Текст книги "Театральная история"
![](/books_files/covers/thumbs_240/teatralnaya-istoriya-122953.jpg)
Автор книги: Артур Соломонов
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Паразит, заселенный в меня Шекспиром
Звонок режиссера изменил планы двух артистов. Сильвестр срочно (а было восемь вечера, пятница) приглашал их к себе на дачу.
Машина заехала сначала за Сергеем, потом за Александром. Когда она подъехала к дому Саши и весело загудела, он сразу вышел из квартиры, все еще потрясенный. «Он Сам мне позвонил, не через Светлану-Сциллу, а Сам!»
На улице холодно – зима почти овладела Москвой. Падал первый снег, обращавшийся на земле в серую слизь.
Сергей располагался на заднем сиденье. Он улыбнулся широко и, как показалось Александру, властно. Жестом пригласил Сашу сесть рядом. «Привет!» – сказали они одновременно и вместе улыбнулись.
Рукопожатие было неподдельно дружеским, и Саша понял, что ошибся насчет «властной улыбки». Александр вспомнил, что где-то читал: обычай пожимать руки возник в те далекие времена, когда мужчины проверяли, нет ли оружия в руках другого. Частенько в рукопожатиях, особенно в театре, чувствуется, что этот жест свято хранит свою историю. Но пожатье рук Сергея и Александра было почти таким, как у Ромео и Джульетты, – то самое, первое («пожатье рук законно, пожатье рук – естественный привет»).
Актеры – ведущий и ведомый – мчались к режиссеру на дачу, которая находилась на знаменитой Николиной горе, где издавна селилась художественная и политическая, а сейчас и «экономическая» элита.
Саша был не только польщен приглашением, но и напуган.
– К чему такая спешка? – спросил Александр; их подбрасывало вместе с Сергеем в особо ухабистых местах. – Мы же только вчера договорились, что я должен к понедельнику, как «Отче наш», выучить сцену первой встречи Ромео с Джуль-еттой. Как будто я знаю «Отче наш»…
– Ну, стукнула ему в голову какая-то идея, хочет поскорее проверить ее на нас, – говорил Сергей, глядя в темное окно. – Когда на него, как он говорит, «снисходит», лучше сразу все отменить. Ни болезней, ни даже отпуска на море в момент «снисхождения» Сильвестр не прощает. Так что нам еще повезло, что не пришлось брать билет откуда-нибудь из Гваделупы и лететь на Николину гору.
– Ты иронизируешь? – спросил Александр.
Машина дернулась, актеры синхронно подпрыгнули и опустились на мягкое сиденье.
– Я? Над Сильвестром? Я тебе вот что скажу: чем причудливей его идеи, тем круче результат. Это, знаешь… – Сергей задумался на секунду. – Вот хорошее сравнение, – Сергей явно был доволен мыслью, которая его посетила. – Очень часто храмы строятся на деньги, добытые нечестным путем. Их жертвуют преступники, надеясь отмыть грехи. А когда церкви построены, в них, говорят, поселяется дух Божий. Вот так и у нас: сквозь туман безумия, оскорблений, откровенной белиберды вдруг начинает проступать грандиозное здание будущего спектакля.
Саша с удивлением покосился на Сергея: такие слова он услышать не ожидал. «Бог знает, чем еще он меня удивит», – подумал Александр без всякого энтузиазма, не чувствуя ни малейшей готовности к предстоящим сюрпризам.
Сергею нравилось это сравнение: мучительной, почти всегда оскорбительной для артистов работы над спектаклем и возникновения дома Божьего из денег убийц и насильников. Он услышал эти слова от бывшего директора их театра, покинувшего свой пост с психическим расстройством и нераспутываемым клубком любви-ненависти к режиссеру. Сравнение Сергею приглянулось, и он частенько его использовал, когда речь заходила о Сильвестре и его методах работы. Но никогда не повторял этого сравнения дважды одному и тому же человеку – актерская память.
– «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи»? – блеснул эрудицией Саша.
– Вот именно. Сейчас период сора. Доверься Сильвестру. Помнишь покойного Аристарха? Как он трудно входил в роль Шарикова?
– Еще бы не помнить. Такие истерики… У вас можно курить? – спросил Саша у шофера и, получив в ответ неожиданно мрачный отказ, насупился и стал слушать Сергея с некоторым даже раздражением.
– Ты слушаешь меня? – спросил Преображенский, и Саша кивнул. – Так вот, Сильвестр пригласил Аристарха в свой кабинет и там лаял полчаса, лаял натурально, поскуливая и завывая. Это слышали все, кто был на этаже. Аристарх вышел от режиссера ошеломленный. Понял, что Сильвестр от него хочет, и сыграл – гениально! Да ты же помнишь! Или тебя тогда в театре еще не было?
Сергей прекрасно слышал, как Саша минуту назад сказал, что помнит Аристарха. Но ему неудержимо захотелось кольнуть коллегу: еще совсем недавно нельзя было понять, есть ты в театре или нет, мой друг, так поздно приближающийся к успеху. А теперь вот мы с тобой вместе к Хозяину на дачу едем, и твой тон, дружок, все меньше благоговения содержит. Так вспомни, как в прошлом сезоне – во всех сезонах прошлого! – печально для тебя обстояло дело.
Сергей ошибался – развязность Саши была наигранной: он ежесекундно и мучительно ощущал непреодолимую дистанцию между ними. Недавнее рукопожатье соединило их лишь на мгновенье.
– Был я тогда в театре, – буркнул Саша.
– Ну и как ты объяснишь волшебное воздействие лая, интеллектуал? – спросил Сергей.
Объяснений влияния режиссерского лая на творческий подъем ныне покойного Аристарха у Саши не было. Ему показалось, что Сергей, с усмешкой называя его «интеллектуалом», напоминает о застолье, когда Саша так пафосно рассуждал о сцене и Боге и поднимал тост за то, «чтоб театр знал свое место». Трезвый Сергей нравился ему гораздо меньше. Или проблема в том, что сейчас и сам Саша непоправимо трезв?
– То, что будет сейчас, – продолжал Сергей вальяжно объяснять положение театральных дел, – Сильвестр называет интимной репетицией. Что ты заерзал? Это термин Станиславского.
– Так Сильвестр же его ненавидит…
– О, это такой темный лес. Наш бывший директор называл это богоборчеством. – Сергей брезгливо скривился, давая понять, что по такому «темному лесу» он прогуливаться не желает.
Остаток дороги актеры провели не общаясь, только рычал мотор, покашливал водитель и жужжали несущиеся навстречу и обгоняющие их машины. Саша наблюдал за мелькающими почти в полной темноте домами и домишками, и придорожная картина вселяла в него тоску. Изредка он поглядывал на самоуверенную улыбку Сергея, обращенную, казалось, к невидимым и неизменно восхищенным зрителям.
Александр понимал: Сергей не без оснований считает, что все свои экзамены он давно сдал. А значит, на даче режиссера экзаменовать будут его, Сашу. От этих мыслей ему становилось все печальнее.
Приехали актеры в полной темноте. Сильвестр, услышав стук закрываемых дверей такси, быстрым шагом подошел к машине. Не здороваясь, сунул шоферу тысячную купюру, задумался на секунду, дал еще сотню и, приложив палец к губам, зашептал Сергею и Александру:
– Тс-c! Все спят! Репетировать будем в погребе!
В темноте было не разглядеть, сколько этажей насчитывает дом Сильвестра. «Что-то около трех-четырех», – решил Саша. Он переступал с ноги на ногу, с удовольствием слушая, как в тишине поскрипывает под ботинками невидимый снег. Снегоскрипенье немного отвлекло его от мучительных раздумий и предчувствий.
Режиссер закрыл ворота. Жестом он позвал за собой артистов и жестом дал понять, чтобы они ступали осторожно и тихо.
Сергей и Александр, держась за влажные стены, стали спускаться по большим, выступающим из земли ступеням. «Я сам этот погребок спроектировал», – подмигнул артистам Сильвестр. Почему-то от этих слов Саше стало страшно.
В погребе было прохладно, но теплее, чем на улице. Саша страстно хотел горячего чаю или – даже сильнее – вина, которое лежало на специальных полочках, – только протяни руку. Но, конечно, попросить не решился. Кроме поблескивающих донышками бутылок, на полках – отдельных – располагалось вяленое мясо. Свет был неярким, лампочка в сорок ватт светила из последних, угасающих сил.
– Ну, – голос режиссера обрел твердость и набрал обычную громкость, – вот теперь – приветствую!
Он тепло обнял Сергея: «Доброй ночи! Доброй творческой ночи!» Подал руку Александру: «Дорогая моя, выглядишь на все тринадцать!» – «Вы знаете, – парировал Саша, – даже в тринадцать лет девушке может быть неприятно, когда упоминают ее возраст». – «Он держит удар! – радостно сообщил Сильвестр ведущему актеру. – И кто же первым спросит, почему я позвал вас в столь поздний час? Или, если следовать ритму шекспировского стиха, – в час столь поздний?»
Александр и Сергей молчали.
– У меня в семье случилась трагедия, – режиссер вгляделся в лица артистов. – Вот Сергей молодец, он мгновенно отреагировал: его лицо выразило соболезнование сразу после моих слов. А почему ты, Саша, медлишь с реакцией? Ты сначала задумался, а потом протранслировал любопытство к моему несчастью! А вместе с любопытством – я надеюсь, что ошибаюсь! – недоверие!
– Я? почему… Я тоже соболезную, – ответил Саша, тут же пожалел, что сказал такую нелепость, закусил губу, скорчил недовольную гримасу и покраснел. Вся эта пантомима длилась не более пяти секунд.
Сильвестр, указывая пальцем на пунцового Александра, захохотал. Внезапно помрачнел. И прояснил масштаб и смысл произошедшей трагедии:
– Настоящая, а не та, которые Шекспир придумывал, а Иосиф сейчас переделывает для современных ушей.
Сергей усмехнулся, Александр отозвался смешливым эхом.
– Кстати, Иосиф пока пишет что-то несусветное. Его текст использовать в данный момент мы никак не можем, при всем уважении к его полуодаренному перу… Ну, к делу. Вот, взгляните, – режиссер достал из кармана черных брюк сложенный вдвое листок бумаги и развернул его. – Вот что я нашел у моей дочери в сумочке. Что ты так смотришь, Саша? Конечно, я роюсь в сумочках близких людей. А ты нет? Зря! Знание о жене или о дочери, которое добывается годами, порой можно достичь одним лишь раскрытием их сумочек. Волшебный жест, волшебный! Так вот, – Сильвестр замахал своей находкой, – это стихи, между прочим. Она написала их своему молодому человеку, между прочим. А ей, между прочим, пятнадцать. Она, конечно, старше твоей героини, Александр, но все же…
Режиссер протянул бумажку Сергею, и тот, изумленно приподнимая брови, прочел вслух:
– «Твой член неплох, но жаль, что ты с ним рядом…»
Режиссер вырвал из рук Сергея листок. С неприязнью в него вчитался. Потом прервал чтение и взглянул на листок с брезгливостью, которую Александр назвал про себя «титанической».
– Дальше там совсем кошмар. Такое письмо современной Татьяны Лариной. Она пишет не возлюбленному, а… даже не знаю, как его обозначить… партнеру, что ли, или сексуальному объекту… Она в шоке от его характера, но в восторге от пениса. Предлагает ему на выходные отдавать ей пенис напрокат… Каково? Напрокат!
И с тихой яростью он прочел:
– «Прошу немного я: суббота, воскресенье и ночь, всего лишь ночь на понедельник. Ты не откажешь мне, ведь пенис твой – бездельник…» Что вспомнил я, читая эти, с позволения сказать, строки? – спросил Сильвестр как бы у самого себя. – Конечно, слова Ромео, твои слова, Сергей. – Режиссер сделал паузу, возвел глаза к потолку и, словно увидев там шекспировские строки, медленно, нараспев, проговорил: «Две самых ярких звездочки, спеша по делу с неба отлучиться, просят ее глаза покамест посверкать»…
Сильвестр продекламировал шекспировский текст, и Александр, прислушиваясь к мелодии необычайной красоты, так легко созданной режиссером, понял уже окончательно, что готов простить этому человеку все – что было и что еще будет.
– Ау-у! – режиссер вывел Александра из печально-восхищенной задумчивости. – Саша, ты понимаешь, к чему я веду?
– Нет, – ответил тот честно, и это понравилось режиссеру.
– В обоих стихах – моей дочери и Шекспира – мы имеем дело, так сказать, с путешествием органов. Но слова моей дочери, если их прочесть со сцены, найдут отклик в зале. А вот слова Шекспира? Задайте себе этот вопрос и ответьте на него, забыв о том, что вы культурные люди. Произведут ли впечатление слова Шекспира? Настоящее впечатление, а не эффект культурного, б…ь, события? Вчитываясь в творение дочери, я подумал, а есть ли у нас вообще шанс поставить Шекспира? Не отказаться ли нам, пока не поздно?
Нависла тишина. Артисты стремительно теряли роли. Сергей начал спасать свою утопающую роль первым:
– Сильвестр Андреевич, разве Шекспир не прекрасный союзник в войне с пошлостью?
В ответ на это режиссер выстрелил совершенно невероятной фразой:
– А может, друзья, вы сыграете первую встречу Ромео и Джульетты голыми?
«Это вам такое решение стих дочери навеял?» – язвительно спросил Александр режиссера. Разумеется, не вслух, а про себя. Он метнул взгляд на Сергея, увидел, как задумчиво его чело, и тут же, как хамелеон, стал впитывать флюиды его задумчивости. Уже через пятнадцать секунд перед режиссером стояли два артиста, меланхолически погруженные в парадоксальную привлекательность его предложения.
– А что? Можно попробовать, – нарушил тишину Сергей. – Но, простите, что я сразу об этом говорю, публика впервые увидит меня в таком виде, а потому гонорар…
Сергей упомянул о гонораре исключительно из гонора. Для него самым важным было играть. Но для поддержания статуса напомнил, что он – создание высокооплачиваемое. А уж в голом виде и вовсе может рассчитывать на сверхдоходы. Режиссер его желание признал законным.
– Безусловно, Сережа, безусловно!
– Быть может, возникнет художественный контраст: возвышенный шекспировский стих и наша прозаическая обнаженность? – собрался с духом и вставил что-то искусствоведческое Александр.
– И к тому же эта обнаженность намекнет на обнаженность душ Ромео и Джульетты в момент первой встречи. – Сергей решил, что последнее слово должно все-таки остаться за ним.
Сильвестр захохотал.
– Голубчики! Вот настоящие артисты! Расцеловал бы вас, да в контексте всего сказанного мой порыв можно неправильно истолковать. Ну что, разденетесь на сцене?
Александр и Сергей кивнули. С того момента, как они синхронно подпрыгивали в машине, им легко давалась одновременность действий. Режиссер задумался.
– Ни в коем случае мы этого делать не будем! – отрезал он. И в одно мгновение, столь же синхронно, Саша с Сергеем почувствовали себя круглыми – круглее нельзя – дураками. Сергей быстро оправился от этого чувства и забыл о нем, Саша же пережил его глубоко и забыть уже не мог.
Режиссер решительным шагом прошелся вдоль бутылочных полок:
– Сыграть Ромео и Джульетту голыми – значит уступить современному вкусу. Ваше молчание задает вопрос: а нет ли уступки уже в том, что мы Джульетту сделали мужчиной? Но разве вы не чувствуете, как само время требует этого? Неужели только голубой цвет вам здесь мерещится? Только идиот увидит в этом потакание современным гей-течениям, которые я, кстати, ненавижу всем своим гомофобским сердцем. – Сильвестр показал на свое сердце указательным пальцем левой руки, как бы обозначая территорию, где сосредоточена его гомофобия: – Все гораздо глубже! Мы покажем, какие метаморфозы происходят с полом – мужским и женским. В первую очередь с мужским. Почему современные мужчины беззаветно влюбляются в роли статистов? Я не о театре говорю, а о жизни. Откуда такая страсть к подчинению? И все наши бунты – в пределах дозволенного? Примем двести грамм, и мы короли, а протрезвеем – снова прислуга? Ведь об этом ты так много думаешь, да, Александр? И так часто с этим сталкиваешься – и во внешнем мире, и во внутреннем. Да? Потому я тебя и выбрал… Представьте орду ваших знакомых мужчин и подумайте, можно их назвать «сильный пол»? Вон как быстро вы согласились голыми по сцене скакать… Разве мужчины бы так поступили?
Сергей с достоинством уставился в пол. Александр стал смотреть в ту же точку с достоинством, как ему казалось, не меньшим. Сильвестр полюбовался на эту исполненную благородства парочку и приказал:
– Попробуем роли прямо сейчас. Я должен понять, куда направить полет.
И здесь, в подвале, в молчаливом присутствии вяленого мяса и винных бутылок, состоялась первая встреча Ромео и Джульетты.
Ночью, покрывшись пятнами от волнения, Александр описал в дневнике все, что почувствовал во время репетиции: «Сергей преобразился. Я смотрел в его глаза и видел чудо зарождения любви. Ко мне. Через его восторг я сам стал преображаться: я становился той девочкой, к которой он сейчас испытывает всепобеждающее чувство. Это чувство уничтожало прошлое, не оставляло права на выбор будущего. Сергей взял меня за руку. Его голос был чист и упрям:
Я ваших рук рукой коснулся грубой.
Чтоб смыть кощунство, я даю обет:
К угоднице спаломничают губы
И зацелуют святотатства след.
И я зашептал, чувствуя, что позволю этому Ромео не только поцелуй:
Святой отец, пожатье рук законно.
Пожатье рук – естественный привет.
Паломники святыням бьют поклоны.
Прикладываться надобности нет.
Я отстранил его, но постарался вложить в этот жест всю возможную противоречивость: уйти, чтобы остаться, отдалиться, чтобы стать ближе. Испытанные мной чувства… Разве я могу кому-нибудь о них рассказать?»
Сильвестр Андреев был недоволен игрой – сцена шла к финалу, а его усы печально опускались.
– Качественно. Но без полета. Нет какой-то неправильности, огреха… Пока, как говорил один зануда, «не верю!». Вы всего лишь сочувствуете ролям, а не чувствуете их. Я знаю, что поможет вам превратить сочувствие в чувство. Не бойтесь! Совокупляться не заставлю. А вот брак вам заключить придется. Ну, что вы так лица вытянули? Уверяю вас, после этой церемонии ваши роли пойдут великолепно! Я все продумал, смотрите…
И тут Саша и Сергей поняли, зачем приехали на дачу к режиссеру в столь поздний час.
В течение следующих двадцати минут говорил только Сильвестр. Венчание будет тайным. Пройдет в католической церкви. Он уже обо всем договорился. Пресса исключается, само собой. Только родные и близкие, которых мы должны, во избежание инфарктов, предупредить о сугубо театральном характере церемонии.
«Пройдя через ритуал венчания, через наши поздравления и тосты, вы преобразитесь и будете готовы играть по-настоящему. Ваша эмоциональная жизнь получит грандиозную встряску! Включатся механизмы, которые сейчас дремлют. Вы поверите в то, что близость и любовь меж вами возможна и необходима, освящена законом, Богом и людьми. А поскольку, с другой стороны, я надеюсь, такое для вас недопустимо, это противоречие создаст художественное напряжение огромной силы! Зрители будут ощущать его, даже когда вы будете бессловесны и бездвижны».
– Ты, Саша, должен дать роли возможность впиться в тебя. Тогда ты почувствуешь, как в тебе вырастает другое сознание, появляется иная душа. И тебе придется отдавать ей все больше, все больше пространства. И если паразит, заселенный в тебя мною и Шекспиром, не принесет тебе невиданного наслаждения, тогда считайте, что я потерпел фиаско как режиссер. А такого за почти сорок лет моей театральной жизни не было! Но если выяснится, что я ошибся, что эта роль не изменила тебя, не стала источником наслаждения, о котором ты раньше даже не догадывался, – тогда я отдам тебе все вино, которое ты здесь видишь. А здесь, Саша, хорошее вино. Чтобы его купить, тебе нужно, – режиссер на несколько секунд задумался, – около восьми лет трудиться в моем театре, если я правильно помню твою ставку. И это вместе с отпускными и премиями!
Сергей не удержался и посмотрел на Александра с легким презрением, которое то ли не смог, то ли не захотел скрыть. Саша запомнил этот взгляд: «Так ты, друг дорогой, за гроши здесь работаешь? Да мне за эпизодик в фильме семнадцать твоих месячных окладов платят». Оскорбление последовало сразу же за теми «волшебными чувствами», которые Александр только что испытал. А потому взгляд Сергея ранил его особенно глубоко. Он воспринял этот взгляд почти как предательство. Режиссер же тем временем продолжал насаждать свои идеи:
– Я обращаюсь только к вам, Саша, потому что Сергей великолепно знает, о каком наслаждении я говорю. Его мне убеждать не надо. А вас?
– И меня не надо. Уже…
– Брависсимо! – закричал режиссер и добавил почему-то: – Бель канто! – Мы вас так опоэтизируем, что даже такие гомофобы, как я, увидев вас на сцене, воскликнут: «Вот это Любовь! Ради нее стоит жить, ради нее стоит умереть!»
Сергей прекрасно видел, как шел процесс охмурения: сначала режиссер сделал его, молчащего, безоговорочным союзником своей идеи, потом на этом основании убедил Сашу. И тут же начал восхищаться их творческим альянсом, словно уже все трое думают и чувствуют в унисон.
…Александр и Сергей ехали в Москву в полном молчании, иногда, при резких поворотах, касаясь друг друга плечами. С ужасом и восторгом Саша ощущал все возрастающую нежность к Сергею. Преображенский ничего подобного не чувствовал: он был высококлассным актером. Он подумывал: а не уйти ли ему из театра, который возглавляет пусть гениальный, но самодур? Но знал, что не сделает этого: актерский инстинкт был против. Сергей чувствовал: через тернии он снова проберется к звездам. И еще прочнее утвердится в статусе звезды.
Александр приехал домой, схватил дневник и стал лихорадочно описывать свои чувства. Паразит, заселенный в него Шекспиром, вступал в свои права.
На следующее утро, подавленный сомнениями насчет венчания и чувствами к Преображенскому, которым он боялся дать имя, он позвонил Сергею:
– Сережа, я ничего не понимаю: разве так работают над ролью?
Преображенский отметил, что коллега впервые назвал его Сережей, а не Сергеем.
– Это его способ работы над тобой, Саша, – отвечала трубка. – Ну и надо мной заодно. Помнишь, что он сделал с Ганелем? И как наш карлик играет в последние недели? Он играет превосходно.
– Но Ганель сам не свой.
– Так этого Сильвестр и добивался. Ганель, и все вы… все мы должны быть сами не свои. Он стремится, чтобы для тебя, для Ганеля, для всех нас, вообще не осталось территории, не оккупированной театром, – это выражение Сергей тоже услышал от бывшего директора.
– Получается, мы неслучайно пили за то, чтобы театр знал свое место?
– Я и не помню, что мы за это пили. Странный тост для тех, кто работает с Сильвестром. Саша, извини, мне надо хоть немного поиграть с дочерью – жена начинает волноваться… Скорее, даже злиться. Пока, Саша, пока, мы это еще сто раз обсудим.
Александр нажал на телефоне кнопку сброса звонка. Приглядевшись к кнопке, он увидел, что на ней написано мелкими буквами: stop talking. Это его почему-то развеселило: он тихо засмеялся. Но расстаться с трубкой не мог. Он вспомнил слова Сергея во время их застолья: «Когда я учу роль, у меня тело начинает волноваться». Он несколько раз повторил эту фразу про себя, и только после этого положил трубку.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?