Текст книги "Театральная история"
![](/books_files/covers/thumbs_240/teatralnaya-istoriya-122953.jpg)
Автор книги: Артур Соломонов
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Смирение
Денис Михайлович сидел в своей квартире на кровати и в задумчивости включал и выключал настольную лампу. Из мрака с промежутком в секунду проступали: уши – маленькие, смиренные, губы – мясистые, добрые, глаза – светло-голубые, тихие. Появлялся и исчезал в темноте высокий – от пола до потолка – сервант. На полке – фото красивой девушки с горящими от счастья глазами. Она на сцене, и по ее сияющему лицу можно догадаться: вокруг трепещут крики «браво», а в проходе между рядами струятся поклонники с букетами.
Он прервал занятие, которому предавался вот уже час с лишним. Подошел к черному окну. На улице густел мрак. Тоска. Но и днем пейзаж за окном был депрессивен: детская площадка, нашпигованная зверушками-чудовищами, скамейки с облупившейся краской, на них – почти неподвижные старушки. Во всем чувствовалось наступление осени, осени, осени, день ото дня становилось все холоднее, темнее, и даже те птицы, которые все еще остаются с нами на зиму, немели с каждым осенним часом.
Денис Михайлович подумал, что мог бы сейчас завести машину и уехать куда-нибудь – к друзьям, а может быть, даже к подругам, пойти в бар или клуб, но… Развлечения не развлекали. Напротив – только подчеркивали: осень.
– И началась она не в этом и не в прошлом сентябре, – медленно сказал он в темноту окна.
Путешествия не манили, реклама вызывала усмешку, чужие женщины не возбуждали. Такое настроение установилось давно, однако по какому-то ему одному ведомому, очень большому счету Денис Михайлович считал себя человеком счастливым. Этой убежденности противоречили грустные глаза и все чаще дрожащие руки, которые он сейчас пытался рассмотреть в темноте. Но все это он считал незначительными мелочами на фоне своего счастья: он жил с женщиной, которую любил. И относился к тому типу мужчин, которые не отступают от привязанностей, окружают свою женщину заботой, осаждают заботой, душат заботой.
Денис Михайлович пошел на кухню и остановился на полпути. Около фотографии. Наташа тогда не знала, что это ее первый и последний успех. И никто из ее однокурсников не мог этого предположить: она великолепно сыграла Джуль-етту в выпускном спектакле. Какой дьявол тогда принес его, далекого от театра человека, на спектакль? Да еще на студенческий? Он усмехнулся, вспомнив этого «дьявола» – полупьяного, франтовато одетого студента, который в облаке перегара распространял у метро дешевые билеты на шекспировский спектакль, начинавшийся через пятнадцать минут. И в первой же сцене, увидев Наташу, он почувствовал, что готов повторить вслед за Ромео: «Любил ли я хоть раз до этих пор? О нет, то были ложные богини. Я истинной красы не знал доныне».
Как это ни печально, как это ни смешно, но он до сих пор эти слова помнил. И помнил то сокрушительное впечатление, которое произвела на него Наташа. Он снова улыбнулся: то, что началось с поэзии, быстро перешло в беспросветную прозу. Вышел на кухню, приоткрыл форточку. Высунул ладонь – потрогать ветер. Холодно.
– Да… – его голос звучал в тишине осени. – В какую же адскую групповуху я угодил благодаря этой Джульетте…
Слово «групповуха» он произнес с отвращением. Ведь он понял, уже через пару недель после их знакомства понял: постель Наташи – место густонаселенное. Это его не остановило. Он бесповоротно решился на любовь. Со странной гордостью решился на страдания. На поздние приходы Наташи он отвечал молчанием. Молчанием отвечал на sms – третий год их совместной жизни ознаменовался полной и омерзительной открытостью. Наташа даже перестала придумывать алиби, просто посылала ему короткие слова вроде: «Дени, дорог, задерж. до трех». И когда она возвращалась, он молчал, снова и снова молчал, молчал упорно, молчал по-разному: снисходительно, бесчувственно, иронично, укоризненно. Он сделал открытие: молчание и тишина – вещи не только разные, но и противоположные. «Твое молчание страшнее упреков», – сказала она ему однажды. Угнетала ли Наташу его тишина? Она знала, что с наступлением утра тишина рассеивается. Так было всегда.
Поворот ключа в замке. Еще один. Холодный воздух врывается в дом вместе с вопросом Наташи: «Не спишь?» Он не оборачивается. Чувствует, как холодный ветер становится прохладным, становится домашним, покорно гуляя у его ног. Вздыхает тяжело – но так, чтобы жена не слышала.
– Не спалось, – отвечает, не поворачиваясь.
– Хочешь, приготовлю поздний ужин? – смотрит ему в спину.
– Ранний завтрак, Наташа. – Повернулся.
– Назови, как хочешь, Денис. – Неспешно снимает пальто.
Тишина.
Она расстегивает молнию на сапогах и говорит:
– Сейчас ты слышишь нечто эксклюзивное – звук открываемых сапог.
Тишина.
Он снова смотрит в черноту окна, прислушивается к ветру, поворачивается к жене лицом. Проходит мимо нее, слегка – случайно – касается плечом. На секунду встречается с ней взглядом. В ее взгляде он читает, что это не мимолетная интрижка, как было раньше. Это роман.
Страх мужа за будущее, отразившийся в его глазах, убедил Наташу окончательно: ее отношения с Александром – судьбоносны. И вновь ей показалось, что будущее, ее настоящее будущее, может быть, страшное, может быть, великолепное – не здесь.
Денис Михайлович тихим шагом прошел в спальню. Наташа услышала, как скрипнула кровать, и ей стало невыносимо грустно.
Скрип кровати, который заставил Наташу загрустить, раздался в тот час, когда карлик Ганель осознал себя частью бесконечности, а Урсула Соломоновна, обладательница монументальных форм и удавьего взгляда, обожгла большой и грозный палец горячим кофе и прокляла этот свет. И в этот момент отец Никодим в который раз отпустил грехи своему духовному чаду – богатейшему и православнейшему Ипполиту Карловичу, меценату театра. А в голове режиссера театра Сильвестра Андреева созрел план, который перевернет жизнь Александра. Журналист Иосиф Флавин, мечтающий о слиянии противоположностей, о единстве добра и зла, решительно приступил к поеданию халвы, нарушая все свои диеты и обеты. А ведущий актер знаменитого театра Сергей Преображенский наконец закончил свои языковые изыскания, то есть перестал ощупывать языком зуб, недавно излеченный дантистом.
Наташа принесла в постель своему смиренному мужу ромашковый чай, который он всегда пил на ночь, что бы ни случилось, какие бы мысли и чувства его ни одолевали.
И пошел дождь над океаном.
Меня зовут Клара
«Однажды я почувствовал запах Наташиного мужа – запах обреченной преданности, покорной нежности, суетливой заботы. Странно ли, что я не почувствовал его раньше? Нет. Я был так упоен происходящим со мной, что почти не видел и не чувствовал Наташу. Что уж говорить о запахе ее мужа.
Но на исходе нашего месяца я заметил, что она появляется, крепко укутанная в чужие чувства. Так мы стали жить втроем. Она приходила ко мне, то полная великодушного прощения мужа (он все знал), то облаченная в его надежду (на наше расставание), то пропитанная его ночным беззвучным плачем (он не беспокоил ее ревностью и отдавался печали, когда ему казалось, что она спит). "Чудной он у тебя, уж не обессудь". – "Обес-ссудь. То есть не лиши меня ссуды, так, что ли?"
Огорчало ли меня неустранимое присутствие ее мужа? Напротив. Я привык к изменам с детства, в нашем доме всегда незримо толпились любовники моей матери: они входили к нам через ее новые вещи, через ее внезапно-полетное, ее нежданно-печальное настроение.
Для меня это и была любовь – та, к которой примешан третий-четвертый. Запах чувств незнакомых мне людей. Ее сны, в которых хозяйничают чужие мужчины.
Мне щекотал нервы чужой-близкий голос Наташи по телефону. Это означало: муж рядом. И вечные уходы-приходы, и странное чувство покоя перед захлопнутой ею дверью, и мое имя в ее телефоне, зашифрованное под "Клару". Почему? Меня это не интересовало, я был готов стать даже Кларой ради стольких прекрасных мгновений (если бы я был Фаустом, Мефистофелю не пришлось бы меня долго соблазнять – нужно было просто дать мне Наташу).
Для меня, впитавшего измену с молоком матери (вот пригодилась эта расхожая фразочка – но более точной во всем мире не сыскать), – это и был дом – густонаселенный, противоречивый, распахнутый для любых вторжений.
Как это часто бывает, границы размылись, имена стерлись – кто муж, кто любовник? Кому она изменяет? Страсть моя усиливалась и передавалась ей, и однажды она, стремясь быстро снять мои брюки, порвала их. "Самороспуск штанов", – торжественно объявила она и засмеялась.
Вспомним индусов, танцующих в горах, – я был счастлив. Пока не раздался телефонный звонок в моем доме. Когда отзвучали первые умиротворяющие такты "К Элизе", зазвучал бесцветный голос Светланы, помощницы нашего режиссера. "Саша? Сегодня в три приходи к Хозяину. Он тебя ждет. Сам знаешь, лучше не опаздывай".
Этот звонок разрезал мою жизнь напополам.
Я выбежал из дома на улицу, и руки дрожали, как у отца, когда он волновался, – наследие. Меня вызывает Хозяин? Вызывает? Меня? Сколько бы я ни повторял этого, поверить все равно не мог.
Был понедельник, час дня. Снова пришли названия дней, время разъяли часы и минуты. Я проваливался в успех».
Александр, заранее потрясенный предстоящей встречей с режиссером, на время забыл о своей любовнице. Когда он встретится с хозяином театра, то снова, в который уже раз, увидит в нем существо почти сверхъестественное и не в состоянии будет его описать. Это и правда непросто сделать, настолько переменчив человек по имени Сильвестр Андреев. Кажется, что в нем дремлют все типы поведения. Но чувства сменяют друг друга лишь на первый взгляд стихийно – за этими порывами стоит расчет. Набор масок всегда наготове. Единственное, что остается неизменным, – средний рост и усы а-ля Сальвадор Дали. Даже цвет его глаз, в спокойном состоянии серый, тоже меняется. Темнеет в гневе, светлеет в радости. Сильвестр слегка косит, когда приходится проявлять чудеса театральной дипломатии.
Господин Андреев перелетает из зала на сцену, когда хочет что-то показать актеру, разбудить его воображение. Господин Андреев вальяжно плывет на торжественных приемах, томно кивает головой, медлительно и с ленивым достоинством протягивает для приветствия руку: в такие моменты нельзя заподозрить, что он способен на молниеносные движения.
Александр заворожен хозяином театра.
И сейчас, когда он бежит на встречу с Сильвестром, он задыхается от предчувствий. Если бы ему сделали кардиограмму, то велели бы срочно лечь в постель и пить пустырник, не вставая.
Назначение
Тысячелетия назад Бог обращался к своим избранникам. «Авраам, где ты?» Он не поинтересовался бы место-нахождением свинопаса или актера седьмого плана. Сегодня я услышал нечто подобное тому древнему и страшному зову. «Александр, где ты?» Неужели? Я избран? Пусть Бог обратился ко мне не напрямую. Пусть через своего ангела. Но ведь обратился же!
Я подхожу к зданию театра. Останавливаюсь. Смотрю на эту выкрашенную в красный цвет судьболомню. Кладбище амбиций, источник депрессий. Место, где чудо реально, а реальность не очень-то ценят. Здесь взрослые мужчины интригуют, чтобы получить роли привидений, зверей, а если повезет – высокородных принцев. А если судьба окажется совсем благосклонной, то они получат возможность выкрикнуть со сцены «Быть или не быть?» и утонуть в цветах. Или в бутылке. Зависит от качества сказанного.
Колени подкашиваются, подкашивается душа, лифт летит на третий, четвертый, и вот уже пятый этаж, здесь обитает Он. Хозяин театра. Сильвестр Андреев.
Лифт останавливается и брезгливо выплевывает меня в приемную Хозяина.
Не чувствую ног, это не увольнение, он не стал бы меня давить лично, собственной пятой, собственноножно не стал бы, много чести, но зачем тогда, Господи, зачем?.. Со мной здоровается его помощница Светлана. Она всесильна. Мы называем ее Сцилла Харибдовна.
Меня завораживает, пугает и манит черная дверь кабинета Хозяина. Теперь я знаю: от черного цвета можно ослепнуть.
Какие бы терзания ни ждали меня за этой дверью, я знаю, что буду сейчас делать. Я буду целовать зад. Это, наверное, непристойно, и быть может, это даже ругательство, но только не в театре. Здесь за место у режиссерского зада идет борьба ожесточенная, и не всякий получает шанс припасть к сиятельным ягодицам. Но тот, кто дорывается, входит в роль истово, а расстается с ней – в отчаянии. Сейчас мне нужно совершить церемонию целования максимально виртуозно и, по возможности, не теряя достоинства.
Дверь распахнута, свет – в глаза. Лысая голова сделала легкий приветственный наклон и торжественно засияла на летнем солнце. Господи, а он что тут делает, Иосиф Флавин? Этот толстяк журналист – здесь? Мы что, не помним, как он раздраконил нашего «Ричарда»? И что за омерзительный у него псевдоним, не говорю уже о лице, не говорю уже о жирных руках, о непозволительно тонких для такого толстого лица губах… Но о чем это я, о ком это я в такой момент!
Кто это, кто дает мне знак подойти? Режиссер. Приближаюсь к его лику. Слепну… Господи, неужели и на лице моем столько же благоговения, сколько и в душе? Позор. Но приятно.
– Присядьте.
Голос тихий, но кто, как не я, знает, какие раскаты таятся в нем, готовые в любой миг вырваться и разорвать все встретившиеся на пути барабанные перепонки. Сажусь на краешек стула.
– Нет, лучше постойте, так выгодней падает свет.
Встаю.
– Иосиф, а может быть, ты и прав, он по-настоящему нелепый, почти художественно нелепый… – Режиссер обращается к лысой голове, та одобрительно кивает. – И пол не вполне определенный…
Он вглядывается в меня, и я стараюсь сделать так, чтобы на моем лице сияла мысль и вместе с тем готовность исполнить все, что от меня потребуется.
– Александр («Он называет мое имя? Я должен сесть, срочно сесть, иначе…»), Александр, можете сказать: «Меня, меня женою сделай!»
– Кому?
– Ну не мне же! Говори ему! – безволосый режиссерский мизинец указует вглубь кабинета, и я замечаю, что под портретом Мейерхольда притаился карлик. Он едва дышит от благо– говения, мой собрат по страху и трепету. А в голосе режиссера уже клокочет нетерпение: – Ему говори, ну же, скорее, страстно и нежно, требовательно и с опаской – ведь решается твоя участь, это как «быть или не быть», но только женское, мягкое, чувственное…
Режиссер настроил слух словно музыкант: издаст ли инструмент нужный звук? Или он безнадежно расстроен?
Пауза. Еще секунда тишины, и лифт отвезет меня на самый нижний этаж и оставит там навеки. Можно ли в свой звездный час задавать вопросы? Интересоваться, почему я должен умолять карлика выйти за меня замуж? Я актер, я всегда в боеготовности.
– Меня, меня женою сделай! – прошу я карлика, и мне кажется, что Мейерхольд доволен.
Я слышу крик, от которого цепенею:
– Будете так просить, он вас не женой сделает, а дворником! Нет, Иосиф, ошибка, ошибка… С глаз, с глаз, вон с моих глаз! – кричит он на меня и делает вид, что сейчас в отчаянии начнет рвать волосы на себе. Или на мне.
Душа – та, что сейчас в пятках, свидетельствует: моему телу не сделать ни шага.
– Я попробую еще раз.
Вот так вот, без всякого «можно» да «позвольте». Режиссер смотрит на меня, как будто впервые видит, а Иосиф неожиданно встает на мою защиту:
– Он дерзок! Именно такие актеры тебе сейчас нужны, Сильвестр!
– Иосиф видел тебя в роли крестьянина во «Власти тьмы», – голос режиссера покинула буря. – Он говорит: грандиозно. А я что-то не припомню, разве ты играл там?
– Я тогда заменял заболевшего актера, роль бессловесная была…
Я осекаюсь – ведь почти все мои роли бессловесны, как будто в труппу из жалости приняли глухонемого. Но напоминать об этом высокому собранию считаю излишним и прикусываю язык.
– Иосиф, что ты в его бессловесной роли тогда увидел?
– Да, роль была бессловесной, – дребезжит Иосиф, – но как вы молчали, дорогой мой! – обращается он ко мне. – Вся власть тьмы отражалась на вашем лице! А когда Аксинья убивала свое дитя, куда я смотрел? На вашу дрожащую от ужаса руку, пронзенную ужасом руку, кричащую «О, ужас!» – руку! Да одна эта рука стоит всех монологов, что трепетали вокруг вас. Не подведите, Александр, я за вас поручился!
Он за меня поручился? Что в имени тебе моем, Иосиф? Не лги, шароголовый! И тут снизошел мой первых успех.
«Меня, меня женою сделай», – прошу я карлика, требовательно, но не теряя достоинства, настойчиво, но с горьким предчувствием отказа. Я вложил в этот сдержанный вопль всю мощь своего желания быть замеченным, услышанным, неотвергнутым, привлечь к себе все бинокли мира и уже не отпускать, не отпускать вовек… «Меня, меня женою сделай!» – молю я снова, подхожу ближе к карлику и слегка касаюсь его руки. Мой взор не лжет: если свадьба не состоится, жизнь моя кончена.
– Браво! – гаркнула лысая голова.
Морщинистые ладошки карлика зашлись в аплодисментах.
Режиссерский ус ободрительно приподнялся.
Кстати, об усах. Я хотел бы описать, как выглядит режиссер, но для меня это почти невозможно. Ведь он подобен божеству, которое создает мир, но никому не показывает своего лика. Когда я еще не встретил режиссера, мне говорили, что он очень похож на Сальвадора Дали. Это оказалось не вполне правдой, но усы и культивируемое безумие были им воспроизведены безукоризненно. И сейчас я смотрю на эти усы сквозь туман своего успеха.
Я без разрешения сажусь на стул. Слова режиссера и Иосифа путаются в моем сознании, а солнечный свет слепит (какой светлый осенний день!). От перенапряжения я слышу не сами слова, а только их эхо, и улавливаю в свете лучей, что на меня возлагаются немыслимые надежды. Мне сулят неистовый успех. Сам Хозяин собирается потратить на меня месяц непрерывных репетиций. И тут в мой мозг вплывает имя – «Джульетта». Кажется, эхо что-то напутало.
– Я правильно… Вы мне предлагаете роль Джульетты? – спрашиваю я подчеркнуто робко, так, чтобы мой голос был едва слышен в диалоге режиссера с Иосифом. Их голоса раздавались, а мой – пискнул что-то сбоку, на самой окраине их разговора.
– Предлагаю? – Хозяин изумлен. – Я тебя назначаю. Сомневаешься в себе? Похвально. Сомневаешься в моем выборе? Преступно… Милая моя! – обращается он ко мне, и безо всякого стыда я чувствую, что мне это нравится. – Моя милая, мы взорвем Москву! И господин Ганель, – указывает он мизинцем на карлика, как будто определил для него именно этот палец, – нам поможет! Он сыграет брата Лоренцо, но не католическим, а буддийским монахом!
– Браво! – кричит Иосиф.
– Завтра же, в десять утра, – продолжает Хозяин, – ты будешь знать наизусть всю сцену у балкона. Так ведь?
Я киваю: так, так.
– И помни, ты должен, как говорит Ромео, «убить Луну соседством». Талантом убить!
– Ромео, как вы понимаете, играет Сергей Преображенский, а кто же еще? – журчит Иосиф.
Я обдумаю это потом, потом. Сейчас – улыбаться, соглашаться, целовать, целовать, целовать… Режиссер превосходно знает этот взгляд и эту истому. Он чувствует, какому занятию предаюсь я в душе своей, и глаза его теплеют.
– Брат Лоренцо! – обращается Хозяин к карлику.
Его голос вкрадчив, и уж я-то знаю: это сулит мало хорошего.
Затишье. Как на море – за долю секунды до того, как в лицо влепится волна.
– Я! – вскакивает карлик. Даже сейчас, в полуобморочном состоянии, я замечаю, что рост его почти не изменился после вставания со стула. – Я, господин режиссер.
– Не называй меня так. Мэтр – это точнее, – режиссер смотрит насмешливо, очевидно, что слово «мэтр» кажется ему нелепым.
– Я, мэтр…
Тревога в глазах Хозяина. Карлик замер.
– А почему это ты «мэтр» как «метр» произносишь? Как единицу измерения? Что это, господин Ганель? Косноязычие? Желание унизить? Что? Отвечай!
Карлик понимает: угодило зернышко промеж двух жерновов, и косноязычие и унижение Хозяина – все равно жутко, равно преступно, равно опасно. От страха он забывает закрыть рот и смотрит на режиссера, не мигая. Так, с распахнутым ртом и глазами, опускается он на стул.
– Мееетр, мееетр, – блеет режиссер. – Может быть, вы, господин Ганель, хотите обратно в Детский ваш театр, играть динозавриков? Может быть, вы, господин Ганель, – режиссер распаляется, усы его гневаются вместе с ним, – желаете снова украшать собой утренники? Вместе с пьяным Дедом Морозом и помятой шлюхой Снегурочкой играть снежинку, льдинку или еще какую-нибудь ворсинку? Может быть, вы, господин… – но, видя, что карлик от страха будто уменьшается в размерах, режиссер мастерски меняет тон: – Господин Ганель, если вы научитесь выговаривать букву «э», а вместе с этим и называть меня, как подобает, перед вами откроются двери лучших театров. И киностудий.
Пауза. Хозяин обращается к Иосифу, который тоже, как я замечаю, побаивается режиссера, сколько бы ни хорохорился и не «тыкал» ему подчеркнуто, специально для нас:
– Монах Лоренцо – буддист и карлик! Мы взорвем Москву! Конечно, милый друг, – обращается он ко мне, – вместе с вами, с неподражаемо чувственной, многополой Джульеттой!
– А двух полов недостаточно? – хихикает Иосиф.
– Мне недостаточно! Мне мало двух! Я жажду беспре– дельности.
Карлик поднял ладошки для аплодисментов, но заметил предупреждающий взгляд Иосифа и заставил свои ручки замолчать.
– Шучу я, Лоренцо. Иди ко мне, не бойся Детского театра, я не отдам тебя на растерзанье детям, брат.
Режиссер раскрывает объятия, карлик в надежде приподнимается, но уже поздно – Хозяин передумал лобызаться и, кажется, вообще забыл о Ганеле. Его взгляд упал на портрет Мейерхольда. Он глядит на расстрелянного гения с угрюмой завистью и бормочет:
– Умел ставить, старик, умел! Джульетта, сними портрет.
Я снимаю и передаю его Хозяину, слава богу, без поклона. Режиссер с восторгом и ревностью смотрит на Мейерхольда и вдруг смачно целует портрет.
– Обожаю старика! Повесь обратно. Да поаккуратнее! Вот так. Ты, Саша, должен с этого дня стараться быть грациозней. Розы должны стыдиться цвести в твоем присутствии. Ну, к делу! Господин Ганель, Александр, садитесь ближе.
Через секунду мы уже сидим рядом с господином Ганелем, и рукава наших рубах соприкасаются. Режиссер смотрит на нас взглядом, расшифровать который я не могу, и говорит, указывая на Иосифа большим пальцем правой руки (кажется, у него какая-то странная игра – указывать на каждого только для него определенным пальцем):
– Наш друг будет переделывать Шекспира – уберет длинноты, добавит юмора и так далее.
– Хватит потешаться, Сильвестр! Я только немного осовременю классика.
– Иосиф! Этого мэтра, – услышав слово «мэтр», господин Ганель сжимается, – не редактировали четыреста с лишним лет! Ты представляешь объем работ!
– Довольно шуток. – Иосиф порывается встать.
– Сидеть! – и режиссер, запретивший Иосифу покидать стул, встает сам, задумчиво проходит по кабинету и садится в кресло. – Вот закрою глаза свои, и встают предо мной тысячи предателей. – Режиссер закрывает глаза.
– Тысячи? – подает голос Иосиф.
– Это публика. Многоголовая изменница. Но люблю ее, не могу! Вот вечером зал заполняется людьми, такими разными, и каждый со своим запахом. От кого-то несет обожанием, кто-то пропах иронией, кто-то невежеством, а от умников идет такой тонкий, противный душок интеллектуальности.
Мы молчим, и молчание наше полно почтения. Но, кажется, молчание Иосифа содержит гораздо меньше благоговения, чем наше с господином Ганелем. Его молчание многослойнее, противоречивее нашего, в нем есть и отрицание, и насмешка, и даже презрение. Я это чувствую, но вот чувствует ли Хозяин? Нет, он, закрыв глаза, продолжает свою речь. Я уверен, он продолжал бы ее, даже если был бы в кабинете один.
– Но больше всего мне нравятся тихие зрительницы – они трепетны, они готовы увидеть именно то, что я поставил, а не свои вымыслы и домыслы. У них по большей части нет собственного запаха, они впитывают чужой. Кто-то укутан в преданность супруга, овеян его прощением, пропитан беззвучным плачем…
Я слушаю режиссера и понимаю, что значит «не верить ушам своим». Разве мог он знать о том, как именно я чувствую присутствие Наташиного мужа?
Хозяин продолжает:
– Люблю и тех, кто лелеет свою печаль, как дитя. И тех, кто не может наглядеться на свои дородовые травмы и летает на качелях: легкость – тяжесть, легкость – тяжесть.
Режиссер показал эти качели с помощью позолоченной ручки. Два медленных взмаха перед моими глазами. Так совсем недавно летала чашка перед глазами Наташи, когда я говорил: «От легкости – к тяжести, от матери – к отцу: мой маятник». Я почувствовал, что сейчас происходит что-то оглушительно важное для меня. Еще более важное, чем назначение на роль.
– Но все они рождены зрителями, Александр. Все, кто так погружен в свою маленькую жизнь, могут только наблюдать за чужим творчеством. Актеры – из другого мяса. Сожги все, собери в пыльный мешок и сожги – свои травмы, запахи своих двуличных любовниц и их плаксивых мужей, это бормотание про легкость и тяжесть. Научись предавать по-настоящему – у тебя теперь есть учитель. – Режиссер показывает (снова!) большим пальцем на Иосифа, который беззастенчиво ухмыляется, услышав слово «предательство».
Я ничего не понимаю, но не могу отрицать очевидное, отрицать факт: Хозяин знает мои мысли. Мою жизнь. Господин Ганель чихает неожиданно громко и раскатисто, пугается и озирается по сторонам, словно чихнул не он, а кто-то другой, а он просто ищет источник шума. Режиссер продолжает, глядя в окно:
– Да-да, мой друг, моя подруга! Забудь все это! Это отнимает у тебя силы, а они нужны мне! Тот, кем ты был, ты мне не нужен, не интересен. Сожаление о прошлом, горечь в настоящем, страх будущего, бесконечное самокопание – в чем? Достаточно ли у тебя этого «само», чтобы так упорно в нем копаться? Что ты там хочешь отыскать? Подумай, если бы твоя жизнь была спектаклем, ты бы остался на второй акт? Нет? И что же ты так бережешь? Все, отчаливай от своей тусклой пристани. Прощайся с населением своей унылой страны.
Потом, потом обдумать все – потом. Сейчас только восхищаться, только бояться, только целовать. В наступившей паузе карлик с демонстративной влюбленностью смотрит на Мейерхольда, Иосиф разглядывает свои ботинки, а я благоговею.
– Сильвестр! Не забудь: у нас проблема, – меняет тему Иосиф. Мне снова кажется, что ему не очень-то нравится Хозяин.
– Ну?
– Ипполит Карлович.
Режиссер мрачнеет.
– Да-да-да… не примет он такого спектакля… Нравственный. Как поп. Хуже попа! Что же делать, Иосиф?
– Пока не станем ему сообщать о радикализме постановки. Встретимся и расскажем о вечной любви, о значении для юношества великой трагедии Шекспира, о ее воспитательной роли…
– Ага, а потом он на премьере увидит, что Джульетта – мужик, а христианский монах – буддист! И прощай, наш главный спонсор! А его перехватят на лету! Думаешь, Иосиф, мои конкуренты – вернее, те идиоты, что мнят себя моими конкурентами, – Хозяин уважительно посмотрел на портрет Мейерхольда, чтобы удостоверить всех: конкурент у него один, да и тот больше не поставит ни одного спектакля, по крайней мере в этом мире, – думаешь, эта свора клеветников не увлечет его своими пасторалями? Своими проповедями под видом постановок?
– Потом будет такой успех, что ему останется только присоединиться к аплодисментам, – уверяет Иосиф. – Я устрою печатный восторг у немцев и французов с упоминанием Ипполита Карловича. А когда он вызовет тебя, ты уже со статьями в руках: «Ипполит Карлович, "Ди Цайт" и "Ле Монд" славят вас как передовую фигуру мирового меценатства». И что, он станет отказываться от лавров? Он герой, он не будет стулья ломать.
Хозяин задумывается, и мы видим, как откуда-то из глубин его титанического духа поднимается свет и озаряет лицо.
– А-лилуйя! А-а-лилу-уйя! Алии-илу-уйя! – затягивает режиссер, и к нему присоединяется приятный фальцет Иосифа и неожиданно густой в пении голос карлика. Через несколько секунд я слышу в общем восхищенном хоре и свой голос.
Режиссер распахивает дверь кабинета и возглашает:
– Светлана! Сэндвичи нам! Сэндвичи!
Объявляет так, словно сейчас должна появиться королевская чета, а не пара бутербродов. Мы вчетвером в ожидании смотрим на растворенную дверь. Мелким, быстрым шагом входит Сцилла Харибдовна, ставит на стол поднос с сэндвичами и исчезает.
Я ем и гоню все мысли о том, что сейчас со мной произошло. Режиссер даже не пожирает, а заглатывает. Иосиф жует часто, пережевывает мелко, а карлик обгрызает корочку, чтобы потом впиться мелкими зубками в мякоть. Вдруг Иосиф отстраняет от себя кусок сэндвича и мрачнеет.
– Не понравилось? – мрачнеет и режиссер.
– У меня началась диета, Сильвестр.
– Люблю чудаков, Иосиф! Дай Ганелю.
Карлик сам подскакивает за сэндвичем. Я вижу, что пора прощаться, но не могу уйти без соизволения. С ужасом чувствую, что начинаю тяготить своим присутствием режиссера. Что делать?
– Знай, Александр! Завтра в твою честь и в честь нашего новоприбывшего, – режиссер улыбается Ганелю, – черт, чуть не сказал «новопреставленного», извините… Так вот, завтра в вашу честь я закачу в «Мариотте» несусветный банкет!
И едва господин Ганель представил себя в смокинге, задумчиво-печально принимающим поздравления и снисходительно прощающим завистливые ухмылки и смешки, а я подумал: «Итс импосибл!», режиссер добавил:
– Разве так важно, что банкет в вашу честь пройдет без вас?
Иосиф хихикнул, а режиссер встал со стула. Мгновенно вскочили и мы с Ганелем.
– Ну, таланты, ну, будущие звезды, давайте, мчитесь домой учить шекспировский текст. Брат Лоренцо, вы завтра не нужны, хотя можете прийти на сбор труппы, а Джульетту я жду в десять. Адью.
Прощальный пинок под зад мы с карликом приняли с благоговением и обменялись изумленно-счастливыми взглядами уже за черной дверью кабинета. Господин Ганель совладал с собой первым. Он протянул мне руку и попрощался полукивком головы. Светлане он отвесил более теплый поклон. Что сделал я, не помню, но отмечаю: это был один из тех редчайших моментов, когда я не помнил себя.
Не знаю, стоит ли говорить очевидное? Наш режиссер – шизофреник. В театре это приветствуется. И еще – он гений.
Я нажал кнопку вызова лифта. Вышел на улицу.
Солнце.
Я вошел к режиссеру безвестным актером, а вышел – Джульеттой лучшего российского театра. Теперь все в моих – пусть и женских – руках.
Я раскрываю рот. И туда летят банкеты и фуршеты, восторг красавиц и погоня папарацци, автограф-сессии и океан цветов. Я слышу мерный звук кондиционера в номере тысячезвездочного отеля, где я возлегаю рядом с огромногрудой и стройноногой красавицей. Это не Наташа. Это девушка, ласками которой я воспользовался лишь на эту ночь, и утром она обнаружит на туалетном столике автограф и теплые пожелания счастья. А Наташа, ушедшая наконец от мужа, ждет меня из парижских гастролей в нашей просторной квартире на улице Тверской (прощай, мой Теплый Стан!). И любовь моя к ней тем сильней, чем свободней я себя чувствую благодаря обожанию бессчетного количества женщин и девушек…
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?