Читать книгу "Пристанище Ноль. Первая крутка"

Глава 14

– Хозяин. Не дёргайся. И руку. От дубинки. Убери.

Млякс взлетел мне на плечо одним прыжком, чего не делал с первой ночи, вцепился когтями и шептал в самое ухо – сдувшимся, севшим шёпотом, которого у него не водилось в принципе.

– Это он? За долгом?

– Не знаю.

– Как «не знаю»? Ты демон или где? К вам ко всем хоть раз приходили за долгами.

– Приходили. Но каждый рассказывает разное. Счетовод из нашего Предела клялся, что к нему приходила его покойная бабушка. С квитанцией.

– А на самом деле?

– А никто не проверял. Ты будешь спорить с мёртвой бабушкой, у которой квитанция?

Серая фигура посреди двора всё это слышала – двор маленький, а шёпот у Млякса как у суфлёра в запое – и вежливо ждала, пока мы договорим. От этой вежливости было хуже, чем от любого рыка.

Уведомление про окно самопогашения висело у меня в углу зрения с самого Предела: «сумма набрана, два часа, по истечении прибудет Взыскатель». Эти два часа я потратил не на оплату, а на вывоз из-под Вельфея двадцати тонн корма и ящика судеб в таре – расчёт был простой, как таблица умножения: деньги от ожидания не протухнут, а склад протухнет вместе с нами, если Вельфей проснётся раньше. Так что визитёра я, строго говоря, заказал сам. Осознанно. Я только не заказывал, чтобы он был таким.

Руку с дубинки я убрал. Медленно. А глаза уже работали – сами, без спроса, как всегда работали на вскрытии, опись за описью.

Лица нет. Не «спрятано под капюшоном», а нет как класса: там, где полагается морда, ровная серая плоскость, и свет гирлянды в ней тонул, как в валенке. Ног нет. То есть плащ до земли, и под ним ничего не переминается, не дышит, не держит равновесие. Живое тело всегда чуть врёт позой – переносит вес, готовится, устаёт. Это стояло, как стоит шкаф. Симметрия – вот что было хуже всего. Идеальная, зеркальная, до тошноты. У любого живого левая половина чуть не как правая, эволюция вообще криворукий подрядчик, она всё сдаёт с перекосом. А тут перекоса не было. Совсем.

Это не выросло. Это оформили. По ГОСТу.

– Добрый вечер, – сказало оно.

Голос был ровный, средней высоты и без источника – рта-то нет. Я машинально прикинул, чем он может резонировать без ротовой полости, и мысль пришлось придушить, потому что она уже тянулась к слову «вскрытие».

– Добрый, – сказал я. – Вы по объявлению или по мою душу?

– По вашему счёту. – Портфель качнулся. – Взыскатель. Визит плановый.

«Плановый» прозвучало хуже любой угрозы. Угроза – это личное. А план – это где-то лежит бумага, и в бумаге строка, и в строке я.

Млякс на плече выдохнул – коротко, со стыдным облегчением.

– По счёту, – прошептал он. – По счёту, а не по описи. Хозяин, радуйся. Это по деньгам.

– А бывает не по деньгам?

– Бывает по тому, что ты есть. Вот тогда бабушка с квитанцией – лучший вариант.

Взыскатель поднял портфель и поставил его на воздух. На высоту стола.

И под портфелем оказался стол. Не появился – оказался. Задним числом, будто стоял тут всегда, а я его просто до сих пор не замечал: тёмный, канцелярский, с обтёртой кромкой и круглым следом от чашки, которую с него пили лет двести. Я такие столы знал лично. За такими сидят женщины, от которых зависит твоя жизнь, – в деканате, в собесе, в паспортном. За таким столом тебе не сделают ничего плохого. Тебе просто не сделают ничего. Пока не принесёшь справку, которой не существует.

Он сел. Стул успел подставиться.

– Заём «Первый шаг», – сказал Взыскатель. Лист лёг на стол сам и сам разгладился. – Основной долг две тысячи пятьсот. Начислений нет. Вы в графике. Окно самопогашения истекло. Погашаете?

– Погашаю. Только уточню – а если бы я в окно успел, вы бы не пришли?

– Нет.

– И я бы вас не увидел.

– Нет.

– Жалко, – искренне сказал я. – Вы с точки зрения морфологии – событие года.

Взыскатель помолчал ровно один вдох. Вдохи у него были пустые, для проформы – воздух в них не участвовал. Я считал их машинально, как пульс на осмотре.

– Не понимаю, – сказал он наконец и, кажется, впервые не по регламенту.

– СТОП!

Зузлик. Я про него забыл – а он, оказывается, всё это время стоял у тележки с раскрытой книгой и не цепенел от страха, как я грешным делом решил. Он цепенел от возмущения. И к этой секунде возмущение наконец дозрело до формулировки.

– Движение по счёту объекта без внесения в книгу объекта – это не движение! – Он засеменил к столу, размахивая книгой, как хоругвью. – Это самовольство! Кто вы такой, чтобы проводить списание на моём фонде, не предъявив полномочие держателю учёта?!

Двор замер по-второму разу. Первый раз он замирал от ужаса. Теперь – от зрелища: наш завхоз шёл бодаться с налоговой инспекцией мироздания.

Взыскатель повернул голову. Медленно, как поворачивается башня.

– Держатель учёта объекта. Вы?

– Я! Четыреста лет непрерывного стажа! Объект принят, инвентаризирован, ведётся! Всякое движение фонда – через опись! Основание, номер поручения, форма допуска – или списание ничтожно!

– Ничтожно, – повторил Взыскатель. В ровном голосе что-то шевельнулось. Если бы я не знал, что передо мной функция, я бы сказал – интерес.

– Ничтожно! – с наслаждением подтвердил Зузлик.

– Млякс, – сказал я одними губами. – Что происходит?

– Происходит лучшее, что ты увидишь в жизни, – прошептал Млякс. – Формалист попёр на формалиста. Молчи и смотри. В этой драке выживают только зрители.

Взыскатель открыл портфель – обе застёжки щёлкнули тем самым звуком, от которого в детстве холодело перед родительским собранием, – и выложил лист. Развернул к Зузлику. Подвинул. Тем жестом, каким в окошке разворачивают квитанцию: распишитесь, где галочка.

– Поручение. Номер. Форма допуска. Оттиск. Заверяйте.

Зузлик навис над листом с лицом таможенника, у которого сегодня план по контрабанде. Он читал долго. Он водил когтем. Он поднимал коготь, набирал воздух для торжествующего «ага!» – и опускал коготь, не найдя, за что зацепить своё «ага». С каждой строчкой уши его расправлялись всё безнадёжнее.

– Оформлено... – он выдавливал это из себя, как последнюю пасту из тюбика, – безупречно. – Он выпрямился, потрясённый до основания. – Четыреста лет. Четыреста лет я мечтал найти в документе уполномоченного лица ошибку. Вы... вы специально?

– Я всегда так.

– Это бесчеловечно, – с уважением сказал Зузлик и полез за чернилами.

Пока он заверял, бормоча номера с нежностью, с какой другие читают стихи, снизу, от кромки стола, раздалось:

– А меня ты нарисуешь?

Соня. Разумеется, Соня. Пока взрослые сходили с ума по-взрослому, она подобралась к столу сбоку и теперь разглядывала Взыскателя снизу вверх – тем же деловым взглядом, каким утром оценивала фиолетовый футляр. Ей не было страшно. Ей было по работе.

– Соня, – сказала Вера с крыльца. Одно слово, а внутри целый пакет: и «отойди», и «я рядом», и «топорик со мной».

– Я тихонько, Вер. – Соня даже не обернулась. – Ты какой-то весь одинаковый. У тебя лица нет. Как я тебя рисовать буду, если лица нет?

– У меня есть функция, – сказал Взыскатель.

– А как она выглядит?

Пауза. Настоящая. Не приём из арсенала окошка – растерянность машины, которой за всю службу задавали вопросы только про сроки и проценты.

– Никто не спрашивал, – сказал Взыскатель.

– Ну и ладно. Нарисуйся у меня в голове, а я перерисую. – Соня уселась прямо на утоптанную землю и достала из кармана огрызок серого мелка. – Хорошие мелки я на Кусю извела, так что будешь серым. – Она смерила его взглядом. – Тебе пойдёт. Ты и так серый.

И начала рисовать.

– Кстати, – сказал я Взыскателю, поскольку пауза висела, а молча смотреть, как шестилетка дожимает представителя мироздания по прайсу, у меня не хватало никакого педагогического образования. – Раз у нас вечер выдачи. За мной, кроме долга, ничего не числится? А то я в вашей бухгалтерии человек новый, порядков не знаю.

– Числится. – Оконечность нырнула в портфель. – Незакрытое имущество в мире исхода. Живое. Одна единица. Возвращается при окончательном расчёте.

– Живое? У меня в той жизни из имущества были микроскоп в рассрочку и три диссертации. Из них живой была максимум одна, и то спорно.

Взыскатель достал из портфеля банку.

Литровую. Стеклянную. С продавленной жестяной крышкой в дырочках. Я узнал её раньше, чем разглядел содержимое, потому что дырочки в этой крышке я протыкал сам. Гвоздём. В позапрошлом году, когда образец Ж-22 приехал ко мне с полевой станции именно в этой таре, и до вивария его нужно было в чём-то донести живым. А на боку банки, поверх старого инвентарного номера, была аккуратно приклеена бумажная наклейка «Федя» – та самая, со стенки его клетки. Кто-то там, в разрушенной лаборатории, отклеил бирку и переклеил на тару. Имущество должно ехать с биркой. Опись есть опись.

В банке сидел Федя.

Сонорская жаба, образец Ж-22. Бурый, мокрый, недовольный переездом. Он сидел в банке, полной чужого межмирового воздуха, и смотрел на меня сквозь стекло тем самым взглядом – взглядом существа, которое давно разочаровалось в человечестве, но во мне разочаровалось особенно и лично.

– Федя, – сказал я.

Федя моргнул с видом «а кто же ещё, скотина».

– Единица привязана к вам служебной пометкой, – сказал Взыскатель. – Мир не любит незакрытых обязательств. Он их доносит до места. Распишитесь в получении.

– Я обещал его вскрыть, – честно сказал я, принимая банку. – Последнее, что он от меня слышал: «ты следующий».

– Значит, обязательство не закрыто. Тем более возвращается.

Стекло было тёплым – не Федя тёплый, стекло, нагретое переходом. Федя завозился и квакнул. И вот тут я чуть не выронил банку – не от неожиданности, от восторга. Квак вышел ниже положенного сонорской жабе на добрую октаву, с раздвоенным призвуком, будто в горле у Феди завёлся второй, маленький и глубоко обиженный Федя. Час в межмировом воздухе. Час в среде, для которой земная биохимия – вольная интерпретация. Что у него теперь в кожных железах, я не знал, и от этого незнания у меня зудели руки.

– Хозяин смотрит на жабу тем лицом, – доложил Млякс с плеча.

– Каким?

– С которого всё начинается.

– Я просто наблюдаю.

– Ты голубя тоже «просто наблюдал». Где теперь голубь?

– Голубь жив. Меня всосало раньше. Это, к твоему сведению, единственное вскрытие в моей карьере, которое сорвал лично бог, – и я до сих пор не решил, засчитывать его как неудачу или как рецензию.

– В опись внесу «намерение сохранено», – отозвался Зузлик, не поднимая головы от книги.

– Жаба некрасивая, – сообщила Соня снизу, не отрываясь от рисунка. – Но пусть живёт. Куся тоже некрасивая, а живёт.

Взыскатель развернул ко мне лист с долгом и подвинул. Рядом сама собой возникла ложечка с чернилами.

– Погашаете?

Две тысячи пятьсот. Чёрным по серому. У меня на балансе – четыре четыреста сорок восемь, заработанные за одну ночь погрузочно-разгрузочного грабежа. Одно касание – и чисто.

Рука пошла к листу и на полпути притормозила. Потому что внутри проснулись двое.

Первым завозился хомяк – мелкий, хозяйственный: «две пятьсот – это полсклада. Это реактивы. Это инкубатор. Это лаборатория на три месяца раньше. Собери. Отложи. Пригодится». Следом подняла голову жаба – та, что не хомяк, та вообще ничего не предлагает, она просто садится на кассу всем своим холодным весом и не даёт расстаться. Я стоял с живой жабой в левой руке и с внутренней на балансе, и внутренняя была тяжелее.

Голоса у обоих были мои собственные, лекторские, и логика безупречная, как поручение в портфеле. Только я эту логику знал в лицо – ею у нас на кафедре обосновывали всё, от невозвращённого спирта до чужих грантов.

– Подвиньтесь, – сказал я обоим и вдавил оттиск.

[Списано: пепел – 2500.][Заём «Первый шаг» погашен. Обязательство закрыто.][Баланс: 1948.]

Жаба внутри разочарованно ушла на дно, хомяк засопел в спячку до следующей кассы. А в груди стало легче, чем было с полной кассой, – и вот это, между прочим, с точки зрения биохимии полная ерунда. Значит, работало что-то не из биохимии.

Взыскатель смотрел на списание. Потом на меня. Потом занёс в свой лист три коротких слова – я не читал его букв, но ритм видел: слово. Слово. Слово.

– «Платит», – прочитал он вслух, ровно. – «Быстро». «Странно».

– Это теперь моя характеристика?

– Это примета. Набравшие сумму тянут. Торгуются. Прячутся. Платят частями. Вы заплатили сразу и целиком. Вы отличимы.

– Отличим от кого?

– От всех.

– Слушайте, – сказал я, – у меня научная просьба. Можно я вас потрогаю? Один палец, тыльной стороной, чисто термометрия. Мне для картины мира надо знать, какая у бюрократии температура.

– Нет, – сказал Взыскатель и достал последний лист. – Расписка о закрытии. Два экземпляра. Подпишите оба.

Я взял ложечку и стал читать. Читал я внимательно – то самое внимание, которое у меня включается на реактивах с черепом на этикетке, – и на середине зацепился. Внизу, шрифтом того сорта, каким печатают состав на колбасе, чтобы никто никогда:

«Сведения о закрытии обязательства и об исполнителе предоставляются заинтересованным лицам по регламенту.»

– Заинтересованным лицам, – сказал я. – Это кому?

– Заинтересованным.

– А поимённо?

– По регламенту.

Я посмотрел на плоскость, где полагалось быть лицу. Плоскость не выражала ничего с большим профессионализмом.

– То есть где-то есть лица. Им интересен я. И эта строчка не спрашивает моего согласия – она меня уведомляет.

– Она стандартная. Её никто не читает.

– А я прочёл.

– Да, – сказал Взыскатель. – Это тоже занесено.

Я подписал. Оба экземпляра. Не потому что понравилось – потому что альтернатива называлась «висящий долг», а с висящим долгом ко мне ходили бы и дальше, и не факт, что следующий гость приходил бы с портфелем и мебелью. Взыскатель забрал свой экземпляр, и в ту секунду, пока крышка портфеля стояла открытой, я увидел внутрь.

Дна не было. Листы уходили вниз, в темноту, слоями – чужие расписки, чужие имена, обязательства целого мира в одном коричневом портфеле. Моя легла сверху. Ещё тёплая.

Он встал. Стул исчез, не прощаясь. Стол задержался на полсекунды – и растворился, оставив от себя только память о круглом следе от чашки.

– Долг закрыт. До следующего счёта.

– Следующего не будет.

– Он всегда есть, – сказал Взыскатель ровно, как говорят «после зимы весна», и воздух вокруг него начал редеть.

Он не уходил – он убывал. Как лужа на солнце, с краёв к середине. И когда от него осталась одна полупрозрачная вертикаль, Соня вскочила с земли и развернула к нему листок.

– Смотри! Похоже?

На листке серым мелком было выведено прямое пятно без лица. С портфелем. А от пятна во все стороны разбегались тонкие линии – к домику, к столбикам цифр, к маленькой фигурке в халате, ко всему двору разом. Паутина. В центре паутины сидело то, у чего нет лица, но есть функция. Она не существо нарисовала. Она нарисовала, как оно устроено.

Вертикаль задержалась на рисунке. На долю секунды дольше, чем задержалась бы машина.

– Похоже, – сказал Взыскатель почти без голоса. – Сохраните.

И его не стало.

Двор выдохнул хором. Гирлянда качнулась от сквозняка, которого не было. Из кузова у ворот высунулась заспанная голова Геннадьича, оглядела двор, стол не обнаружила и исчезла обратно со словами «опять без меня всё интересное». Человек проспал единственное существо во вселенной, которое смогло бы восстановить ему трудовую книжку.

Я стоял с банкой в руках. Левая ладонь дрожала – мелко, ровно, три-четыре герца. Надпочечники отработали в долг и теперь выставляли счёт, всё как у людей. Пока я держал лицо и читал мелкий шрифт, туловище честно тряслось. Сорок пять лет разума, три диплома – а самый умный орган во мне по-прежнему тот, который трясётся.

– Млякс. По шкале от «носок» до «армия демонов» – что это сейчас было?

Млякс подумал. Уже нехорошо: обычно он не думает, обычно он сразу орёт.

– «Вежливо», – сказал он. – Это выше армии. Армию хотя бы видно, когда она идёт.

– Вписываю, – объявил Зузлик, склонившись над книгой. – «Визит должностного лица. Списание две тысячи пятьсот. Заверено». – Коготь завис. – В графу «посетитель» кого писать? Имя не назвал.

– Пиши «предъявитель безупречного поручения».

– Так и запишу, – сказал Зузлик с чувством. – Пусть завидуют.

Он вывел строку, поставил точку, отнял коготь.

И книга дописала сама.

Ниже его записи, тем же почерком, с тем же нажимом, поехали буквы – аккуратные, канцелярские, без пера и без руки:

«Строка закрыта. Строк открыто: замечено.»

Зузлик отдёрнул лапу, как от плиты. Потрогал страницу когтем – и отдёрнул снова: страница была тёплой. Четыреста лет человек – ну, кладовщик – вёл эту книгу, и книга впервые ответила.

– Хозяин, – тихо сказал Млякс. Он сидел у меня на плече и смотрел на банку, на рисунок, на самопишущую строку – по очереди, как считают дыры в лодке. – Знаешь, что он унёс?

– Две пятьсот.

– Две пятьсот он забрал. А унёс – тебя. Тёплой строчкой в портфель без дна. Ты теперь лежишь там, среди чужих имён, и тебя читают лица. Заинтересованные.

– То есть я теперь у кого-то в описи. Как ложка.

– Как ложка, – согласился Млякс. – Только ложку хоть понятно, зачем берут.

Я обвёл взглядом двор. Ящики рядами. Двадцать тонн корма. Два фиолетовых футляра. Касса склада, вскрытая мной этой же ночью. Всё ворованное, всё в открытую, под гирляндой – руку протяни. Взыскатель прошёл мимо этого в двух шагах. Дважды. И не спросил ни-че-го. Ни про капсулы. Ни про футляры. Ни откуда у должника с займом «Первый шаг» за одну ночь вырос во дворе чужой фонд.

Он пришёл за своей строкой. Склад в его строку не входил.

Значит, у склада – своя строка. В другом портфеле. У кого-то, кто пока молчал.

Терминал мигнул:

[Стоянка: точка приписки.]

Дом дошёл до своей координаты и встал – дверь снова смотрела в гаражную стену, в мой вымерший Подольск, где за все эти дни никто ни разу не подошёл к ней с той стороны. Некому там подходить. Мы это проверяли.

И в дверь постучали.

Три раза. Ровно. Костяшкой. Без спешки – так стучат не «пустите», так стучат «открывайте, я знаю, что вы дома».

Федя заткнулся на полукваке. Зузлик медленно поднял голову от книги. А терминал, выждав секунду, будто сам себе не поверил, вывел одну строку:

[Гость. Приглашения нет.]