Читать книгу "Пристанище Ноль. Первая крутка"

Глава 7

– НЕ СОГЛАШАЙСЯ! – заорал Млякс раньше, чем я дочитал первую строку.

– Я ещё даже не понял, на что.

– Вот именно поэтому!

Строки висели над терминалом – появились через час после того, как реестр Предела получил открытку с нашим адресом. Система выдержала паузу, как хороший коммивояжёр, дала осознать проблему – и постучалась с решением:

[Уведомление для владельца поселения.]

[Ваши данные внесены в открытые реестры. Уровень внимания к вам: повышен.]

[Рекомендация: соответствуйте вниманию.]

[Персональное предложение: Испытание первого класса.]

[Класс: Создатель существ.]

[Стоимость входа: 400 пепла.]

[Награда: определяется результатом.]

[Время прохождения: 10 часов. Время снаружи: 10 минут.]

– Так, – сказал я. – По порядку. Что такое испытание?

– Данж, – мрачно сказал Млякс. – Отдельный карман пространства с задачей внутри. Зашёл, выполнил, вышел. Или зашёл и не вышел, тогда награда не положена, зато положено место в статистике.

– А «класс»?

– Специальность. Официальная, системная. Класс открывает ветку: свои предложения, свои инструменты, свои испытания дальше. У людей классов не было никогда, потому что у людей и системы не было никогда. – Он забегал по столу. – Хозяин, это опять оно. Витрина под клиента. Она знает, что ты за существо, и вешает перед тобой именно ту морковку, за которой ты полезешь в любую дыру. «Создатель существ»! Она же тебе даже название подобрала по мечте!

– Название хорошее, – сказал я честно.

– ВОТ ИМЕННО!

Совет был короткий. Вера сказала «а если это ловушка» – и сама же ответила: «хотя у них всё ловушка, вопрос цены». Геннадьич спросил, что за десять минут может случиться с поселением, получил ответ «ничего, что не решат засов и две монтировки» и кивнул. Млякс поднял единственный процедурный вопрос:

– Кто выдаёт награду, хозяин? Чья касса?

– А это важно?

– Это всегда самое важное. Испытания первого класса – старьё, их не проводили... – он пошевелил ушами, вспоминая, – очень давно. Если касса живая – значит, кто-то её заново открыл. Под вас.

Мы все помолчали. Слово «под вас» повисело в воздухе и никуда не делось.

– Четыреста пепла, – сказал я. – Десять минут снаружи. Постоянная специальность и награда по результату. Если за мной смотрят – я предпочту, чтобы смотрели на вооружённого. Плачу.

[Оплата принята.]

[Сопровождающий назначен.]

[Испытание начнётся через: 00:01:00.]

– Сопровождающий? – успел спросить я, и воздух рядом с терминалом сложился в демона.

Небольшого, аккуратного, в сером форменном балахоне с эмблемой, которую я не знал, а Млякс, судя по звуку, знал: за моей спиной раздался звук, каким счёты падают со стола. Демон был немолодой – это читалось не по коже, а по манере: он стоял так, как стоят те, кому некуда торопиться уже пару тысяч лет. В лапах – планшет из кости.

– Экзаменатор, – представился он голосом усталого лектора. – Отдел испытаний. Испытуемый – вы? – Он посмотрел на меня, потом в планшет. – Ильин. Первый пользователь. Так-так. Наслышаны. Это вы дверью охотника?

– Регламентом.

– Коллеги оценили. – Он сделал пометку. – Правила простые. Внутри – полигон: лаборатория коллеги Зурршвана. Коллега Зурршван... – он сверился с планшетом, – да, с тремя «р», вечно путаю... был создателем существ. Давно. Полигон собран из его наследия. Ваша задача: войти, выжить, дойти до сердца лаборатории и выйти через выходную арку. Время: десять часов внутренних. Убивать обитателей можно. Договариваться можно. Убегать можно и рекомендуется. Вопросы?

– Что значит «был»?

– Хороший вопрос, – одобрил экзаменатор. – За него полагался бы балл, если бы начисление уже шло. Съеден. Собственными созданиями. Это, к слову, профессиональный финал восьми создателей из десяти, о чём вам как претенденту на класс полагается знать до входа. Ещё вопросы?

– Сопровождение – это вы?

– Я наблюдаю и фиксирую. Не помогаю, не мешаю, не спасаю. Считайте меня... – он поискал слово, – комиссией.

– О, – сказал я. – С комиссиями у меня богатый опыт.

– Наслышаны, – повторил экзаменатор, и мне показалось, что под форменным капюшоном что-то дрогнуло в сторону улыбки.

– Десять минут, – сказала Вера. Она стояла у избы, скрестив руки, и смотрела на меня так, что становилось ясно: секундомер уже запущен. – Я засеку. На одиннадцатой начну ломать терминал.

– Терминал не виноват.

– Вот и возвращайся вовремя, чтобы мы это не проверяли.

– Дядь Артём! – Соня высунулась из-за Вериной ноги. – А если там будут котики – не бей их! Может, они просто голодные!

– Там будут химеры, Сонь.

– Ну я и говорю.

– Испытание начинается, – сказал экзаменатор.

Мир сложился, как складывается лист бумаги, – и развернулся другим помещением.

Лаборатория Зурршвана была... Знаете, я двадцать лет прожил в лабораториях и думал, что видел всякое: виварии на триста клеток, криохранилища, операционные с наследственным запахом. Это было другое. Зал уходил вверх на десятки метров, и весь его объём занимали ёмкости – стеклянные, костяные, перепончатые, от колбы до цистерны размером с автобус. В части из них что-то плавало. В части – что-то плавало и смотрело. Между ёмкостями шли мостки, столы, инструментальные стойки, и всё это заросло тем особым лабораторным хаосом, по которому сразу видно: хозяин умер внезапно и не прибрался.

[Испытание первого класса: «Наследие создателя».]

[Задача: достигнуть сердца лаборатории. Выйти живым.]

[Время: 10:00:00.]

[Совет: создатель познаётся не по тому, что он создал. По тому, что он понял.]

Первые полчаса я не шёл к сердцу лаборатории. Первые полчаса я читал.

Потому что на столах лежали журналы. Рабочие журналы Зурршвана – на демоническом, но со схемами, а схемы интернациональны: сочленения, узлы, кровотоки, точки сборки. Я стоял над чужими чертежами чужих существ и чувствовал то, что не с чем сравнить: я двадцать лет считал себя одиноким сумасшедшим, а у меня, оказывается, были коллеги. Тысячи лет назад. С тремя «р».

– Испытуемый, – напомнил экзаменатор от дверей. – Время идёт.

– Время – расход, – сказал я, не отрываясь. – Информация – актив.

Он сделал пометку. Длинную.

Обитатели полигона начали проявляться на втором часу, и это были они – химеры Зурршвана, точнее, их одичавшие потомки: существа, собранные из логики и кошмара в разных пропорциях. Первую я встретил на мостках: шестиногое, с панцирем краба и головой, в которой угадывался волк, если волка проектировал комитет. Она шла на меня боком, по-крабьи, и я успел заметить главное – шов. Настоящий сборочный шов по панцирю, след старой операции: тварь была не рождена, а собрана, и собрана вот здесь.

Дальше я делал то, что делал всю жизнь, только быстрее и с более высокими ставками: смотрел, понимал, использовал.

Крабоволк атаковал клешнёй – правой, всегда правой, потому что левая была установлена позже и хуже иннервирована (шов грубее, движение с запаздыванием на четверть секунды). Я ушёл влево, под слепую сторону, и столкнул на него инструментальную стойку. Пока он выбирался – ушёл.

Тварь-фильтратор в затопленном ярусе ловила движение по волне. Я шёл, толкая перед собой пустую колбу на верёвке из жгута: колба рябила воду в трёх метрах впереди меня, и фильтратор бил по колбе. Четыре раза.

– Испытуемый, – не выдержал экзаменатор на четвёртом. – Вам не совестно?

– Перед кем?

– Перед ним. Он же старается.

– Я оставлю ему колбу. Будет игрушка.

– Отмечаю: «гуманность, нестандартная». – Скрип пера. – Или «жадность к собственным конечностям, стандартная». Формулировку выберу позже.

На пятый удар мне стало фильтратора почти жалко. Колбу я действительно оставил.

– Вопрос, – сказал я, отдышавшись за стеллажом. – Эти существа тысячи лет живут в замкнутом кармане. Чем они питаются?

– Полигон самодостаточен, – ответил экзаменатор. – Нижние ярусы производят биомассу, верхние её потребляют. Замкнутый цикл.

– То есть Зурршван построил экосистему. Искусственную. Устойчивую. На тысячи лет.

– Вас это восхищает?

– Меня это оскорбляет. У меня дома аквариум цвёл за две недели.

Стая мелочи – рой сшитых из крыс и чего-то летучего комков – жила по принципу муравейника: матка в гнезде, рой глуп без неё. Гнездо висело над мостками, у самого прохода. Я не полез в бой. Я нашёл в журналах Зурршвана страницу про эту стаю – он гордился, подчёркивал: «рой предан матке абсолютно» – и понял, что абсолютная преданность значит абсолютную предсказуемость. Маткой оказался комок размером с подушку, неповоротливый и вечно голодный. Я скормил ему пойманного на мостках слизня размером с ботинок, и пока матка ела, рой висел неподвижно, как выключенный. Я прошёл под ним пешком. Медленно. С достоинством. Насколько оно бывает у человека, который на цыпочках идёт под тонной сшитых крыс.

– Отмечаю, – сказал экзаменатор за спиной (он перемещался за мной без шагов и без стеснения), – что испытуемый за четыре часа не вступил ни в один прямой бой.

– А должен?

– Обычно вступают. Обычно к этому моменту уже теряют конечность. У вас нестандартный профиль прохождения.

– Запишите: «жадный». Конечности у меня в единственном комплекте.

Сердце лаборатории ждало на нижнем ярусе, и там шутки кончились.

Это был инкубационный зал: круглый, тёплый, с одной-единственной действующей цистерной в центре – она светилась изнутри мягким янтарным, и в ней, свернувшись, висело существо. Незаконченное. Я видел это по всему: по открытому сборочному шву вдоль хребта, по неподключённой второй паре конечностей, по тому, как оно висело – не как живое и не как мёртвое, а как проект, поставленный на паузу. Зурршвана съели раньше, чем он закончил последнюю работу.

А между мной и цистерной, на тёплом полу, лежал страж.

Он был лучшим, что создал Зурршван, – это тоже читалось сразу: ни одного грубого шва, ни одной комитетской нелепости. Хищник размером с лошадь, собранный из кошачьего, змеиного и чего-то, для чего у меня не было слова, – и он не спал. Он ждал меня с самого входа, я понял это по глазам: единственное существо полигона, которое смотрело не на еду. На конкурента.

[До конца испытания: 3:12:44.]

Три часа. Я сел на безопасной дистанции – страж не двинулся – и стал думать.

Бой исключался: эта тварь была быстрее, тяжелее и, судя по посадке головы, умнее минимум половины моего диссертационного совета. Обмануть колбой – смешно. Обойти – зал круглый, страж в центре, у цистерны, и с места не сойдёт: он охранял. Вот оно, ключевое, вертелось рядом, и я его наконец поймал: охранял. Не территорию. Не еду. Он лежал мордой к цистерне, спиной ко входу – неправильно для охраны от вторжения и единственно правильно для охраны... кладки. Он охранял незаконченного. Последнее дитя создателя. Своего младшего брата.

«Создатель познаётся не по тому, что он создал. По тому, что он понял».

Я встал, поднял пустые руки и пошёл – не к цистерне. К стене зала, где среди хлама лежал инструментальный стол Зурршвана: зажимы, шовный материал, банки с гелем, всё пересохшее, но узнаваемое до слёз. Страж поднял голову и вёл меня взглядом. Я двигался медленно, по дуге, не сокращая дистанцию до цистерны ни на метр, – и вслух, спокойно, как разговаривают с крупными недоверчивыми животными, объяснял:

– Шов у него открыт. Видишь? Он не спит, он не растёт – он сохнет. Пауза без консервации – это не пауза, это медленная смерть, у тебя на глазах, годами. Ты это знаешь. Ты потому и лежишь тут... сколько? Ты же чувствуешь, что он остывает.

Страж смотрел. Я взял со стола банку с гелем – окаменевшим, но на дне, под коркой, ещё живым, – зажимы, шовную нить.

– Я не могу его закончить. Я не Зурршван, я даже журналы его читаю через пень-колоду. Но законсервировать открытый шов и подключить вторую помпу – могу. Это четыре часа работы... у меня три. Значит, сделаю за три. А ты можешь меня съесть – до, после или вместо. Предлагаю «после»: до – нелогично, вместо – обидно.

И я пошёл к цистерне. Прямо. Мимо него.

Не буду врать, что не боялся: я шёл и слышал собственный пульс в зубах. Страж поднялся – текуче, беззвучно, лошадь кошачьей сборки, – и пошёл рядом. В метре. Голова на уровне моей головы. До самой цистерны, и когда я положил руки на тёплое стекло, он сел напротив и стал смотреть, как я работаю.

Три часа я делал самую странную операцию своей жизни: консервация незаконченного существа неизвестной анатомии по чужим журналам под надзором химеры, которая при первой ошибке съела бы меня без пережёвывания.

– Зажим соскальзывает, – комментировал я вслух, потому что молчать было страшнее. – Гель окаменел по краю... так, подрезаем... Страж, не дыши мне в затылок, у тебя дыхание влажное, а тут стерильность. Условная. Очень условная стерильность.

Страж отодвинулся на полголовы. Клянусь – на полголовы.

– Испытуемый разговаривает с химерой, – фиксировал экзаменатор.

– Испытуемый разговаривает с ассистентом. Привыкайте, это надолго... Шов пошёл. Нить держит. Зурршван, коллега, у тебя гениальная нить, я такую композицию даже не... ладно, потом. Помпа. Где у тебя вторая помпа, где-где, вот она. Контакт первый... не пошла. Контакт второй... не пошла. Так. Страж. Не смотри так, все помпы запускаются с третьего раза, это закон лабораторий, он старше твоего создателя.

Экзаменатор стоял поодаль и писал, писал, писал.

Шов я закрыл на последних минутах. Помпа запустилась с третьей попытки – толкнула, зашелестела, и по цистерне пошла волна, а по незаконченному телу внутри – медленная сытая судорога, какая бывает у спящего, которого наконец укрыли. Страж издал звук. Не рык – ниже, глубже, вроде того, каким большие собаки встречают хозяина.

[Задача выполнена: сердце лаборатории достигнуто.]

[Дополнительное условие исполнено: наследие сохранено.]

[Результат: с отличием.]

– С отличием, – повторил экзаменатор. Впервые за десять часов в его голосе было что-то, кроме усталости. – Я принимаю испытания второго класса четыреста лет, испытуемый. Первого – сегодня впервые: их не заказывали со времён... неважно. Так вот, к вашему сведению: «с отличием» здесь не оценка скорости. Это оценка понимания. Вы поняли, что охранял страж. До вас на этом полигоне – по архиву – понимали двое.

– А остальные?

– Остальные дрались. – Он захлопнул планшет. – Награда, испытуемый. Стойте ровно, будет странно.

Странно – было. В меня как будто влили стакан горячего янтарного света – того самого, которым светилась цистерна: тепло прошло от затылка до пяток, кости на секунду стали слышимыми, каждая своя, по имени, – и осело.

[Класс получен: СОЗДАТЕЛЬ СУЩЕСТВ (первая ступень).]

[Навык класса: РАСЩЕПЛЕНИЕ.]

[Касание: разъять связь в структуре живого – сочленение, шов, узел.]

[Ограничения: контакт ладонью; одна связь за касание; откат по глубине цели.]

[Внимание: навык работает в обе стороны опыта – чем лучше вы знаете существо, тем глубже расщепление.]

[Улучшение носителя: выносливость, скорость восстановления, плотность тканей – повышены.]

[Внешние изменения: отсутствуют.]

И последней строкой, отдельно, помедлив:

[Первая ступень пути: РАЗОБРАТЬ.]

[Вторая ступень: ИЗУЧИТЬ.]

[Третья: СОЗДАТЬ.]

[Удачи, коллега.]

«Коллега». Система никогда не говорила «коллега». Я стоял в тающем зале – полигон сворачивался, как лист, страж у цистерны провожал меня своим низким собачьим звуком, – и у меня было десять часов усталости, новый класс, гудящее чужой силой тело и вопрос, который я забрал с собой наружу, где прошло всего десять минут:

если испытания первого класса не заказывали «со времён неважно» – кто заказал моё, и почему последняя строка звучала так, будто меня ждали?

Глава 8

– ДЕВЯТЬ МИНУТ СОРОК! – Вера стояла над секундомером Геннадьича, когда воздух выплюнул меня обратно к терминалу. – Ты почти опоздал!

– Я успел.

– Ты ПОЧТИ опоздал.

– В нашей семье, – сказал Млякс, свисая с печи, – стакан всегда наполовину пуст, зато никто не умирает от неожиданности... ХОЗЯИН! – Он разглядел меня и скатился вниз. – Ты светишься!

Я не светился – это снаружи не было видно вообще ничего, система своё слово держала: никаких внешних изменений. Но Млякс был привязан ко мне тоньше, чем зрение, и чувствовал то, что чувствовал я: тело гудело. Не больно – плотно. Как будто все эти годы я ходил в ботинках на два размера больше, а теперь мне выдали мои.

– Ну?! – Соня подпрыгивала. – Что там было?! Десять часов же! Ты ел? Ты спал? Ты дрался?!

– По порядку. Было – лаборатория. Ел – нет. Спал – нет. Дрался – тоже нет.

– КАК не дрался?! Десять часов!

– Наука, Соня, это в основном не драться. Наука – это смотреть и понимать. Драться – это когда наука не успела.

Рассказ занял полчаса, и это были лучшие полчаса моей лекторской карьеры: такой тишины в аудитории я не добивался никогда. На «съеден собственными созданиями» Вера прижала кулак к губам. На страже у цистерны Соня влезла на лавку с ногами и сказала «я же говорила про котиков». На «с отличием» Геннадьич крякнул и посмотрел на меня, как смотрят на удачно проведённую проводку.

– А этот, – Вера кивнула в пространство, – экзаменатор твой. Он что, так и ходил за тобой десять часов и записывал?

– Так и ходил.

– И ты работал под надзором комиссии. Десять часов. Молча терпел.

– Почему молча? Я комментировал.

– Бедная комиссия, – с чувством сказала Вера, и я почему-то решил не уточнять, кого она жалеет.

– Покажи, – потребовала Соня, когда я дошёл до навыка. – Ну хоть на чём-нибудь!

– Не на чем. Расщепление работает по живой структуре, а живых структур, которые не жалко...

– Туша! – хором сказали Соня и Млякс.

Туша охотника ещё лежала у гаражей – осыпалась третьи сутки, серая, наполовину ушедшая в пепел. Мы вышли всем поселением, как на открытие памятника. Я присел, положил ладонь на плечевой узел – тот самый, с двойным локтем, который я успел изучить до последней связки, пока препарировал кисть.

– Внимание. Первое контролируемое применение.

– Дядь Артём, а можно поближе?

– Соня, за Веру. Все – за Веру.

– А Вера за кого?

– А Вера за всех, – сказала Вера и переставила Соню за свою спину за шкирку, как котёнка. Соня немедленно высунулась с другой стороны. – Работай, Ильич, публика заждалась. У меня каша на плите.

Мысль оказалась похожа на диагноз: не «сломать», а «вот здесь связь, и она лишняя». Под ладонью тихо, сухо щёлкнуло. И плечевой узел охотника разошёлся.

Не оторвался. Не сломался. Разъялся – по слоям, как разбирают часы. Сустав отдельно. Тяжи отдельно. Панцирная накладка отдельно. Аккуратными деталями, хоть в коробку складывай.

[Расщепление: применено.]

[Цель изучена ранее: глубина – полная.]

[Получено: сустав охотника (компонент), тяж силовой (компонент), пластина панцирная (компонент).]

[Начисление за заготовку: пепел – 11.]

А потом меня качнуло.

Не сильно – как после сдачи крови: пол на секунду стал дальше, в ушах прошумело, и под ложечкой образовалась гулкая пустота. Млякс успел подставить плечо, Вера успела сказать «я же говорила», хотя ничего такого не говорила.

[Откат навыка: глубина полная.]

[Восстановление: 00:40:00.]

[Совет: не расщепляйте то, чего не понимаете, – откат считает не массу, а невежество.]

– Вот и цена, – сказал я, отдышавшись. – Полная глубина – сорок минут отката и самочувствие студента после первой донорской. Это по изученной цели. По неизученной, надо полагать...

– По неизученной, – сказал Млякс, – тебя сложит пополам, и хорошо, если только тебя. Читай мелкий шрифт, хозяин: «откат считает невежество». Это не оружие, это экзамен с рукоприкладством. Каждый раз.

– Стеклянная пушка, – перевёл я на язык моей юности.

– Не знаю, что такое пушка из стекла, но звучит как ты. Хрупко и громко.

Тишина уже прошла, и Геннадьич сказал с чувством:

– Это ж какой инструмент. Это ж не ломать – это ДЕМОНТАЖ.

– Это, – поправил Млякс, и голос у него дрожал от восторга, – расходная опись с одного касания. Артём Ильич. Вы теперь ходячая приёмка вторсырья.

– Я теперь создатель существ. Первая ступень.

– Я и говорю. Приёмка.

Млякс попробовал сустав на зуб, заявил, что «компонентная база – это будущее», и потребовал завести под компоненты отдельный стеллаж. Стеллаж завели. На полке рядом с образцом 1 появились образцы два, три и четыре, и моя коллекция впервые начала выглядеть не как натюрморт сумасшедшего, а как начало склада будущей лаборатории.

А после обеда мы пошли за продуктами. В «Продукты».

Зарубка, поставленная в день спасения Геннадьича, дождалась своего: магазин на углу, целая витрина вглубь, и Верино «в магазинах теперь живут» в качестве вводной по технике безопасности. Шли боевым порядком: я с дубинкой и новым телом, Геннадьич с ломом и пустой тачкой из гаражей, Вера с топориком (оставить её дома не вышло – «я все эти ночи слушала из подвала, кто там живёт, я имею право посмотреть ему в морду»), Млякс на моём плече. Тачка была ключевым участником операции: лимит переноса через порог – пять кило за цикл, но до порога добычу кто-то должен довезти.

– Порядок такой, – сказал я у витрины. – Первым не вхожу я. Первым входит наука.

Наука – то есть загонный свисток, в который я дунул через разбитую витрину, – дала результат немедленно: в глубине зашуршало, зашипело, и наружу, злобно вереща, вылетели две мелкие твари вроде голых хорьков и падальщик-подросток. Свистка они не выносили физически.

– Мои! – Вера шагнула вперёд, и хорьки кончились. Оба. Топорик комментариев не требует.

Падальщика я, каюсь, расщепил. Ладонь на загривок в прыжке – тело после испытания успевало туда, куда раньше не успевало и подумать, – щёлк. Тварь разошлась на детали прямо в воздухе и осыпала меня пеплом. Пепел набился за шиворот и в левое ухо. Слава, как обычно, приходила вместе с необходимостью вытряхивать одежду.

– [Пепел – 9. Компоненты – 3], – прочитал Млякс. – Хозяин, с тебя причитается: ты только что изобрёл самообслуживание.

Внутри магазин был печален, но щедр: то, что не сожрали хорьки и время, лежало на стеллажах и ждало.

– Крупа! – Геннадьич светил фонарём вдоль ряда. – Гречка, рис... овсянка, кому надо овсянку?

– Всё надо, – отрезала Вера. – Овсянка – это завтрак двадцати человек четыре раза.

– Макароны крысиные.

– Целые пачки есть?

– Есть штук двадцать.

– Берём целые. Геннадьич, тачку сюда!

Геннадьич вкатил тачку через пролом с грацией ледокола. Полки он читал по-своему: постучал по банке сгущёнки, послушал, кивнул сам себе – «полная, живая» – и дальше стучал по каждой, сортируя на слух быстрее, чем я читал этикетки. Тридцать лет аварийки не пропьёшь.

Мы работали два часа, как бригада на разгрузке: консервы, крупы, соль, сахар, спички, свечи, бытовая химия – Вера гоняла нас по списку, который держала в голове, и список этот был составлен человеком, который в подвале пересчитывал последние банки на голодные дни.

– Тушёнку всю. Сгущёнку всю. Макароны – только в целых пачках, крысиные не берём... Артём Ильич, положи шоколад.

– Это стратегический запас глюкозы.

– Это пять кило веса. У нас лимит и очередь на порог. Положи... одну плитку возьми. Соне.

– А тебе?

Она посмотрела на меня поверх стеллажа. В магазине было полутемно, пыльно, пахло прошлой жизнью, и глаза у неё в этом полумраке были очень тёмные и очень весёлые.

– А мне, – сказала она, – принесёшь в следующий раз. Отдельно. Будет повод.

Я стоял с плиткой в руке дольше, чем требует грузоподъёмность. Млякс на плече издал тихий звук, который у него означал «я всё видел и буду это использовать».

Уже на выходе – не спрашивайте зачем, руки сами – я пробил одну банку тушёнки через мёртвый сканер на кассе. Сканер не пикнул. Я положил на кассу горсть пепла, которого там никто никогда не найдёт.

– Ты только что заплатил призраку магазина, – прокомментировал Млякс.

– Я закрыл гештальт цивилизации.

– Вы, люди, удивительные. Конец света, а вы чеки пробиваете.

Обратно тачка сделала четыре рейса, порог отработал тридцать циклов. Очередь у двери выглядела сюрреалистично. Подавал Геннадьич – по пять кило, на глаз, без весов, и порог ни разу не срезал ни грамма: у аварийщика рука – сама себе безмен. Он один раз ошибся на банке горошка, крякнул, забрал банку назад и больше об этом в его присутствии не говорили. Млякс вёл счёт циклам. А Соня, самоназначенная приёмщица с той стороны, орала через порог «ЕСТЬ!» на каждую передачу, как на разгрузке сейнера.

– Цикл двадцать восемь! Сгущёнка!

– ЕСТЬ!

– Цикл двадцать девять! Опять сгущёнка!

– ЕСТЬ!!

– Кто-то, – заметил я, – очень стратегически формировал очередность груза.

– Не понимаю, о чём ты, – сказала Вера, у которой список был в голове.

Кладовка Пристанища впервые стала похожа на кладовку, а не на посмертную опись отшельника. Млякс пересчитывал банки с таким лицом, что стало ясно: сегодня у него праздник, который он будет вспоминать до пенсии, если демонам её дают. Начисления за заготовку капнули трижды – мелочью, но Млякс был прав: капало.

Ужин в тот вечер был первым за всю историю поселения, который назывался не «приём пищи», а «стол». Вера развернулась на новых припасах: макароны с тушёнкой, чай с сахаром – с настоящим сахаром, белым, – и на сладкое по дольке шоколада каждому, начиная с Сони.

– За добытчиков, – Геннадьич поднял кружку.

– За науку, – сказала Вера. – Которая свистит в свисток, чтобы самой не лезть.

– Это называется «методология»!

– Я и говорю. За неё.

Соня свою дольку не съела – разломила пополам и половину спрятала в пустой будке у двери.

– Это сторожу, – объяснила она, вытирая шоколадные пальцы о Верин подол, за что была поймана и вытерта уже сама. – Который заведётся. В будках всегда заводятся сторожа, если прикармливать.

А потом случилось два события, и оба вошли в анналы.

Первое: Геннадьич провёл в избу второй контур света – теперь от новой скрутки питались и лампочка над столом, и гирлянда, и самодельный ночник в углу, где спали Соня с Верой. Геннадьич закрутил последнюю жилу, щёлкнул рубильником, свет зажёгся – и Геннадьич вдруг замер, глядя в пустоту перед собой.

– Эт чего, – сказал он. – Мне... капнуло?

– Что капнуло?

– Пепла. Полтинник.

– Откуда?

– А я знаю? Вот, буковки. – Он ткнул пальцем в воздух перед собой, зачитал по слогам: – «На-чис-ле-ни-е за со-зи-да-ни-е. Объект: освещение жилой зоны. Пятьдесят». – Пауза. Он повернулся ко мне медленно, как поворачивается человек, у которого картина мира хрустнула и складывается заново. – Ильич. Мне заплатили. За проводку. Сразу. Без наряда. Без прораба. Без «в следующем месяце». Ильич, я тридцать лет ждал этого работодателя.

– Млякс?!

– А, да, – Млякс даже не открыл глаз (он лежал на печи в блаженном послескладском состоянии). – Забыл сказать. Система платит за созидание. Построил, провёл, починил – капает. Немного, но честно.

– ЗАБЫЛ СКАЗАТЬ?!

– У меня было много дел! Меня похищали!

– Тебя ещё не похищали!

– Значит, будут! С моей биографией – обязательно!

Геннадьич сел за стол, положил перед собой обе монтировки и потребовал бумагу.

– Ты чего задумал?

– Тихо. Не мешай. Я тридцать лет ждал работодателя, который платит сразу.

Следующий час он составлял – я не шучу – прейскурант работ: проводка, сварка, кладка, сантехника, «прочее по согласованию». Млякс консультировал по оформлению – двенадцать лет приёмных описей – и дважды прослезился от качества граф. Внизу Геннадьич приписал: «Оплата пеплом. Системой. Без посредников» – и посмотрел на Млякса с вызовом.

– «Без посредников», – прочитал Млякс. – Это выпад?

– Это условия.

– У меня, между прочим, лицензия распределителя!

– А у меня шестой разряд. Посмотрим, чья бумажка старше.

– Уважаю, – сдался Млякс, и это было искренне. – Первый человек, который понял эту систему правильно: не крутить, а доить. Хозяин, учись у старших.

– Мне сорок пять.

– А ему тридцать лет платили «в следующем месяце». Это другой стаж. Это выслуга.

Между первым и вторым событием система попыталась устроить третье.

Я проходил мимо терминала – просто мимо, с охапкой компонентов для стеллажа, – и витрина ожила сама. Раздел [Сооружения особые]. Лаборатория химер. Миллион двести пятьдесят. Строка повисела, убедилась, что я смотрю, и выдала новое:

[Специальное предложение для обладателя класса.]

[Крутка «ВА-БАНК»: 2000 пепла.]

[Диапазон наград: от «Ложка столовая» до «Лаборатория химер».]

[Шанс главного приза: 0,000001%.]

[Шанс показан единоразово. Больше вы его не увидите.]

Одна миллионная процента. Я стоял с охапкой суставов и честно, по-научному, ощущал, как работает эта машина: вот мечта, вот цена мечты, вот лотерейный мостик между ними – две тысячи вместо миллиона, ну а вдруг, ты же везучий, тебе же система улыбается...

– Не смотри на неё, – сказал Млякс тихо. – Хозяин. Это ва-банк.

– Вижу.

– Его показывают каждому, у кого завелась мечта с ценником. Знаешь, сколько состояний он съел?

– Догадываюсь. Скажи мне другое. Она правда может выпасть? Лаборатория? С одной миллионной?

– Правда. – Он поскрёб обломанный рог. – В этом весь яд, хозяин. Она не врёт. Никогда. Она просто считает лучше тебя.

– Нет, – сказал я витрине. – Спасибо. Я лучше медленно.

[Предложение сохранено в вашем меню.]

[Оно никуда не денется.]

[И вы это знаете.]

– Она издевается?!

– Она работает, – вздохнул Млякс. – Пойдём, хозяин. Не корми её взглядом.

Второе событие было тише. Я разбирал на стеллаже дневной лут, когда подошла Вера – уже ночная, в отсветах гирлянды, с двумя кружками кипятка. Одну поставила рядом со мной.

– Слушай. А это твоё... расщепление. – Она облокотилась на стеллаж, близко, на дистанции, которую в учебниках по этологии называют личной. – Оно только демонов разбирает?

– Любую живую структуру, в которой я понимаю связи. Чем лучше понимаю – тем глубже.

– А человека?

Я посмотрел на неё. Вопрос был не праздный – вопрос был проверочный, и от ответа зависело больше, чем от любого дневного лута.

– Технически – да. Поэтому практически – никогда. Есть эксперименты, которые не ставят не потому, что нельзя, а потому что потом нельзя жить. Я на таких комиссиях сам сидел.

Вера кивнула. Медленно. Отпила из кружки.

– Правильный ответ, Артём Ильич. – Она оттолкнулась от стеллажа и пошла к избе, и уже через плечо, тем же ровным голосом: – Шоколадку мою не забудь. В следующий раз.

Млякс возник на стеллаже, как чёртик из коробочки, страшно довольный:

– Хозя-а-аин.

– Молчи.

– Я только хотел сказать, что по регламенту распределитель обязан сопровождать все перспективные вложения...

– МОЛЧИ.

Ночью я лежал и слушал дом. Млякс сопел на печи, свернувшись бубликом вокруг собственного хвоста. За стенкой Соня во сне что-то доказывала – судя по интонации, про котиков. Тридцать циклов порога, полная кладовка, новый свет, гудящее новое тело.

– Хозяин, – сонно сказал Млякс с печи. – Спишь?

– Нет.

– Хороший был день, да?

– Хороший.