Читать книгу "Пристанище Ноль. Первая крутка"

– Вот и я думаю... – он повозился. – Подозрительно. Запиши куда-нибудь, что я был счастлив, а то потом никто не поверит.

Я уже почти спал, когда в углу зрения тихо, вежливо проступила строка. Не багровая. Не белая. Обычная, системная – и оттого вдвойне странная по содержанию:

[Поздравляем с получением класса, коллега.]

[Ваша ветка давно пустовала.]

[Архив предыдущего носителя класса «Создатель существ» частично разблокирован.]

[Доступно записей: 1 из 314.]

[Первая запись будет доставлена при следующем входе в Пристанище.]

Предыдущего носителя. Зурршвана – с тремя «р», съеденного своими созданиями, оставившего мне журналы, стража и незаконченное дитя в янтарной цистерне.

Мне только что пообещали наследство. Триста четырнадцать записей мёртвого коллеги – и вопрос, с которым я провалился в сон, был профессионально неизбежен: что такого понял создатель существ за тысячу лет работы, что его архив заперли на замок, – и почему замок начали открывать именно мне?

Глава 9

– Хозяин! – Млякс свалился на меня откуда-то сверху, с полки, вместе с носком. – У нас под дверью едят!

– Что едят? – Я подскочил на топчане. В избе была ночь, гирлянда мигала дежурным огоньком, за стенкой сопели Вера с Соней, с печки свешивалась рука Геннадьича.

– Охотника едят! Твоего! Падальщики пришли на тушу – слышишь?

Я прислушался. Через дверь, через межмировую прослойку, шло знакомое ощущение бормашины – только теперь не ритмичное, а суетливое, чавкающее, многоточечное. Так скребётся не один демон. Так скребётся столовая.

– Сколько их там?

– По звуку – шесть. Может, восемь. Жрут его пепел, между прочим. Твой пепел. Твой законный, не собранный до конца пепел!

– Я собрал всё, что насыпалось.

– А теперь досыпалось! Туша большая, она сутки осыпается! Они там доедают твои сто, а то и сто пятьдесят!

Вот теперь он сказал это на языке, который будит лучше любого будильника. Сто пятьдесят пепла. Десятая часть остатка долга. У моей двери. В чужих желудках.

С печки, не открывая глаз, сказал Геннадьич:

– Если идём бить морды, я с вами. Только чаю сначала.

Военный совет длился десять минут и проходил при свече из серой капсулы (я крутанул утром на пробу: [Свеча хозяйственная, 3 шт.] – Млякс сказал «мусор», Вера сказала «наконец-то что-то полезное», и по этим двум оценкам можно строить всю социологию Пристанища). Расклад был такой: снаружи кормится стая падальщиков, ранг F, поодиночке – недоразумение с зубами, стаей – уже фарш-машина. Зато трусливы, зато тупы, и зато – главное – заняты едой.

– Бьём от двери, – сказал я. – Дверь за спиной, отход всегда открыт. Геннадьич с монтировкой держит правую сторону, я...

– А ты, – перебил Млякс, – сначала крутанёшь синюю. Или две. Потому что идти на стаю с ложкой я тебе не дам, у меня в тебе финансовая заинтересованность.

– Кстати о заинтересованности, – Геннадьич отхлебнул из термоса. – Ты ему сколько платишь?

– Кому, Мляксу? Он на комиссии.

– С меня пять процентов берёт.

– С тебя пять. С меня – нервами.

– Нервами я бы тоже брал, – задумчиво сказал Геннадьич. – У тебя их много.

Крыть было нечем. Я взялся за рычаг терминала – уже привычно, уже слишком привычно, рука сама знала, где у рычага удобный упор, и это знание было из тех, о которых лучше не рассказывать наблюдающему врачу.

Первая синяя: стрекот, разгон, лоток.

[Получено: Дубинка Убедительности.]

[Ранг: D.]

[Урон: скромный.]

[Особенность: каждый удар сопровождается звуком, обидным для слушателя.]

[Срок службы: 200 ударов.]

В лотке лежала дубинка. Чёрная, литая, с удобной рукоятью и – я поднёс её к свету – с маленькими дырочками вдоль тела, как у флейты.

– Это что за дырочки?

– Резонатор, – сказал Млякс с гордостью, будто сам сверлил. – Услышишь.

Вторая синяя высыпала связку: [Налобный фонарь, 1 шт. Батарея: есть.] – трофей с человеческих складов, которые «завтра сгорят». Я надел фонарь, взял дубинку, Геннадьич допил чай и взвесил в руке монтировку. Вера с топориком встала у двери изнутри – договорились: открывает и закрывает только она, по стуку три-один.

– Вер, – спросила Соня с топчана, – а вы куда?

– Дядя Артём идёт выносить мусор, – сказала Вера, не моргнув.

– С дубинкой?

– Мусор сопротивляется.

У двери нас догнала Соня. Босиком, в Вериной кофте до колен, с самым серьёзным лицом, какое бывает у человека в шесть лет.

– Дядя Артём. Вот. – Она сунула мне в ладонь лампочку. Маленькую, из гирлянды, зелёную. – Она счастливая. Она мигала лучше всех.

– А гирлянда без неё как же?

– Гирлянда потерпит. Ты только верни потом, – она строго посмотрела снизу вверх, – а то узор нарушается.

Я убрал лампочку в нагрудный карман, к манку. Вера у двери проверила засов – три-один, стук только такой – и сказала нам обоим то, что говорят все женщины всех миров, выпуская мужчин за дверь с дубинкой и монтировкой:

– Без глупостей.

– Обижаешь, – сказал Геннадьич. – Только по плану.

– По плану у вас и есть глупости.

Дверь открылась, и мы вышли в предрассветный гараж – втроём: я, Геннадьич и Млякс на моём плече в роли артиллерийского наводчика.

Столовая была в разгаре. Туша охотника за ночь осела наполовину, и вокруг неё, спинами к нам, копошились семь серо-розовых тел. Чавканье стояло такое, что нас не услышали бы и с оркестром. Ближайший падальщик сидел в трёх шагах, целиком погружённый в гастрономию.

Я размахнулся и от души приложил его дубинкой по загривку.

Звук был... Я не знаю, как это описать в терминах акустики. Представьте, что кто-то уронил тубу с лестницы, и туба при падении успела оскорбиться. Глубокое, вибрирующее «БУ-О-ОНК» с обертонами унижения прокатилось по гаражам, и все семь падальщиков разом перестали жевать.

Мой – первый – не упал. Он развернулся и посмотрел на меня с выражением, которое я до сих пор считал невозможным у существа без мимических мышц: «за что?». Второй удар – «БУ-ОНК» – сложил его окончательно.

[Убит: демон-падальщик, ранг F.]

– Обидно бьёт? – с интересом спросил Геннадьич, встречая монтировкой первого подбежавшего.

– Судя по морде – очень.

Дальше было три минуты честной работы. Падальщики, надо отдать им должное, поняли всё быстро – но стае, чтобы развернуться и убежать, нужно решение большинства, а большинство было занято: двоих встретил Геннадьич (монтировка против падальщика – это, как выяснилось, спор поколений, и опыт побеждает), одного, прыгнувшего мне на спину, я снял расщеплением – ладонь на плечевой узел, щёлк, и тварь осыпалась деталями, не долетев. Падальщиков я знал уже наизусть, откат по ним был копеечный – так, звон в ушах. Ещё одного я загнал ударами к люку – к тому самому, открытому, – и он ушёл туда добровольно, только лапы мелькнули. Крышку я на этот раз даже не трогал: судя по хрусту и обиженному эху, внизу ему было чем заняться.

[Убит: демон-падальщик × 4.]

[Сбежало: демон-падальщик × 2.]

[Получено: пепел – 41.]

Плюс то, что осыпалось с охотника за ночь и что не успели дожрать: ещё шестьдесят три. Итого сто четыре за вылазку. Геннадьич, отдышавшись, посмотрел, как я собираю ладонью серую пыль, и сказал:

– Слушай, а ведь это я теперь так же могу. У меня же эти... буковки.

– Можешь. Пятьдесят на пятьдесят: кто убил, тому и пепел, а с общих – пополам.

– Погоди, а тварь, которую я об стену, – она чья?

– Твоя.

– А которую мы вдвоём зажали?

– Млякс, оформи протокол раздела.

– УЖЕ, – сказал Млякс со счастливым лицом демона, у которого наконец-то завелась настоящая бухгалтерия.

И вот когда мы стояли над остатками туши, делили пепел и были почти довольны жизнью, система решила, что мы засиделись.

[Внимание, пользователи.]

[Обнаружен: малый портал. Расстояние: 1,7 км.]

[Тип: кормовой канал. Пропускная способность: растёт.]

[Задание: закрыть портал.]

[Награда: 800 пепла. Бонус за скорость: есть.]

[Принять?]

Мы с Геннадьичем прочитали это одновременно – я по его лицу видел, как строки доходят и до него.

– Восемьсот, – сказал он.

– Восемьсот, – сказал я.

– «Кормовой канал» – это что значит?

– Это значит, – сказал Млякс, и голос у него был без всякого ларька, – что через него в город идёт корм. В смысле, идут те, кто ест. Каждый час открытого канала – это новая стая в кварталах. Он как труба: чем дольше течёт, тем шире дыра.

– А закрывать его как?

– У малых порталов есть якорь. Костяной нарост с той стороны рамки. Сломаешь якорь – канал схлопнется. Проблема не сломать. Проблема – дожить до якоря: канал охраняют привратники.

Я посмотрел на Геннадьича. Геннадьич посмотрел на меня. Счётчик долга в углу зрения – [2500. Осталось: 5 суток 18:44] – вздохнул так, что мы оба его, по-моему, услышали.

– Принять, – сказали мы хором.

До портала шли по светающему городу, и город добавлял мотивации лучше любого коуча: на перекрёстке – раздавленная легковушка со следами когтей по крыше; у аптеки – баррикада из тележек, за которой никого; на балконе пятиэтажки – простыня с надписью «ЛЮДИ ЕСТЬ» и никого на балконе.

– Стой, – сказал Геннадьич и махнул простыне монтировкой.

Секунд десять ничего. Потом штора за балконной дверью шевельнулась, и в щели появилось лицо – мужское, бородатое, с глазами человека, который трое суток спит по очереди сам с собой. Он посмотрел на нас, на Млякса у меня на плече – и штора закрылась.

– Не верят, – сказал Геннадьич.

– Демону на плече? Странные люди.

– Вернёмся этой же дорогой, – сказал Геннадьич, не оборачиваясь. – Примелькаемся. На третий раз поверят. Я тридцать лет по квартирам ходил, я знаю: в первый раз никто не открывает. Открывают, когда труба уже всех затопила.

– У нас на третий раз может не быть времени.

– А куда они денутся. – Он поправил рюкзак. – Люди – они как вода. Куда безопасно, туда и стекут. Твоя задача, чтоб было куда.

Я оглянулся на простыню. «ЛЮДИ ЕСТЬ». Люди были. Люди прятались. Город учился жить шёпотом, и каждый час этой учёбы оплачивал кто-то, кто не спрятался.

Портал мы услышали раньше, чем увидели, – низкий гул, как от трансформаторной будки размером с дом. Он висел во дворе школы, метрах в двух над баскетбольной площадкой: вертикальная рваная дыра, красная по краям, и края дышали. Из дыры на площадку стекал по пандусу из спёкшегося чёрного стекла ручеёк тумана, а в тумане, покачиваясь, стояли двое.

Привратники не походили на падальщиков. Рослые, под три метра, серо-красные, с пластинчатыми спинами и руками до земли; стояли они неподвижно, как шкафы, и только головы – низкие, лобастые – медленно поворачивались из стороны в сторону. Сторожа. Скучающие, но добросовестные.

Мы залегли за трансформаторной будкой (настоящей), и я долго смотрел на портал в упор.

И чем дольше смотрел, тем больше он мне не нравился – профессионально не нравился. Края дыры не рвались, а пульсировали. Ритмично. С задержкой после каждого третьего толчка, как... я поймал себя на том, что считаю: раз-два-три-пауза. Раз-два-три-пауза.

– Млякс. Это не механизм.

– А что это?

– Это сфинктер. Канал живой. Смотри: перистальтика. Он не открыт – он проглатывает. Всё, что идёт через него, он проталкивает порциями, как пищевод. А якорь твой костяной – это не деталь. Это позвонок.

– Хозяин, я сейчас не понял, стало ли мне спокойнее.

– Мне стало. Живое – это по моей части. У живого есть физиология, а у физиологии есть слабые места. – Я перевёл взгляд на пандус из чёрного стекла. – Смотри, как оно устроено: порция проходит – края сжимаются – три секунды канал слепой и глухой, он занят глотком. В эти три секунды он не пропустит подкрепление, даже если привратники его вызовут.

– А привратники?

– А привратники стоят по бокам от пасти. Как зубы мудрости: вроде есть, а в жевании не участвуют... Геннадьич, у тебя в рюкзаке трос был.

– Был. – Геннадьич уже разматывал. – Между стоек натянуть?

– Между стойкой и кольцом пандуса. На голень им, обоим сразу не надо, хватит одного. Второго я беру на дубинку и веду на трос. Ты со спины. Млякс...

– Я мораль поддерживаю!

– Ты считаешь глотки. Вслух. От паузы до паузы.

Дальше всё прошло не по плану, потому что по плану не проходит никогда.

Начало было образцовым: я вышел из-за будки, шарахнул дубинкой по баскетбольному щиту, и «БУ-ОНК» в утреннем дворе получился особенно оскорбительным – с эхом, с перекатом, с личным оттенком. Первый привратник развернулся всем корпусом, засёк меня и пошёл – тяжело, разгоняясь, как шкаф с горки. Голенью он зацепил трос и лёг с грохотом, от которого подпрыгнула сетка на кольце.

– Есть! – заорал Млякс. – Готовь второго!

Второго готовить не пришлось: второй готовил меня. Он не побежал следом за первым – он пошёл по дуге, отрезая меня от будки, и вот это уже было отклонение от плана: сторожа, который думает, в смете не значилось. Геннадьич в три прыжка добрался до лежащего и работал монтировкой по затылочной пластине – звук как на рельсовых работах, – а мой привратник тем временем перешагнул трос. Аккуратно. Глядя на меня. Демонстративно.

– Он перешагнул! – сообщил Млякс.

– Вижу!

– Он умный!

– Вижу!!

– Может, у них поменяться?!

Привратник взял разгон. Я побежал – не от него, к пандусу, потому что бежать от существа с ногами в мой рост можно только в некрологе, – и Млякс с плеча орал счёт: «Раз! Два! Три! ПАУЗА!» На «паузе» канал ушёл в глоток: края сжались, гул сел на октаву, туман втянуло. Слепой, глухой, занятый. Привратник за моей спиной вдруг сбился с шага – я не сразу понял почему, а когда понял, полюбил физиологию ещё сильнее: его канал тоже не видел. Сторож без хозяина за спиной оказался просто большим существом на скользком стекле.

[Убит: привратник-страж, ранг C.]

– первый, от Геннадьича. Мой ещё жил и разворачивался.

Якорь-позвонок торчал у нижнего края рамки – жёлто-костяной, в палец толщиной у основания, гладкий от туманного ветра. Я примерился и ударил дубинкой – раз. «БУ-ОНК». Второй. За спиной привратник восстановил равновесие и пошёл на пандус – я слышал, как трещит под ним чёрное стекло.

– ХОЗЯИН, СЗАДИ!

– ЗНАЮ!

Третий удар. «КРРК».

Позвонок хрустнул.

Канал не схлопнулся – он поперхнулся. Края дыры свело судорогой, туман втянуло обратно, и привратника, уже занёсшего надо мной руку, повело в сторону вместе со всей его массой: пандус под ним пошёл трещинами и просел. Существо, всю жизнь простоявшее у пасти, впервые почувствовало, что пасть умирает, – и издало вопль тоскливого служебного отчаяния. Монтировка Геннадьича, прилетевшая с разбега снизу, поставила в этом вопле точку. Добивали вдвоём, деловито, без комментариев – за эти дни у нас выработалась целая культура производства.

[Убит: привратник-страж, ранг C.]

Портал закрывался, стягиваясь к центру, как зрачок на свету.

И в последнюю секунду, в сжимающейся красной щели, я увидел глаз.

Не привратника. По ту сторону канала, далеко и близко одновременно, к щели прижался кто-то большой. Глаз был жёлто-оранжевый, в два ряда век, и он смотрел не на портал, не на разрушенный якорь – он смотрел на меня. Спокойно. Внимательно. Запоминая.

Я знал эти веки. Я сидел у их хозяина на колене.

Щель схлопнулась.

[Задание выполнено: малый портал закрыт.]

[Награда: 800 пепла. Бонус за скорость: 120.]

Пепел с привратников собирали в четыре руки – вернее, в две руки и одну ладонь: Геннадьич попробовал, у него получилось, и по его лицу прошло то же самое выражение тёплой газировки. С двух тел ссыпалось честных двести.

[Получено: пепел – 97.]

[Получено: пепел – 103.]

[Баланс: 2081.]

– Две тысячи восемьдесят один, – сказал Геннадьич, глядя в свои буковки, где значилось его. – А у меня четыреста тридцать семь. Слушай, а этот твой... финансовый. Он мои может к твоим перекинуть? Расписка же.

– Могу! – немедленно отозвался Млякс. – Внутренний перевод между клиентами одного распределителя! Комиссия...

– Млякс.

– ...ноль, – с болью закончил Млякс. – Ноль комиссия. Семейный тариф. Никому в Пределе не рассказывайте, меня засмеют.

Геннадьич сматывал трос. Млякс прыгал по пандусу и орал что-то победное про баланс.

А я стоял и смотрел на пустое место в воздухе, где только что был глаз.

– Хозяин! Двадцать восемьдесят один! Ещё один портал – и долг закрыт! Ты чего застыл?

– Млякс. Кто с той стороны кормового канала?

– Как кто. Кормовая база Предела, распределительный узел, дежурный по каналу...

– А кто может подойти к дежурному каналу и смотреть через него, когда канал глотает?

Млякс перестал прыгать.

– Никто, – сказал он тихо. – Каналом во время глотка пользоваться нельзя. Это все знают. Кроме тех, кому можно всё.

Утро вставало над школьным двором – обычное, розовое, с птицами, которым не было дела до конца света. Я потрогал манок на груди, зачем-то пересчитал баланс и подумал, что бонус за скорость мы, кажется, получили не только от системы.

Вельфей нашёл меня раньше Взыскателя. Вопрос теперь был другой: почему он просто смотрел – и чего он ждёт?

Глава 10

– ДЕРЖИТЕСЬ! – заорал Млякс за миг до того, как пол ушёл из-под ног.

Я не удержался. Никто не удержался, если честно, но я не удержался с особым позором – сначала меня понесло на печку, потом от печки, потом стол поймал меня бедром – тем самым местом, которым я в прошлой жизни уже знакомился с краем лабораторного стола. Организм отметил симметрию. Организм у меня вообще любит симметрию – синяк слева, синяк справа, красота, хоть в атлас.

Изба скрипнула всеми венцами разом, как старушка, которую подняли с лавки без предупреждения. Ложка с кружкой сыграли на полке короткий концерт для двух инструментов. Образец 1 – кисть охотника, моя гордость, мой единственный вклад в науку этого мира – пополз по полке к краю, тяжело, всеми своими сочленениями, и я поймал его в прыжке, которого устыдился бы любой вратарь, потому что вратари хотя бы падают красиво.

– Кисть цела! – доложил я, лёжа на полу и держа её над собой, как кубок.

– Он спасает руку мертвеца, – сообщил Млякс потолку. – В доме, который трясёт неизвестно что. Носитель. У тебя иерархия ценностей – как у сороки после сотрясения.

– Это ценный препарат.

– Это дохлая конечность!

– Одно другому не мешает.

Геннадьич поймал падающий термос жестом вратаря сборной – вот у кого с красотой падений всё в порядке, – а Соня, единственная из всех, засмеялась. Она сидела на лавке, вцепившись в край обеими руками, болтала ногами в такт качке и смотрела на нас сияющими глазами человека, которому наконец-то включили аттракцион.

– Ещё! – потребовала она.

– Не ещё! – Млякс висел на лавке всеми четырьмя, распластавшись, как белка на лобовом стекле. – Совсем не ещё!

Тряхнуло ещё. Соня взвизгнула от счастья. Вера возникла из-за занавески с топориком в руке – я даже не успел заметить, когда она его взяла, и сделал зарубку. Не успел заметить. Топорик у неё лежал в ладони так, как у меня лежит пипетка, – привычно.

Пол пошёл под ногами длинной пологой волной. Не как при землетрясении – я переживал одно, в командировке, там земля бьёт снизу, зло и коротко. Здесь было другое. Здесь была раскачка, крен, плавный подъём и плавный спуск, и желудок мой, сухопутный, кабинетный желудок, доложил об этом раньше головы – палуба. Мы на палубе. Земля кончилась.

Вестибулярный аппарат – честнейшая структура. Ему нельзя объяснить, что «всё под контролем» – у него три полукружных канала, жидкость и волоски, и когда жидкость говорит «качает», волоски передают «качает», и никакие три докторские степени не могут вклиниться в эту инстанцию со своим особым мнением. Меня замутило. Трижды доктора наук замутило в собственной избе, и я сглотнул и подумал, что если меня сейчас вырвет на глазах у Веры, я попрошу систему погасить меня досрочно.

Мы высыпали из избы.

Зал ходил ходуном весь – рёбра свода поскрипывали, гирлянда, которую Соня ещё вечером велела перетянуть из избы над двором, раскачивалась, как на сельской танцплощадке в ветер, тени от неё ездили по стенам туда-сюда, и от этого казалось, что качается даже то, что не качается. Терминал горел весь, сверху донизу. По стенам бежали рыжие строки – Пристанище рассказывало о себе больше, чем за все предыдущие сутки:

[Поселение «Пристанище Ноль»: переход в фазу дрейфа.][Причина: плановая коррекция позиции.][Длительность: неизвестна.][Рекомендация жильцам: не паниковать.]

А в углу терминала, поверх всей рыжей паники, ровно и терпеливо мигала иконка, которую я задвигал уже который вход, – [Архив предыдущего носителя: запись 1 из 314. Доступна к прочтению]. Дом горел строками про собственный дрейф, а тот, кто создавал существ до меня и оставил мне и класс, и эти триста четырнадцать записей, терпеливо ждал, когда у меня дойдут руки. Руки не доходили – то долг, то стройка, то вот это, «поехали».

– «Рекомендация: не паниковать», – прочитала Вера вслух. – Значит, есть от чего.

– Заметь, – сказал я, – «длительность: неизвестна» и «не паниковать» стоят рядом. Это как на упаковке – «не содержит ГМО» и состав на пол-этикетки мелким шрифтом.

– Дрейф! – Млякс уже метался между нами и терминалом, и хвост его писал в воздухе кардиограмму тяжёлого пациента. – Оно дрейфует! Пристанища дрейфуют между мирами, я говорил? Я говорил! Но оно не должно дрейфовать сейчас! Дрейф планируют! Подают заявку! За тридцать циклов! В трёх экземплярах! Потом заявку теряют, ты подаёшь снова, тебе отвечают, что форма устарела, ты берёшь новую форму, её тоже теряют, и вот когда ты уже готов лично съесть весь отдел согласований – ТОГДА тебе, может быть, разрешат дрейф! Это процедура! Это цивилизация!

– Млякс.

– ЧТО?!

– Кто согласовывает маршрут моего Пристанища?

Он остановился. Посреди двора, на полушаге, с поднятой лапой – остановился так резко, что уши по инерции продолжили движение.

– Никто, – сказал он совсем другим голосом. – Оно ничьё было четыреста лет. Оно... – уши медленно поднялись торчком. – Оно идёт по последнему согласованному маршруту. По старому. Куда ходило до того, как охранник не принял смену. – Он помолчал и добавил тише, будто формулировка ему самому не нравилась: – Только маршрут – это память, а память сама с места не встаёт. Чтобы мёртвый протокол ожил и потянул тушу, кто-то должен был его дёрнуть. Подать за нас заявку. А мы с тобой, хозяин, ничего не подавали.

– И куда оно ходило?

– Откуда я знаю?! Я что, диспетчер? Я даже в своей смене маршрутов не видел, у нас доступ по рангу, а мой ранг видел только расписание обеда!

Ответила система. Она вообще любила встревать, когда её не спрашивали, – как отличница с первой парты:

[Сближение с объектом.][Тип объекта: кормовой склад. Принадлежность: Седьмой Предел.][Расчётное время контакта: 00:34:00.][Стыковочный протокол: действителен.]

Стало тихо. Даже гирлянда, кажется, мигала теперь через раз, как будто прислушивалась.

– Кормовой склад Седьмого Предела, – сказал я. – Это Вельфея склад.

Утренний вопрос – почему он просто смотрел и чего ждёт – я так и унёс в дневной сон нерешённым. А теперь мой дом сам вёз меня к его кладовке. Совпадения такого калибра я не любил ещё в той жизни – в науке совпадение – это закономерность, которую поленились проверить.

– Это Вельфея склад, – эхом подтвердил Млякс.

– И у нас с ним действующий стыковочный протокол.

– Потому что четыреста лет назад твоё Пристанище было приписано к снабжению! Оно возило грузы, понимаешь?! Оно грузовик! Ты живёшь в брошенном грузовике, который вспомнил маршрут!

Я стоял посреди качающегося двора и переваривал. Мой дом – транспорт. Изба, колодезное будущее, полка с ложкой, спальное место за печкой, всё моё нажитое непосильным трудом хозяйство – кузов. Я обживал этот кузов каждым свободным часом. Я, как дурак, радовался, что у кузова хорошие стены.

И тут же, следом, вторая мысль – биологическая, от которой по хребту прошло холодком. Если Пристанище – туша, а туша помнит маршрут, значит, у туши есть что-то вроде памяти. Рефлекторной дуги. Мышечной привычки. Мой дом не просто едет. Мой дом ВСПОМНИЛ. А что ещё он помнит – вопрос, который я решил отложить до времён, когда под ногами не качается.

– Куда конкретно мы едем, я спрашивать боюсь, – сказала Вера. – Но спрошу другое. Оно нас довезёт и повезёт обратно? Или мы теперь бродячий цирк?

– Маршрут кольцевой, – Млякс всмотрелся в бегущие строки. – Склад – и обратно на точку приписки. Точка приписки теперь – где встали. Гараж.

– То есть дом сам съездит к складу и сам вернётся.

– Да.

– Тогда почему у тебя лицо, как будто нас везут на разделку?

– Потому что я смотрю не на маршрут. – Млякс ткнул лапой в строку контакта. – Я смотрю на протокол. Стыковочный протокол действителен. Это значит, склад нас примет как своего. Откроет грузовой переход. Сам.

Внутри у меня, в отделе, который я для удобства называю «ну вдруг» – он расположен где-то между здравым смыслом и продолговатым мозгом и подчиняется только второму, – щёлкнуло знакомым звуком рычага.

Я посмотрел на терминал. На счётчик долга – [2500. Осталось: 5 суток 02:11]. На баланс – 2518 – ещё утром Млякс провёл «семейный тариф», и формально я уже мог погасить кредит хоть сейчас. Мог. Формально. А ещё я мог посмотреть, что лежит на кормовом складе врага, который прислал мне счёт.

– Млякс. Что хранят на кормовых складах?

– Корм.

– А в пересчёте на пепел?

Тишина. Млякс медленно, очень медленно повернул ко мне морду. На морде происходила борьба, знакомая мне по зеркалу – инстинкт самосохранения бился с инстинктом распределителя, и оба проигрывали третьему – тому, который считает.

– Хозяин. – Он сказал это очень ровно. – Носитель. Первый пользователь. Я вижу твоё лицо. Это плохая идея.

– Там лут.

– Там склад военного времени с действующей припиской!

– С нашей действующей припиской. Ты сам сказал – он нас примет как своего. – Я присел, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. Приём из работы с аспирантами – на одном уровне врать труднее. – Млякс. У меня долг две пятьсот кровью подписан. За стеной город, в городе люди, людей надо кормить, а скоро их станет больше – они прячутся по своим подвалам и шторам, эти люди, и голод выгонит их из щелей раньше любых тварей. И мимо нас по старой памяти проплывает склад того самого демона, который выставил мне счёт. Скажи мне как распределитель распределителю. Что бы сделал Вельфей?

Млякс открыл пасть. Закрыл. Посмотрел на избу, на будку, на спящий манок у меня на груди. Потом сел на хвост и сказал с чувством, которого я от него ещё не слышал, – с гордостью, замешанной на обречённости, два к одному:

– Я начинаю вами гордиться. Это худшее, что со мной случалось.

Совет держали быстро, потому что тридцать четыре минуты – это тридцать четыре минуты, а у нас ещё никто не умел грабить склады. Во всяком случае, коллективно.

– Мы с Соней в избе, – сказала Вера раньше, чем я открыл рот. – Дверь на засов. Топорик у меня.

– Я и не собирался...

– Собирался. У тебя было лицо человека, который сейчас начнёт распределять женщин и детей. Распределяй демонов.

Соня немедленно потребовала уточнений – почему в избе, если снаружи интереснее, и можно ли ей хотя бы «посмотреть на склад одним глазочком, я умею тихо». Вера ответила взглядом. Я в очередной раз отметил, что взгляд у неё работает эффективнее моего манка – Соня свернула переговоры мгновенно и отступила на заранее подготовленные позиции – к окну, откуда «всё равно всё видно».

– Я пойду, – Геннадьич уже набивал рюкзак, и качка ему мешала ровно настолько, насколько мешает профессионалу – никак, просто движения стали шире. Трос. Фонарь. Отвёртка. Моток проволоки. Термос – термос он положил с той же серьёзностью, что и трос. – Склад – это же склад. Я на складах полжизни. Что там может быть, чего я не видел.

– Многое, – честно сказал Млякс.

– Ну вот и посмотрим.

Пока Геннадьич собирался, изба качнулась глубже обычного, и Веру повело – прямо на меня. Я поймал её за талию, она поймала меня за плечо, и секунды полторы мы стояли, как два аспиранта, потянувшихся к одному микроскопу и не решивших, кто уступит. От её волос пахло дымом и хозяйственным мылом. Организм – молодой, двадцатипятилетний, наглый организм, доставшийся мне по акции «минус двадцать лет», – отреагировал на это с энтузиазмом, которого я не заказывал. В сорок пять я бы просто извинился. В этом теле я извинился, покраснел и ещё секунду не отпускал, и все три пункта организм выполнил без согласования с научным руководителем.

– Качает, – сказала Вера, отстраняясь. В глазах у неё было что-то подозрительно похожее на смех.

– Качает, – согласился я голосом на пол-октавы ниже обычного и пошёл искать, чем занять руки. Руки нашли образец 1 и переложили его на полке подальше от края. Полегчало. Вот что значит якорь на здоровую психику.

Млякс тем временем вёл инструктаж – бегал по лавке туда-сюда, как лектор вдоль доски, и загибал пальцы:

– Значит, так. Склад – это туша. Большая мёртвая туша-платформа, внутри отсеки. Кормовые брикеты нас не интересуют, это прессованная тоска, её даже гончие едят с выражением. Интересует пепельный резерв – у каждого склада есть касса на текущие расходы. И капсульный фонд – то, что распределители не успели раздать. Всё это в учётном отсеке.

– А в учётном отсеке что?

– А в учётном отсеке, – Млякс притормозил, и хвост его сделал петлю, – сидит проблема. Штатная. Расскажу на месте, не хочу, чтобы вы передумали раньше времени.

– То есть проблема такого размера, что мы можем передумать?

– Проблема такого характера, что вы не поверите, пока не увидите.

Ожидание – крючок, лучший в арсенале, и знал я это профессионально, по чужим историям болезни. В учебнике по аддиктологии, страница сорок семь, прекрасным казённым языком объяснялось, что пик дофамина приходится не на выигрыш, а на предвкушение. Я цитировал эту страницу студентам. Я делал по ней доклад. И теперь стоял посреди качающегося двора и чувствовал, как эта самая страница работает по мне – система тянула из меня предвкушение, за которое люди платят кошельком и головой. Приём я узнал в лицо и придержал за шкирку. Предвкушать было некогда. Надо было считать.

Мозг считал сам, без разрешения. Касса склада – сколько в кассе? Тысяча? Три? Военное время, склад не снабжался – может, и пусто... а может, наоборот – всё, что не успели вывезти на фронт. Капсулы. Серые по десять, это если по закупке, а в базарный день... Плюс брикеты, брикеты можно скормить гончим, гончие – это охрана, охрана – это порталы без потерь, порталы – это пепел, пепел – это...

– Хозяин считает, – доложил Млякс Геннадьичу, не оборачиваясь. – Видишь, глаза остановились, а губы шевелятся? В такие моменты его нельзя трогать. Можно только страховать.

– У нас в бригаде один так в лотерею играл, – кивнул Геннадьич. – Всю получку – на билеты. Тоже губами шевелил.

– И чем кончилось?

– Гаражом. Он с горя гараж построил. Руки-то золотые.