен.][Расстояние: 340 м.][Статус: критический. Угасание.]

– Млякс.

– Вижу. – Он уже стоял на задних лапах, уши торчком. – Ну вот и всё, хозяин. Кончилась твоя монополия.

– Что значит «угасание»?

– То и значит. Помирает твой коллега. Система пользователей чует, пока в них жизнь теплится. Погаснет – строка исчезнет.

– И система мне это показывает, потому что...

– Потому что ты первый. Первому показывают всех. Привилегия.

Триста сорок метров. Я посмотрел на дверь, за которой оседал пеплом самый опасный демон этого квартала – уже мёртвый, уже мой, уже в балансе. Ночь снаружи стояла типовая – пожары, сирены где-то на юге, небо в красных швах. Где-то там, в трёхстах сорока метрах, умирал второй человек, который видел цифры в воздухе.

– Это может быть ловушка, – сказал Млякс без убеждения.

– Может.

– Это может быть кто угодно. Бандит. Псих. Чиновник.

– Может.

– И мы всё равно идём, да?

Я уже затягивал на себе халат и рассовывал по карманам аптечку.

– Млякс, у меня в этом мире один коллега, и он умирает в пяти минутах бега. Вопрос «идти или нет» наука не рассматривает. Наука рассматривает вопрос «успеем ли».

[Статус: критический. Угасание.]

Строка мигнула. Расстояние не изменилось – а вот слово «критический» стало на глазах тусклее, как будто выцветало вместе со своим хозяином.

Мы побежали. Дверь я захлопнул на ходу, манок бил меня по груди, Млякс скакал рядом по перевёрнутым машинам, срезая, и орал, чтобы я не срезал через дворы, потому что в дворах после заката живут не дворы. Триста сорок метров. Девяносто секунд, если по прямой. Если по прямой никого нет.

Строка в углу зрения выцвела ещё на тон.

Вопрос, который я не давал себе додумать, стучал в такт подошвам. Систему я увидел, когда охотник начал умирать. А сколько она молчала и смотрела до этого – и на скольких таких, как я?

Глава 6

– НАЛЕВО! – орал Млякс с капота перевёрнутой «газели». – В арку не лезь! Там гнездовье!

Я свернул, не сбавляя хода, перемахнул через рекламный щит, лежащий поперёк тротуара, и чуть не расстался с жизнью самым глупым из доступных способов: поскользнулся на россыпи мелочи из разбитого банкомата. Деньги. Кто-то всё-таки грабанул банкомат в конец света – и бросил добычу через двадцать метров, поняв то, что я понял за одну ночь: валюта сменилась.

[Второй пользователь Земли. Расстояние: 120 м.]

[Статус: угасание.]

Строка была уже не тускнеющая – серая. Как экран телефона на последнем проценте.

В арке, мимо которой мы пролетели, что-то шевелилось – много чего-то, слитно, как каша на медленном огне, и оттуда тянуло сладковатой тухлятиной. Гнездовье. Я очень постарался не разглядеть подробностей и впервые в жизни преуспел в ненаблюдательности. Наука подождёт. Наука вообще терпеливая, в отличие от строки в углу зрения.

– Быстрее! – Млякс нёсся уже по крышам гаражей. – Она сереет!

– Я вижу, что она сереет!

– Так беги так, будто это твоя строка!

Сто двадцать метров – это двор, ещё двор и дом с подъездами. Дворы чужие, проходные, а вот дом я узнал: девятиэтажка, песочница, мой персональный кратер у песочницы, уже обжитый лужей. Дом с балконами.

– Млякс! Это же...

– Дом твоего поклонника, – выдохнул Млякс. – Который «учёные посыпались».

– Погоди. Если он выживет... – сообразил я на бегу. – Ты говорил, охотника я объявил грузом. А человека? Человека можно объявить... кем-то?

– Можно! Как с охотником, только наоборот! – Млякс скакал по капотам. – Охотника ты объявил грузом – а живого человека можешь объявить ЖИТЕЛЕМ: провести через дверь, коснуться и объявить. Если он согласен – система запишет. Прописка, хозяин! Демоническая прописка! Только учти: изба у тебя одна, а изба держит двадцать душ, больше система не зарегистрирует – дальше строй вторую.

– Почему двадцать?

– Потому что норматив! Не я его писал! Скажи спасибо, что не восемь!

Подъездная дверь была выломана внутрь – не выбита, а именно выломана, косяк вместе с коробкой. На ступенях, привалившись к перилам, лежал падальщик со свёрнутой шеей. Второй валялся пролётом выше, и у этого в глазнице торчала отвёртка. Обыкновенная крестовая отвёртка с прорезиненной ручкой.

– Он отбивался, – сказал я.

– Он отбивался инструментом, – с уважением сказал Млякс. – Растёт же где-то такая порода.

Его мы нашли на площадке четвёртого этажа, у двери его квартиры. Тот самый – с балкона, в тех же трениках и в майке. Он сидел, привалившись к стене, и выглядел плохо: по левому боку майка пропиталась тёмным, лицо серое, губы серые. Рядом валялся молоток. На двери напротив, на уровне человеческой груди, было четыре борозды от когтей.

Глаза он открыл, когда я присел рядом.

– А, – сказал он тихо. – Учёный. Который падает.

– Он самый. Лежи, не разговаривай.

Я уже разгружал аптечку. Рана была рваная, длинная, через рёбра – коготь прошёл вскользь, но глубоко, и крови он потерял столько, что по-хорошему ему полагался стационар, а не лестничная клетка. Я вколол ампулу – судя по маркировке, что надо, – затампонировал, повёл жгутом под рёбра, как учили на курсах тактической медицины, которые я проходил ради полевых экспедиций и на которых инструктор говорил: «Учёные – самый живучий контингент. Их жаба душит умирать, не опубликовавшись».

– Тварей было три, – сообщил он потолку, пока я работал. – Двух я уложил. Третья зацепила и ушла. Обиделась, наверное.

– Молотком и отвёрткой. Двух.

– Ну а чем. Ружьё в сейфе, сейф в гараже, гараж в Тамбове. – Он скосил глаз на Млякса. – А это твой?

– Это Млякс. Он... консультант.

– Финансовый, – уточнил Млякс.

– А. – Мужик прикрыл глаза. – Значит, тоже видишь. Буковки эти. В воздухе.

Мы с Мляксом переглянулись.

– Какие буковки, отец?

– Не отец я тебе, я Геннадьич... Такие. В скобочках. – Он говорил всё тише. – Как в бухгалтерии. «Пользователь номер два»... «пепел»... У меня его четыреста тридцать, между прочим. Пепла этого. А потратить некуда. Хожу как дурак с полным кошельком мимо закрытого магазина...

Голос сел совсем. Строка в моём углу зрения мигнула.

[Статус пользователя 2: угасание. Критическое.]

– Млякс, – сказал я. – Почему он не может тратить?

– Потому что у него нет распределителя! – Млякс уже приплясывал рядом, хвост ходил кругами. – Система доступ раздала, а инфраструктуру не завезла! Он копит вхолостую! Хозяин, спроси его, согласен ли он...

– На что?

– На обслуживание! Я могу его обслуживать! Распределитель может вести до пяти клиентов, это в регламенте, мне только нужно согласие первичного держателя – твоё – и клиента – его!

– И что ему это даст?

– Крутки! Аптечки! Синие капсулы! Он умирает с четырьмя сотнями на счету, это даже не трагедия, это бесхозяйственность!

Я наклонился к мужику.

– Геннадьич. Слышишь меня? Этот серый может открыть тебе магазин. Прямо сейчас. Согласен?

– А процент? – прошелестел Геннадьич, не открывая глаз.

Умирает. Кровью истекает. Спрашивает про процент. Я почувствовал к этому человеку глубокое профессиональное уважение.

– Десять, – быстро сказал Млякс.

– Три, – прошелестел Геннадьич.

– Восемь! Это грабёж, но у тебя тяжёлое положение!

– Пять. И я никому не скажу... что тебя человек носком переторговал.

– При чём тут носок?! Откуда ты знаешь про носок?!

– Я не знал. Теперь знаю... – уголок серого рта дрогнул. – Пять?

– Пять, – сдался Млякс с чувством, которое у людей называется «хоть кто-то в этом мире меня понимает». – Клиентский договор: обслуживание круток, комиссия пять процентов, оферта принята при свидетеле. Не умирай минуту, мне нужна твоя капля крови.

Дальше произошло то, что я потом записал как первый в истории Земли сеанс экстренной коммерческой медицины. Млякс принял каплю крови, скрутился, выдал синюю капсулу – [Списано: 30. Комиссия распределителя (5%): 1,5. Округлено: 2. Баланс клиента: 398] – из капсулы выпала аптечка, вторая ампула ушла Геннадьичу в плечо, и через десять минут серые губы порозовели, а строка в моём углу зрения сменилась:

[Статус пользователя 2: стабилизирован.]

– «Округлено – два», – прохрипел Геннадьич, не открывая глаз. Первое, что он сказал, вернувшись с того света. – Полтора округлили до двух. В чью пользу?

– В пользу округляющего, – с достоинством ответил Млякс. – Стандарт отрасли.

– Я это запомнил.

– Ну вот, – удовлетворённо сказал Млякс. – Первый клиент. Живой, скандальный, следит за копейкой. Восемь лет мечтал о таком портфеле.

– У тебя комиссия пять процентов с умирающего.

– У меня комиссия пять процентов с живого. Почувствуй разницу. Мёртвые клиенты комиссию не платят – это, если хочешь, главный этический принцип нашей профессии.

Геннадьич сел удобнее, посмотрел на свой бок, на пустую аптечку, на Млякса – долгим взглядом человека, пересматривающего картину мира.

– Ладно, – сказал он наконец. – Демоны с процентами. Могло быть хуже. Могли быть с ипотекой.

Я вежливо промолчал про свой счётчик долга.

Уходить сразу не получилось: Геннадьич, встав на ноги (шатало, но стоял – ампулы работали), первым делом сказал «стоп» и полез в квартиру. Вернулся с рюкзаком, монтировкой и – я не поверил глазам – с термосом.

– Чай, – пояснил он. – Если конец света, это ещё не повод.

– Геннадьич, ты кем работал?

– Электромонтёр шестого разряда. Тридцать лет по подвалам и крышам. А что?

– Да так. Прикидываю штатное расписание.

По дороге вниз он подобрал свою отвёртку – вынул из глазницы падальщика спокойно, как из розетки, – вытер о штанину твари и убрал в карман. Хозяйственность этого человека внушала трепет.

А на выходе из двора я остановился. Подвальное окошко – то самое, приямок и решётка, – было в двадцати метрах. «Тихо, тихо, спит». Прошлой ночью Млякс сказал: не надо, у них всё хорошо. С тех пор по этому кварталу прошли гончие, охотник и стая падальщиков, двух из которых упокоил электромонтёр шестого разряда.

– Хозяин, – начал Млякс, проследив мой взгляд. – Я знаю, что ты хочешь сделать.

– И?

– И у нас уже есть раненый, комиссия и долг. Куда тебе ещё?

– Там ребёнок, Млякс.

– Откуда ты знаешь?

– «Тихо, тихо, спит». Так говорят только про детей.

У окошка я присел и постучал по решётке – три раза, медленно, костяшками. Изнутри замерли. Потом женский голос, ровный от усталости до звона:

– Уходите. У нас ничего нет.

– Мне ничего не надо. Я врач... почти врач. У меня есть еда и безопасное место. – Пауза. Я добавил: – И у меня самого руки трясутся, если это важно.

Тишина. Потом другой голос, тонкий:

– Вер, а у дяди правда есть еда?

– Тихо, Сонь...

– У дяди, – честно сказал я, – есть демон, который умеет доставать еду. Звучит плохо, понимаю.

За решёткой посовещались. Лязгнул засов на подвальной двери за углом, и наружу выглянула девушка лет двадцати – тёмный хвост из-под капюшона, спортивная куртка не по размеру поверх маечной тонкости, кухонный топорик в опущенной руке. По тому, как она его держала, было ясно: пользоваться пока не пришлось, но решение принято давно. И ещё было ясно, что до конца света она собирала взгляды, не собираясь их возвращать, – такие лица фотографируют для обложек, а не для пропусков. За её ногу держалась девочка лет шести и смотрела на Млякса круглыми глазами.

– Вера, – сказала девочка шёпотом на весь двор. – Это котик?

– Я не котик, – с достоинством сказал Млякс.

– Котик, – уверенно повторила девочка.

– Я младший распределитель Седьмого... – Млякс встретился с ней глазами, увял и закончил: – Ну, в целом, котик. Специализированный.

Звали её Вера, и девочка была ей не дочерью – сестрой. Это выяснилось с первых слов и сразу объяснило всё: и топорик, и взгляд, и то, как она стояла между нами и Соней, не замечая, что стоит. Слушала она молча, смотрела то на меня, то на Геннадьича – на Геннадьича дольше, и я её понимал: окровавленный мужик с термосом внушает странное, но всё же доверие, – а в конце спросила только:

– Почему вы нас зовёте? Вы нас не знаете.

Я мог бы рассказать про квест, которого не было, или про совесть, которая была, но с людьми, которые двое суток просидели с ребёнком в подвале, работает только правда.

– Потому что мне сказали, что каждый спасённый ест, пьёт и создаёт проблемы. Хочу проверить.

Вера посмотрела на меня ещё секунду. Потом убрала топорик в рюкзак.

– Проблемы будут, – пообещала она.

По дороге к гаражам мы прошли мимо «Продуктов» с выбитой витриной – целых, нетронутых, со стеллажами в глубине, – и я почувствовал, как хозяйственник во мне заскулил в голос. Консервы. Соль. Спички, в конце концов.

– Даже не смотри, – сказала Вера, перехватив мой взгляд. – У нас раненый на плече и ребёнок за руку.

– Две минуты. Один заход...

– В магазинах теперь живут, Артём Ильич. Мы все эти ночи слушали из подвала, кто в них селится. Дойдём до вашей двери – потом хоть весь район собирайте. С сопровождением.

Она была права, и хозяйственник во мне заткнулся, скуля. Я мысленно поставил на «Продуктах» зарубку: вернуться. С дубинкой, сворой и мешками.

В остальном до гаража добрались без приключений, если не считать, что Соня по дороге насчитала «четыре страшных дяди» (три трупа падальщиков и один дорожный знак), а Геннадьич дважды останавливался передохнуть и оба раза делал вид, что осматривает местность. У рыжего контура на гаражной стене все замерли.

– Это дверь, – сказал я. – За ней безопасно. Правда, выглядит там... своеобразно.

– Хуже подвала? – спросила Вера.

– Просторнее.

Порог пискнул на Верином рюкзаке – [Перенос: 5,0 кг, отклонено: 3,2 кг] – и мы втащили остальное в два приёма.

– А люди, значит, целиком проходят, – заметил Геннадьич, оглядываясь на дверь. – Люди больше пяти кило весят.

– Жильцы не груз, – объяснил Млякс. – Жильцы – актив. Активы проносятся без ограничений.

– Тридцать лет живу. Первый раз слышу, что я актив.

– Привыкай. Тебя ещё и амортизировать будут.

Соня прошла последней, держась за Верину руку, увидела зал – рёбра свода, рыжие светильники, изба посреди черноты – и вынесла вердикт, который я бы поставил эпиграфом ко всей этой истории:

– Как у бабушки, только в аду.

Дальше полагалась процедура – Млякс называл её «регистрация», я про себя называл честнее: присяга дому. Я объяснил как есть, без сказок: это место – моё, оно живое, оно считает всех, кто в нём. Жителем становишься добровольно: я касаюсь плеча, объявляю – система записывает. Житель проходит порог свободно, житель под защитой, жителя дом видит. Не хочешь – живи гостем, никто не выгонит, но и прописки нет.

– А выписаться можно? – спросила Вера. Правильный вопрос человека, который уже один раз доверилась двери с надписью «безопасно».

– Можно, – сказал Млякс. – В любой момент, по своему слову. Система рабство не оформляет. У неё на рабство отдельный прейскурант, и это не наш отдел.

– Утешил.

Я коснулся плеча Геннадьича:

– Житель.

[Житель зарегистрирован: Геннадий. 2/20.]

– Почему два? – спросил Геннадьич.

– Первый – я. – Млякс гордо задрал обломанный рог. – Привязанные проходят вне очереди.

Вера подставила плечо молча. Соня – сама, раньше, чем я наклонился: подпрыгнула под ладонь.

– И меня! И рыбку потом! И Федю... а Феди у нас ещё нет, ну неважно, потом!

[Жителей: 4/20.]

[Поздравляем с началом заселения.]

– Двадцать, – Вера посмотрела на цифру, потом на избу. – А если станет двадцать первый?

– Строим вторую избу, – сказал я. – Один дом – двадцать душ. Стратегия у этой системы тупорылая, как табурет, но честная.

Геннадьич обошёл избу кругом, потрогал брус, заглянул в печь, хмыкнул. Потом увидел будку.

– А будка зачем?

– Выпала.

– Понятно, – сказал он так, как будто ему правда было понятно, и это почему-то успокаивало лучше любых объяснений. – Проводки, я так понимаю, нет никакой. А светильники горят. Разберёмся, что у них тут за фаза.

Дальше начался быт – и я в очередной раз убедился, что быт сильнее апокалипсиса. Вера за десять минут провела в избе инвентаризацию, нашла на полке мой натюрморт и молча, одним движением брови, потребовала объяснений по каждому пункту. Ложка вопросов не вызвала. Носок вызвал. Кисть охотника она разглядывала долго, потом спросила:

– Это обязательно держать рядом с кружкой?

– Это образец номер один.

– У меня сестра. Ей шесть.

– Она уже видела, – честно сказал я. Соня в этот момент как раз стояла на лавке и рассматривала кисть с восторгом естествоиспытателя. – И, судя по всему, перенесла лучше нас всех.

– Вер, смотри, у него пальчики складываются!

– Переложу на верхнюю полку, – сдался я.

Потом был ужин, и на ужин пришлось крутить – при всех, потому что скрывать источник еды в одной комнате всё равно не выйдет. Я объяснил как мог: демон выдаёт шарики, в шариках бывает еда. Вера выслушала с лицом человека, который решил откладывать вопросы на мирное время. Геннадьич кивнул: «Автомат с кормами, ясно». Млякс оскорбился на «автомат», но комиссия примирила его с формулировкой.

Первая серая: [Получено: Гирлянда ёлочная, 1 шт. Работает.]

– Мусор, – вздохнул Млякс. – Бывает. Статистика.

– Это не мусор, – строго сказала Соня и забрала гирлянду себе.

Вторая серая: [Возврат: пепел – 20.]

– А это что было?

– Пустышка. Система вернула сдачу. – Млякс развёл лапами. – Скажи спасибо: раньше не возвращала, но у первого пользователя тариф с человеческим лицом.

Третья серая: [Получено: Тушёнка говяжья, 3 банки.] Вот теперь – аплодисменты, переходящие в овацию.

Третью серую я крутить не стал, хотя рука тянулась – я поймал её на полпути к рычагу и вернул в карман. Две банки тушёнки разогрели на печи, ложка была одна на всех, и ели по кругу, передавая, и это было самое цивилизованное, что происходило со мной за последние трое суток. Гирлянду Соня растянула по стене избы, Геннадьич без единого инструмента нашёл, куда её подцепить, и в избе стало похоже на новый год в бомбоубежище. Уютно. Не спрашивайте, как это работает.

За ужином и рассказали друг другу всё по-честному. Я – про портал, Вельфея, капсулы и дверь, которая режет по пять килограммов (Геннадьич уточнил: «А если ногу просунуть?» – и я зауважал его ещё раз: правильный вопрос, я сам два часа об этом думал). Вера – короче всех, ровным голосом, глядя в стол: мать погибла в первую ночь, при них, во дворе – не успела до подвала. Отец на вахте на севере, связи нет. Остались вдвоём с Соней: подвал, банки, топорик. Про топорик она сказала одной фразой: «Решила, что если открою дверь – то первой». Соне сказано, что мама уехала за папой. Соня, судя по глазам, знала правду и берегла сестру от неё. Соня спала у неё на коленях, обняв гирлянду.

А потом я рассказал про долг. Полностью: тысяча, две с половиной, семь суток, Взыскатель, пункт одиннадцатый.

Стало тихо. Геннадьич поставил кружку.

– То есть если не соберёшь, – сказал он, – опишут вот это всё. Вместе с нами.

– Вас не опишут. Имущество – моё. Вы жильцы.

– Жильцы описанного имущества. – Он покачал головой. – Знаешь, я тридцать лет в ЖЭКе. Я видел, как приходят за неплательщиками. Схема одна что у людей, что у чертей, только у чертей, подозреваю, исполнение лучше. Сколько тебе не хватает?

– Тысячи шестьсот. Плюс жить на что-то.

Геннадьич пожевал губами, посмотрел на спящую Соню, на Веру, на гирлянду. Потом сказал:

– Мои четыреста – в дело. Под расписку.

– Геннадьич...

– Под. Расписку. – Он ткнул пальцем в Млякса. – Этот пусть оформит. Как положено: сумма, срок, подписи. Я не благотворитель, я вкладчик. С паем в этой избе.

– Оформлю! – Млякс уже светился. – Долевое участие! Первый раз в жизни оформляю долевое участие в Пристанище, коллеги, это исторический документ!

И тут Пристанище дрогнуло. Не от удара – изнутри, мягко, как вагон, тронувшийся с места. Терминал в дальнем конце зала засветился весь, сверху вниз, и строки пошли одна за другой, крупно, так, что видели все – судя по тому, как Вера прижала к себе Соню, а Геннадьич потянулся к отвёртке:

[Обнаружено: устойчивая группа жильцов.]

[Пользователей: 2. Жителей: 4.]

[Статус объекта повышен: Пристанище Поселение.]

[Название по умолчанию: «Пристанище Ноль».]

[Поздравляем, владелец.]

– О, – сказал Млякс. – Статус растёт. Это хорошо. Это доступ к модулям поселения, к колодцу, к...

Он осёкся. Следующая строка выползла медленнее остальных – как будто система сама не торопилась её показывать:

[Внимание.]

[Объекты статуса «Поселение» подлежат учёту.]

[Запись внесена в Единый реестр Предела.]

Млякс стоял и смотрел на эту строку, и уши его опускались медленно, как флаги.

– Млякс. Что такое Единый реестр Предела?

– Это список, – сказал он тихо. – Всех поселений во всех мирах. Его ведут в канцелярии владык. Его читают владыки.

– Все владыки?

– Все, у кого есть доступ. – Он повернулся ко мне, и жёлтые глаза были совсем круглыми. – Вельфей входит в пятёрку держателей реестра нашего анклава, хозяин. Твоё Пристанище только что само отправило ему открытку с обратным адресом.

Соня – она проснулась от общего молчания, дети всегда просыпаются от молчания – дёрнула сестру за рукав и спросила шёпотом:

– А кто такой Вельфей?

Никто ей не ответил. В тишине потрескивали дрова в печи, мигала ёлочная гирлянда, и тикал у меня в углу зрения счётчик долга: шесть суток, ноль часов, одиннадцать минут.

Найдёт ли нас Вельфей – такого вопроса больше не существовало. Существовал другой, и я гонял его по кругу, глядя на строку реестра: кто постучит в мою дверь первым – владыка или Взыскатель?