Читать книгу "Пристанище Ноль. Первая крутка"

Он подержал карточку и убрал обратно, в ящик, где она лежала, судя по всему, на почётном месте – единственный за четыреста лет документ, адресованный лично ему.

– Я ожидаю, – пояснил он. – Формально визит вашего Пристанища может быть ответом на тот сигнал. Сроки реагирования нигде не оговорены.

– Зузлик, – сказал я, – мы пришли тебя грабить.

– Не порть мне формулировку, – попросил кладовщик и дописал в таблицу пункт: «Прибыли по сигналу. Опоздание: 189 лет – в пределах допустимого». После чего поднял на меня глаза. – Последний пункт. Цепь.

В отсеке стало тихо. Даже Млякс не нашёлся сразу.

– Её нельзя снять, – сказал Зузлик ровно, заранее, как говорят о давно решённом. – Крепление пожизненное. Я спрашивал. Писал запрос, ещё в первую сотню лет – процедура открепления существует? Мне ответили: существует. Акт списания единицы. Посмертный.

– Дай посмотреть, – сказал я.

Он замер. Я обошёл конторку – Млякс дёрнулся было, но промолчал, – и присел возле кладовщика на корточки. Вблизи было видно то, чего не давал фонарь издали – цепочка входила под кожу на груди, и ткань вокруг звеньев наросла валиком, но валик был... я осторожно, двумя пальцами, как на приёме, отвёл крайнее звено. Зузлик задышал часто, но не отстранился. Валик был рыхлый по краю. Не сросшийся монолитом, как я боялся, – наросший. Слоями. Как нарастает мозоль – тело не приняло цепь, тело всего лишь сдалось и застроило её, слой за слоем, четыреста лет.

– Больно? – спросил я.

– Что именно?

– Вот это. Постоянно.

Зузлик посмотрел на меня так, будто я спросил, мокрая ли вода.

– Это учётная связь, – сказал он. – Она не бывает больно. Она бывает всегда.

– Понятно, – сказал я, поднимаясь. – Значит, так. Резать по живому не будем. Будем по документам. Млякс, если единица числится утраченной при прорыве, а фонд захвачен целиком – книга уходит в трофеи вместе с носителем. Так?

– Так.

– А трофей поступает на баланс нового владельца. Значит, связь книги с фондом Предела разрывается в момент захвата. Юридически.

Млякс и Зузлик переглянулись. Потом оба посмотрели на цепочку.

– Юридически, – медленно сказал Млякс, – да. Физически это цепь.

– Физически это биология, а биология слушается статуса, я это здесь уже видел. – Первой мыслью было расщепление. Раз связь – два пальца, и нет связи. Первая мысль была плохая. Цепь вросла, а расщеплять по вросшему – это операция на живом, а не жест. Вторая мысль была лучше.

Я вытащил из-за пояса дубинку. Ту самую «Дубинку Убедительности» из синей крутки – ранг D, двести ударов по паспорту, из которых я истратил пока меньше десятка. – Зузлик. Как кладовщик кладовщику: вот стоит твой новый фонд. Целый, дикий, неописанный. По одну сторону цепи – четыреста лет остатков. По другую – целина. Скажи сам, как правильно оформить.

Зузлик посмотрел на цепь. На книгу. На меня. Потом взял книгу обеими лапами, прижал к себе – и развернулся так, что цепочка легла на край конторки, натянутая, открытая.

– Актом приёма-передачи, – сказал он твёрдо. – Единовременным.

Дубинка сказала «БУ-ОНК». Звук был совершенно не юридический.

Звено лопнуло у самого валика – сухо, легко, как лопается то, что четыреста лет ждало разрешения. Зузлик покачнулся, вцепился в книгу, и я приготовился ловить, потому что по всем законам физиологии после четырёхсот лет связи должно было...

Ничего не должно было. Зузлик стоял. Держал книгу. Оборванный хвостик цепочки свисал у него с груди, и кладовщик смотрел на него сверху вниз с выражением, для которого в моём словаре нашлось только одно слово, и слово было – оторопь.

– Я её держу, – сообщил он. – Руками. Просто руками. Она не... она же всегда тянула. Всегда. Я думал, это она меня держит, а это... – он поднял голову, и оба глаза впервые за вечер смотрели ровно, в одну точку, на нас. – Это я её держал?!

– Поздравляю с переводом, – сказал Млякс севшим голосом и отвернулся. И меня не обманул – я успел увидеть, как он провёл лапой по морде. Оба прослезились, просто один – по протоколу скорби о телеге, второй – без протокола вообще.

А потом книга шевельнулась.

Сама. В лапах Зузлика. Переплёт приоткрылся, страницы пошли – не ветром, не от толчка – они перелистывались с сухим шелестом, одна за другой, все четыреста лет остатков подряд, до чистых листов в конце. И на первом чистом листе, сверху, поверх старой графики, начала проступать строка. Свежая. Жирная. Заголовочная.

– Она пишет, – прошептал Зузлик, не дыша. – Она пишет ПРИХОД. Млякс. Она четыреста лет не открывала раздел прихода. Я думал, он у неё атрофировался...

Мы сгрудились над книгой все, включая Геннадьича с монтировкой. Строка дописалась, высохла и встала – аккуратная, казённая, бесповоротная.

И я прочитал её – переводить не понадобилось, книга уже писала для нового фонда, – и почувствовал, как по хребту, от затылка вниз, проходит тот самый холод, с которым я в этом мире уже почти сроднился – мы ещё не вынесли со склада ни единого брикета, а в графе «приход» стояли три позиции.

«Кладовщик, 1 шт. Конвой, 2 шт.»

– Зузлик, – сказал я очень спокойно. – А почему нас записали в приход раньше, чем капсулы... и кто здесь, в таком случае, кого забирает?

Глава 13

– СТОЯТЬ! – рявкнул Зузлик таким голосом, что мы застыли все трое, с ящиком на весу. – Куда – без описи?!

– Зузлик, – осторожно сказал я. – Мы тебя грабим.

– Вот именно! – Кладовщик взгромоздился на тележку, чтобы быть выше, и распахнул книгу на чистом развороте. – Ограбление – это движение фонда! Движение фонда без описи – это не ограбление, это бардак! Меня грабят первый раз за четыреста лет, и я не позволю, чтобы это было оформлено кое-как!

Так начался самый странный час моей новой жизни: ограбление склада с полной инвентаризацией выносимого. Мы выносили – Зузлик вписывал. Млякс рядом, на перевёрнутом лотке, вёл встречный документ – акт варварского разграбления, – и периодически они сверялись.

– Ящик капсульный, серые, россыпью, сорок единиц, – диктовал сам себе Зузлик, и книга писала под его лапой, с нажимом, с наклоном, красиво. – Состояние фонда: отличное.

– Разграблено варварски, – вторил Млякс, скрипя когтем по своему листу. – С особым цинизмом.

– Ты написал «с особым цинизмом» про серые капсулы?

– Комиссия любит цинизм. Цинизм объясняет, почему сопротивление не помогло.

Серые я нёс первым – открытый лоток, сорок капсул россыпью, и они перекатывались на ходу с костяным шорохом, как галька в прибое. Остановиться и не запустить в них руку было выше моих сил, я и не останавливался – в смысле, запустил не останавливаясь – капсулы были прохладные, гладкие, приятно тяжёлые, и пересыпались между пальцев с тем самым звуком, ради которого люди в моём мире покупали бесполезные железные шарики на подставках.– Хозяин, – сказал Млякс, не оборачиваясь. – Я слышу, как ты в них копаешься.

– Я их несу.

– Несут молча. А ты копаешься со звуком. Положи горсть обратно в лоток и неси, как взрослый.

Я положил. Через десять шагов рука сползла обратно сама – я отловил её уже в лотке и дальше нёс, зацепив лоток обеими руками снизу, как носят арбуз – неудобно, зато честно. Сорок круток. Сорок дёрганий рычага. Статистически – четыре тонны пыли и одно ведро, если систему не переклинит на носках, но дофаминовой системе плевать на статистику, я это знал, преподавал и вёз лоток, улыбаясь, как идиот.

– Хозяин роняет слюну на фонд, – доложил Млякс, не отрываясь от акта.

– Не на фонд, а рядом.

– В описи так и запишем: «слюна – рядом».

Синие лежали иначе – каждая в своём гнезде, шестнадцать штук, как патроны в коробке, и вынимались с тихим чмоком присоски. Я вынул одну, взвесил. Тяжелее серой, ровнее, шов толще. Синяя – это уже не «носок и ложка», синяя – это уровень «полог» и выше, и шестнадцать таких гнёзд смотрели на меня, как выводок, который я только что усыновил.

– Что из синих падает? – спросил я, укладывая её обратно в гнездо. – По твоему опыту.

– По моему опыту, – Млякс отложил акт, потому что тема была святая, – из синих падает судьба. Серые – это лотерея, а синие – это уже характер. Я выдавал синюю одному караульному с южной заставы: выпал горн. Обычный горн, сигнальный. Караульный плевался, менять хотел. Через луну на заставу вышла орда – а у горна, оказалось, свойство: его слышно только своим. Он поднял гарнизон беззвучно. Для орды – беззвучно, понимаешь? Герой, награда, перевод в столицу.

– Хорошая история.

– Погоди, я не досказал. В столице он попал под сокращение штатов. С горном. Теперь играет на площади за подаяние – и говорят, лучший беззвучный горнист Предела: никто не слышит, но все подают, потому что мимо такой судьбы стыдно пройти... Или вот, помню, выдал синюю банщику...

– Млякс.

– А?

– Из твоих историй следует, что синяя капсула – это горе.

– Из моих историй следует, – Млякс поднял палец, – что синяя капсула – это СУДЬБА В ТАРЕ. А будет она горем или подарком, зависит от того, кто вскрывает. Поэтому я и нервничаю, хозяин: у тебя их теперь шестнадцать. Шестнадцать судеб в ящике, переложенных крошкой от тоски.

А потом Геннадьич снял с подставки первый фиолетовый футляр, и в отсеке сам собой установился режим тишины.

Футляр был длинный, узкий, тёмного кост-материала, с фиолетовым отливом в шве – и Млякс подошёл к нему так, как в моём институте подходили к жидкому азоту новички – боком, не дыша, с руками за спиной.

– Две, – сказал он благоговейно. – Целых две. Хозяин, ты понимаешь, что такое фиолетовая в капсульном фонде рядового склада? Их сюда положили по ошибке. Или про запас на такой случай, про который даже думать вслух нельзя. Распределитель моего ранга видит фиолетовую два раза в жизни: на присяге и если очень не повезло.

– А мы сейчас – какой из двух случаев?

– Мы третий. Мы – «спереть обе».

Рука к футляру потянулась сама. Я поймал её на полпути – свою собственную руку, правую, с уже растопыренными пальцами – и вернул на место усилием, которое со стороны, надеюсь, выглядело спокойным.

– А если одну – прямо здесь? – услышал я собственный голос. Голос был не мой. – Проверить содержимое. Вдруг там что-то нужное для погрузки. Тележка. Кран.

– Кран, – повторил Млякс.

– Или тачка.

– Хозяин. Посмотри на меня. – Он встал между мной и футляром, что при его росте означало «между моими коленями и футляром», но выглядело всё равно внушительно. – Сейчас ты на складе. Вокруг фонд, который уже твой. Это самое сытое состояние лудомана – и ты всё равно хочешь крутить. Запомни это чувство. Запиши его. Потому что если ты крутишь, когда у тебя всё есть, то что ты будешь делать, когда не будет ничего?

Я посмотрел на него сверху вниз. Маленький серый демон с обломанным рогом стоял между мной и фиолетовым футляром и говорил мне слова, которые я сам, почти этими же формулировками, писал в методичке для консультантов игровой зависимости.

– Ты был хорошим распределителем, – сказал я.

– Я был лучшим, – сказал Млякс. – Поэтому меня и списали. Неси ящик.

Геннадьич уложил футляры в отдельный ящик, переложил брикетной крошкой, как хрусталь соломой, и застыл над ними на лишнюю секунду – я видел, как у него шевелятся губы. Не молился. Считал, во что обошлась бы такая упаковка по прейскуранту его овощебазы.

Пепельную кассу Зузлик выдал сам – торжественно, с передачей из лап в лапы. Костяной ларь, некрупный, с ладонь высотой, был опечатан полоской с оттиском, и Зузлик держал его так, что становилось понятно – сейчас произойдёт что-то важное.

– Касса объекта, – объявил он. – Наличность на текущие расходы. Не вскрывалась триста девяносто два года – расходов не было. Прошу.

– Почему я?

– Потому что новый фонд – ваш. Вскрытие кассы – прерогатива владельца. Пункт устава.

Я сломал печать. Внутри, на костяном ложе, горкой лежал пепел – не россыпью, а спрессованный в аккуратные тусклые пластинки, как мыло в гостинице, – и система отозвалась мгновенно, со своей всегдашней сухой праздничностью:

[Получено: пепел – 1930.][Баланс: 4448.]

Четыре тысячи. Четыре с половиной, почти. Я стоял с пустым ларём в руках и смотрел на цифру, и цифра смотрела на меня. У меня в жизни не было столько – в этой валюте, в смысле. Долг – две пятьсот, и на секунду я представил, как он снимается, весь, одним движением, и остаётся ещё почти две тысячи, свободные, мои, – а потом воображение, не спросив, поехало дальше. Лаборатория – миллион двести пятьдесят. Если один мёртвый склад даёт две тысячи чистыми, то сколько складов на карте у этой книги? Сколько мёртвых маршрутов? Я стоял посреди ограбленного склада и делил – склады на маршруты, маршруты на циклы, циклы на... У меня, оказывается, шевелились губы – я поймал это по тому, как пересохло во рту.

– Хозяин, у тебя опять лицо, – предупредил Млякс издалека.

– Это моё обычное лицо.

– Вот я и говорю. Обычное. В том-то, хозяин, и беда.

Погрузка встала на конвейер. Геннадьич катал ящики через грузовой порог – тонна за цикл, и он быстро вычислил ритм – два ящика, пауза на прокат порога, два ящика. «Тонна за цикл, живём», – бормотал он, и в его исполнении это звучало как гимн. Зузлик семенил рядом со своей книгой на тележке и вписывал. Я носил. Млякс командовал, что в его случае означало – сидел на самом высоком ящике и сообщал, что мы всё делаем неправильно.

На брикетах мы поспорили. Я хотел все сорок тонн.

– Зачем тебе сорок тонн корма для гончих, у тебя нет гончих!

– Пока нет.

– Вот когда будут...

– Млякс. Когда они будут, склада не будет. Это как с посудой на свадьбу: берёшь, когда дают, а не когда пригодится.

– У вас так делают?

– У нас так делали всегда. У моей бабки в Вязниках на антресолях лежало шесть сервизов. Дареных. Нетронутых. На случаи, которые так и не наступили, – и я тебе клянусь, она была самым спокойным человеком в области, потому что у неё было шесть сервизов.

Млякс подумал.

– Бери двадцать тонн, – сказал он. – Остальное не влезет в окно стоянки.

Про окно стоянки я узнал только что – и узнал неприятно. Маршрут кольцевой, стоянка по протоколу, и где-то в недрах Пристанища уже тикал отсчёт, которого я не видел, а Млякс, оказывается, видел с самого начала и «не хотел портить продуктивность». Мы ускорились. И на ускорении, как положено, начались потери.

Ярус не выдержал на третьем часу – тот, с которого Геннадьич снимал крайние брикеты. Что-то хрустнуло вверху, в темноте, куда не доставал фонарь, и штабель повёл плечом – медленно, как всё тяжёлое, с достоинством. Я увидел это боковым зрением – наклон, которого не было секунду назад.

– ГЕННАДЬИЧ!

Тело сработало раньше протокола – я был у штабеля до того, как понял, что бегу, толкнул – не штабель, конечно, куда мне штабель, а Геннадьича, в плечо, со всей дури, – и мы оба покатились по костяному полу в обнимку с его монтировкой, а за спиной ударило. Не грохот – удар, плотный, слитный, семикилограммовые брикеты легли пачкой туда, где только что стояли его ноги, и подняли облако сухой кормовой пыли, от которой мы потом чихали втроём, включая Млякса, который не был рядом, но чихал из солидарности.

– Цел? – Я ощупывал Геннадьичу плечо, ключицу, привычным движением, как на осмотре. Пульс у меня стучал где-то в ушах и не собирался успокаиваться.

– Цел. Плечо только... – Он повёл рукой, поморщился, я тут же полез смотреть. – Да не суетись, ушиб. Ты мне лучше вот что скажи. – Он сел, посмотрел на завал. Помолчал. – Тридцать лет на складах – и завалило меня в первый раз именно тогда, когда я сам грабитель. Есть в этом какая-то... – он поискал слово, – техника безопасности свыше.

– Нарушение схемы складирования! – Зузлик уже был тут, уже писал. – Я подавал докладную о необходимости ревизии креплений! Сто лет назад! Мне ответили...

– «Ожидайте», – хором сказали мы с Геннадьичем и Мляксом.

– ...да, – Зузлик моргнул. – Вы читали мою переписку?

Пыль осела, и выяснилось, что завал упростил нам спор о брикетах – те двадцать тонн, что предназначались нам, теперь лежали компактной грудой у самого выхода. Геннадьич оглядел её, крякнул и объявил, что «свыше и логистика», после чего погрузка пошла злее и без лирики. Перевязанные штабеля я распускал [Расщеплением] – касание в узел – и жгут расходился сам, без ножа. Отката по мёртвой верёвке не было вовсе – откат считает не массу, а невежество, а в простом узле мне не в чем было ошибиться. Класс «Создатель существ» явно задумывался не для такелажных работ, но система молчала, а я не спрашивал. Я таскал, пока руки не начали сообщать о себе на каждом подъёме. Спина включилась в дискуссию к концу второго десятка тонн. Молодое тело – прекрасная вещь, но грузчиком оно до этой ночи не работало – мышцы, которых не касалась ни одна из моих трёх диссертаций, вводились в эксплуатацию прямо сейчас, без обкатки – системные улучшения подняли телу потолок, но техпаспорт именно на это движение никто не выдавал.

– Спину держи, – не оборачиваясь, командовал Геннадьич. – Не гни. Ногами бери.

– Я биолог. Я знаю, как поднимать тяжести.

– Все вы знаете, пока не крякнет. Ногами, говорю. И дыши на подъёме, а не когда упал.

К концу второго десятка тонн я дышал строго по его методичке и признал её превосходство над всей своей биомеханикой – у него за плечами был элеватор, а у биомеханики – только я.

Последним через порог поехал сам Зузлик – на тележке, с книгой на коленях, торжественный, как ветеран на параде. У кромки перехода он вдруг попросил остановить.

Обернулся.

Отсек стоял пустой. Голые стеллажи уходили в темноту, на полу белели прямоугольники – следы ящиков, четыреста лет простоявших на своих местах, – и конторка торчала посреди этого одна, сросшаяся с полом, со своим ящиком, где лежала квитанция «Ожидайте». Зузлик смотрел на всё это долго. Потом сказал – не нам, отсеку:

– Смена окончена.

И мы прошли порог.

Дома нас встретил двор, гирлянда и Вера с Соней на крыльце – не спали, конечно, кто бы спал. Ящики вставали рядами у избы, Соня носилась между ними, считала вслух и тыкала пальцем – «серых – гора, синих – шестнадцать, а это что за фиолетовое?!», и была отогнана от фиолетового объединённым фронтом из Веры и Млякса.

Зузлик въехал во двор на тележке, огляделся – и его повело. Я видел этот взгляд у коллег, дорвавшихся до нетронутого материала – зрачки навелись на резкость, дыхание установилось рабочее, лапы сами открыли книгу.

– Начнём с периметра, – объявил он дрожащим от счастья голосом. – Изба, одна штука. Состояние: жилое. Печь, одна штука, действующая. Будка... будка чья?

– Моя! – Млякс.

– «Будка служебная, занята». Гирлянда осветительная, дозорная... Колодца нет. Почему нет колодца? В описи поселения обязан быть источник...

– Будет колодец, – пообещал я, вспомнив про фиолетовые. – Не всё сразу.

– Записываю: «источник – в плане». – Он скрипел и скрипел, продвигаясь по двору, и вдруг упёрся в Соню, которая уже минуту стояла перед ним и ждала, когда её заметят.

– А меня? – спросила Соня.

Зузлик посмотрел на неё. На книгу. Снова на неё. В его четырёхсотлетней практике, судя по заминке, живые дети фонду ещё не предъявлялись.

– Жители, – решился он наконец, – четыре единицы...

– Я не единица. Я Соня. И у меня есть Куся, её тоже запиши, она вот. – Кукла была предъявлена. – И ещё запиши, что я умею считать до тысячи и рисую лучше всех.

– Это... не учётные характеристики...

– Запиши, – посоветовала Вера с крыльца, не поворачивая головы. – Она проверит.

И Зузлик – кладовщик закрытого объекта, четыреста лет не допускавший в опись ни одной лишней запятой, – склонился над книгой и старательно вывел то, что ему продиктовали: «Соня. Умеет считать до тысячи. Рисует лучше всех. При ней – Куся». Книга приняла запись без возражений, и я отметил про себя, между делом, не придав значения, – а зря, как выяснится позже. Книге понравилось. Страница под этой строкой потеплела. Пристанище под ногами уже разворачивалось – мягко, по-домашнему, ложась на обратный курс, и я стоял посреди этого разгружаемого счастья и позволил себе ровно одну минуту чистого, без примесей, довольства – у меня было четыре тысячи четыреста сорок восемь пепла, двадцать тонн корма, кладовщик с книгой, и долг, который я теперь мог погасить в любую секунду, не приходя в сознание.

Вера спустилась с крыльца, обошла меня кругом, как принимают технику после ремонта, – сняла с плеча кормовую пыль, посмотрела на ссадину на ладони, но комментировать не стала.

– Все целы?

– Целы. Богаты. И нас стало на одного больше, он с книгой и боится, что ты его не впишешь в довольствие.

– Впишу. – Она глянула на Зузлика, семенившего вдоль ящиков. – Худой какой. Каша на нём сработает или ему что-то специальное?

– Он четыреста лет ел пыль.

– Значит, каша сработает, – заключила Вера с интонацией, от которой у меня в грудной клетке сделалось теплее, чем полагается по погоде. – Как оружие.

Надо было, конечно, помнить, где я нахожусь. В этом мире «могу погасить в любую секунду» – не состояние счёта. Это оферта.

Воздух в центре двора сгустился.

Без вспышки, без грома – просто между мной и крыльцом стало на одно существо больше. Высокое. Серое. Прямое, как шкаф-купе. Плащ глухой, без единой пуговицы, и в руке – вернее, в том, что заменяло руку, – портфель. Обыкновенный портфель. Коричневый. С двумя застёжками. Я в детстве боялся такого у школьного завуча – и, как выясняется, инстинкт с самого начала знал, к чему меня готовит.

Млякс за моей спиной издал звук сдувающегося шарика.

Соня, наоборот, привстала на цыпочки.

А я смотрел на портфель, на застёжки, на серую фигуру, вежливо ожидающую посреди моего двора, и в голове с идеальной чёткостью, как заголовок в книге Зузлика, стояло одно: склад появился час назад. Час. О складе никто не знал. Никто не мог знать – и тот, кто всё-таки узнал, пришёл не постучавшись... так с чем он пришёл – за долгом или за складом?