Читать книгу "Великие научно-фантастические рассказы. 1939 год"

Он безумен, Уэр, потому что ни один разум не может вместить то ужасное отчаяние, которое он испытывает постоянно, и остаться в здравом уме.

Запиши его мысли. Запиши их на этой серебряной ленте. Запиши его отчаяние, которому нельзя сопротивляться, которое нельзя побороть. Запиши это, и пусть его мысли разнесутся по всему Сарну!

Мать Сарна неподвижно сидела у высокого окна своей башни, тусклыми глазами глядя на Сарнские сады. Пышные плащи и тяжелые одеяла укутывали ее, но от них не было никакого прока. Холод пробирал ее до костей, высасывал из нее тепло. Огромная комната с окнами в каждой стене была погружена во мрак; стоял мороз, который усиливался с каждым часом, каждым днем, что она провела здесь почти без движения. Голые холодные камни стен от влажности покрылись ледяными каплями. Огромные обогреватели, скрытые в нишах, работали до красного каления, но темный воздух впитывал их тепло. Великолепные атомные лампы мягко потрескивали в высоком сводчатом потолке; их слабый вкрадчивый шелест бессмысленно прозвучал в ее ушах, а затем яркий свет угас. Едва уловимое изменение в воздухе – и он стал казаться серым и холодным.

Солнце здесь не показывалось. Непрерывный холодный дождь заливал сады внизу, бесконечными струйками стекал по оконным стеклам, извиваясь под порывами слабого безучастного ветра. Солнце здесь не показывалось. Оно сияло сквозь пелену лениво моросящего дождя далеко за границей ее садов. Там было чудесно, она знала это, там в ясном небе искрились яркие согревающие лучи. Там был июнь. Здесь времена года застыли, замороженные все возрастающим холодом, который расползался по земле и сковывал ее. Все возрастающий холод…

Это адское порождение мрака. Она почти разозлилась, темная удрученная фигура, которая, сжавшись в комок, сидела там, в самом центре своих садов – или того, что когда-то было садами. Теперь вместо них было выжженное место, изборожденное и истерзанное ревущими атомными лучами в отчаянном стремлении убрать это ползучее порождение тьмы. Это только вызвало гибель одного маленького островка красоты в унылом холодном мире.

Но эта утрата ничего не значила, потому что красоты больше не было и уже не будет. Только холод, который крадет тепло из воздуха, стен, у ее старого усталого тела, и неуловимая темнота, пробивавшаяся сквозь сияние атомных ламп и лишавшая свет живительного блеска, превращая все цвета в серый. Палец вяло шевельнулся и нажал на кнопку управления. Нет, все кончено, температурный предел достигнут, она знала это; какой смысл снова пытаться сделать то, что уже тысячу раз пыталась за эти бесконечные бессонные ночи и единственным результатом чего был один оттенок серого, сменявшийся на другой, более темный.

Тусклые глаза взглянули на запотевшие стены. Холодные каменные стены. Какими они были, когда она заказывала их? Теплым оттенком розового и зеленого мрамора. Теплым? Розовый стал цветом умирающего дня в преддверии ночного холода. Зеленый – цветом бескрайних арктических льдов. Они издевались над ней, вызывали озноб в ее древнем теле. Древнем как мир. Нескончаемые годы, которые проходили без всякой пользы, пока она ждала. Ждала, что прибудет ее народ или что наступит момент, когда она снова сможет отправиться на поиски в космос. Бесполезные годы бесплодных усилий узнать тот единственный, утраченный секрет скорости, превосходящей скорость света. Он утрачен – утрачен вместе с десятью подготовленными сарнами, погибшими четыре тысячи лет назад при подрыве этого города, который когда-то назывался Нью-Йорком. Слишком многое она должна была сделать тогда, чтобы узнать эту тайну.

Теперь у нее было время – протекло четыре тысячи лет. Но она больше не могла понять этого; знание ускользало от ее притупившегося разума и слабых умов деградирующей расы. Как ускользнул от нее Эсир, оставив ее сидеть, жалко скорчившись под бременем страданий, которые она должна была выносить по его воле.

Она шевельнулась. Холод пробирал насквозь. Горячая еда, горячие напитки – они согревали лишь на мгновение, а затем оседали мертвой, холодной массой внутри нее. Апатия, которая охватила ее теперь, жила в ней еще до того, как этот унылый холод заставил ее лучше осознать происходящее. Ее сарны были слабыми; изнеженные дети своего мира, слишком разумно организованного, чтобы развить в них острую, отточенную способность к конкуренции. А она была стара. В ее распоряжении было бессмертие и вечная телесная молодость. Но разум старел и притуплялся, мысленный поток сужался и замедлялся с течением лет и тысячелетий. Она никогда не вспоминала свой точный возраст – но какое он имел значение? Все это глупости. Не имело значения, думала она об этом или нет; годы прошли, они слились воедино и оставили свой след на ее жизни. И на ее расе. Они стали слабыми. Человечество окрепло, выросло с годами, ослабившими сарнов. Теперь она, сгорбившись, сидела посреди своих садов как памятник унынию, которое наводило ужас на весь свой город, бросало вызов умам всего Сарна. Это было вопросом времени, неизбежностью, предопределенной, как движение планет. И сейчас это время пришло. Люди стали сильнее.

Дверь позади нее медленно отворилась, но ее задумчивый взгляд оставался прикован к противоположной стене, пока нарушительница спокойствия не предстала перед ней. Баркен Тил. Когда-то Мать считала ее гениальной ученой, надеялась, что она сможет раскрыть забытую тайну сверхсветовой скорости. Теперь ее восьмифутовая фигура съежилась, потускнела от тумана и мрака, сгустившихся вокруг них.

– Да? – устало спросила Мать.

– Ничего нового. – Баркен Тил покачала головой. – Это бесполезно, Мать Сарна. Там чернота. Ни один экран, ни одна субстанция не могут остановить ее распространение. Они лишь фиксируют все тот же холод, который мы исследуем с помощью наших приборов. Они сообщают нам то, что мы и сами знаем: что воздух пропускает меньше света, меньше тепла. Чернота каким-то образом впитывает их, но при этом не нагревается. Вакуум по-прежнему передает энергию, но мы не можем жить в вакууме.

Тард Нило сошла с ума. Она сидит на своем стуле, уставившись в стену, и повторяет снова и снова: «Солнце светит жарко… Солнце светит ярко… Солнце светит жарко… Солнце светит ярко!» Она не трогается с места, пока мы сами не поведем ее. Она не сопротивляется, но ничего не делает сама.

– Солнце светит жарко, – тихо повторила Мать. – Солнце светит ярко… Солнце – теперь никогда не светит здесь. Но в Биш-Уолне солнце светит ярко и жарко, а воздух чистый и прозрачный. – Она медленно подняла усталые глаза на расслабленную фигуру Баркен Тил. – Я бы хотела… я собираюсь наведаться в Биш-Уолн. Место, где солнце светит жарко и ярко, а воздух… Я никогда не была там. Ни разу за все то время, что Земля стала нашей, ни разу за четыре тысячи лет я не покидала Сарн. Я никогда не видела Тарглан с его вечно голубыми небесами и белоснежными горами. Я никогда не видела Биш-Уолн в золотых песках… горячих песках. Кажется, сейчас, прежде чем человечество поднимет последнее восстание, я хотела бы увидеть все это. Кажется… да, думаю, я поеду.

Два часа спустя она с трудом поднялась, чтобы отдать необходимые приказания, а еще через несколько часов взошла на свой корабль. От металла и хрусталя исходил такой же холод, как от оледенелого зеленого камня. Она безучастно смотрела сквозь залитые дождем стекла, как покрытые мраком сады и город остаются позади. За ними медленно, лениво поднимался еще один корабль. Она смутно удивилась, что два корабля смогли вместить всех оставшихся жителей Сарна.

Впервые за четыре тысячи лет она покидала свой город. Впервые за четыре тысячи лет в Сарне не осталось ни одного сарна.

Облака и мрак вдруг оказались под ними – унылая серость, которая живым куполом вздымалась и корчилась над Сарном. Косые лучи заходящего багрово-красного солнца падали на человеческий город, неясно шевелившийся внизу. Тепло, которого она не знала уже шесть бесконечных дней, разлилось по ее древнему телу, и блаженный сон окутал ее, пока корабль быстро, уверенно набирал скорость, направляясь к искрящимся под далеким солнцем водам, к Биш-Уолну, сверкающему и жаркому в золотых песках Сахары.

Ее глаза закрылись, и она уже не увидела сквозь рассеивающиеся облака ни медленно выпрямлявшейся черной фигуры, ни легиона мира, который стройными рядами маршировал к пустому, безмолвному Сарнскому дворцу. За ними шла разрозненная толпа мужчин в рабочей форме, отправлявшихся обследовать покинутые темные мастерские города, где когда-то приземлились корабли сарнов.

Лестер дель Рей (1915–1993). На исходе дня
^{Перевод Елены Жилиной
Astounding Science Fiction, май}

Лестер дель Рей играл в научной фантастике все самые важные роли – издателя, критика и писателя. Известен благодаря своим рассказам «Елена Лав» (1938), «Нервы» (1942), а его роман «Одиннадцатая заповедь» (1962) – одна из самых интересных трактовок религии в научной фантастике.

Этот рассказ – прекрасный пример «доисторического» направления нашего жанра, в котором поди попробуй напиши убедительно. Дель Рей, очевидно, в этом преуспел. Но уже не столь очевидно, что именно он хочет сказать читателю о наших социальных отношениях и о природе эволюционных изменений в революционном мире.

(Лестер очень любит напоминать мне – по крайней мере, раз в месяц, – как я плакал над этим рассказом в метро, пока ехал в Колумбийский университет читать лекции. Я, конечно, всегда объяснял, что плакал от боли при виде чудовищно написанного текста, но это неправда. Из всех рассказов Лестера этот – мой самый любимый. А.А.)

Хву почесывал волосы на животе, глядя, как над холмом поднимается солнце. Он вяло ударил себя в грудь, немного повыл и с тихим ворчанием затих. В юности он ревел и скакал, чтобы помочь богу подняться, но теперь в этом не было смысла. Ни в чем не было смысла. В волосах он нашел солоноватую крошку сала, слизнул ее с пальцев и перевалился на другой бок, чтобы снова уснуть.

Но сон не шел. По другую сторону холма уже слышались гам и вопли, кто-то бил в барабан под мерный напев. Старый неандерталец заворчал и прижал ладони к ушам, но заглушить песнь Согревающих Солнце не получалось. Еще одна причуда Говорящих. Эти Говорящие с их причудами…

В его дни мир был дивен, и в нем жили лохматые люди, понятные ему. Всюду хватало дичи, в пещерах клубился дым кухонных костров. Он играл с немногими сверстниками (с каждым годом детей в племени рождалось все меньше и меньше), и уже в ранней молодости ему было чем похвастаться. Но это было до того, как Говорящие сделали долину своими охотничьими угодьями.

Старые предания, частью рассказанные, частью понятые без слов, повествовали о давних временах, когда только его народ бродил по необъятной тундре. Они заселяли пещеры, и ни одно животное не могло укрыться, когда они выбирались на охоту огромной гурьбой. А животные во множестве стекались сюда, теснимые на юг четвертичным оледенением. Затем великий холод пришел снова, и стало тяжко. Многие из его племени погибли. Но многие выжили и с возвращением тепла и сухости вновь расселились по окрестностям, пока туда не пришли Говорящие. Хву беспокойно заворочался – он так и не нашел этому объяснения, но Говорящие занимали все больше и больше места, а его народ слабел и отступал. От отца Хву знал, что их немногочисленный род в долине – все, кто остался, и что это единственное место на всей огромной земле, куда Говорящие захаживают редко.

Хву было двадцать, когда он впервые увидел их, высоких и длинноногих, быстрых и зорких, без устали издававших ртом какие-то звуки и шагавших так, будто земля принадлежала им. Летом в тот год они разбили шатры из прутьев и кожи позади холма, подальше от пещер, и колдовали для своих богов. Их оружие было заколдовано, и зверь не мог уйти от него. Люди Хву отступили, в страхе наблюдая, в оцепенении ненавидя, пока в конце концов не стали попрошайничать и воровать. Однажды молодой наглец убил ребенка Говорящих, за что с него содрали кожу и оставили умирать. После этого кроманьонцы и неандертальцы заключили перемирие.

Теперь последние из людей Хву сгинули, не оставив потомства, остался только он. Прошло семь лет с тех пор, как брат Хву свернулся на боку в пещере и выдохнул себя, отправившись навстречу предкам. Брат всегда был вялым и безвольным, но друзей кроме него у Хву не осталось.

Старик ворочался туда-сюда и ждал, чтобы пришла Кейода. Может, она принесет еду Говорящих. Теперь, когда Говорящие набрали силу и затравили всю легкую добычу, охота не имела смысла. Ему оставался только сон – единственное, что приносило удовлетворение в этом беспорядочном мире. Даже питье, которое высокие кроманьонцы делали из мятых кореньев, вызывало наутро головную боль.

Хву вертелся и ерзал на своей постели из листьев в углу пещеры, сердито кряхтя. Над ним зажужжала муха, он встрепенулся и бросился на нее – удивился, когда почувствовал ее в пальцах, и проглотил, ощутив мимолетную вспышку удовольствия. Не так сытно, как личинки из леса, но зато вкусно.

Бог сна ушел, и его никак не заманишь обратно, лежа без движения и похрапывая. Хву сдался и сел на корточки. Он уже несколько недель собирался сделать новый наконечник для копья и рылся в пещере в поисках чего-нибудь подходящего. Но чем ближе он подходил к работе, тем дальше от нее были его мысли, и теперь он лениво разглядывал ручеек внизу и пушистые облака в небе. Весна выдалась теплой, и солнце располагало к лености.

Бог солнца вновь окреп и гнал остатки мглы и тумана. Годами Хву почитал бога солнца как своего, но теперь казалось, бог посылал свою силу только Говорящим. Пока бог был слаб, Хву и его люди были могучи. Теперь, когда долгий недуг солнца миновал, кроманьонцы расселились по стране, как блохи по телу. Хву не мог этого понять. Может, бог разгневался на него, ведь боги так непредсказуемы. Он хмыкнул – вот бы его брат был здесь, он больше разбирался в таких вещах.

Из-за валуна у входа в пещеру вылезла Кейода, прервав его размышления. Она принесла объедки со стоянки и полуобглоданную лошадиную ногу, в которую Хву тут же впился крепкими зубами. Видно, у Говорящих была удачная охота, раз они так расщедрились на подарки. Он буркнул Кейоде – та сидела на солнце у входа, потирая спину.

Кейода казалась Хву такой же безобразной, как и все Говорящие, – с длинными болтающимися ногами и коротенькими руками, с неуклюжей прямой спиной. Хву со вздохом вспоминал молодых девушек прежних дней, те были красивые, невысокие и крепкие, с выдающимися вперед шеями и славными невысокими лбами. Как плосколицые кроманьонки находили себе пару, было загадкой для Хву, тем не менее они преуспевали – все, кроме Кейоды.

В ней он находил подтверждение своим догадкам. Иногда он почти ей сочувствовал и вообще был к ней по-своему привязан. Она покалечилась в детстве и из-за своей спины не могла стать парой мужчине. Она терпела издевательства от соплеменников, постепенно отдаляясь от них, и однажды набрела на Хву, чье гостеприимство с благодарностью приняла. Говорящие были кочевниками, гнали свои стада летом на север, а зимой на юг. Они приходили и уходили согласно времени года, а Кейода оставалась с Хву в его пещере, делая что-то по хозяйству, если была нужда. Она предпочла общество получеловека – неандертальца – презрительной жалости своего народа, и Хву никогда не был с ней груб.

– Хванх? – спросил Хву.

Он подобрел, хоть немного набив желудок.

– О, они вышли и разрешили мне забрать объедки – мне, что была когда-то дочерью вождя! – Голос ее был сварлив, но возраст и усталость от бед смягчили его. – Бедная, бедная Кейода, думают они. Пусть берет, что хочет, только чего нам не надо. Вот. – Она протянула ему грубо сработанное копье. Неровное острие было сколото с обеих сторон. – Один из них дал мне это. Они не стали бы им пользоваться. Детская поделка. Но ты мог бы сделать такое.

Хву изучил копье. «Неплохо, – заметил он, – очень неплохо». И острие прочно закреплено на древке. Даже их мальчишки – с подвижными большими пальцами – делали оружие лучше него. Хотя некогда в своем маленьком племени он считался мастером по кремню.

Выбросив ноги, как лошадь, он не спеша поднялся. Форма челюсти, крепление языка и слабо развитая левая лобная доля мозга не позволяли ему развить речь. Гортанные звуки и мычание он дополнял жестами, которые Кейода вполне понимала. Она пожала плечами и отмахнулась от него, обгладывая кость.

Хву бродил по округе без всякого воодушевления, думая о том, что стареет. Он знал, что старость пришла слишком рано. И дело не в том, сколько зим он пережил, а в чем-то другом, что Хву чувствовал, но не понимал. Он направился на охоту, надеясь найти легкую добычу. Подачки Говорящих горчили во рту. Но бог солнца взобрался под самый свод голубой пещеры, а Хву так ничего и не нашел. Он собрался назад и столкнулся с отрядом кроманьонцев, возвращавшихся с охоты. На плечах они несли шест с тушей северного оленя.

– Без толку, Волосатый! – кричали они, и их голоса были чистыми и веселыми. – Мы изловили всю дичь. Ступай в свою пещеру и спи.

Хву опустил плечи и повернул прочь, ведя копьем по земле. Один из отряда легко нагнал его. Порой Легода, колдун и живописец племени, был к нему почти что добр – как сейчас.

– Это моя добыча, Волосатый, – сказал он снисходительно. – Прошлой ночью я колдовал сильные оленьи чары, и зверь упал после первого же моего броска. Приходи к моему шатру, и я приберегу для тебя ногу. Кейода научила меня новой песне, которую она слышала от отца, и я отблагодарю ее.

Ноги, ребра, кости! Хву надоело наружное мясо. Его тело требовало более нежной пищи: потрохов, печени. Кожа зудела от сыпи, и он чувствовал, что ему нужны сочные внутренности, чтобы поправиться. Раньше это всегда помогало. Он гыркнул, не то благодарно, не то раздраженно, и отвернулся. Легода потянул его за плечо.

– Нет, погоди, Волосатый. Ты приносишь мне удачу – как, например, когда я нашел яркую охру для рисования. В лагере мяса хватит на всех. Зачем охотиться сегодня?

Хву колебался, а колдун настаивал все больше – не из дружелюбия, а потому что хотел сделать по-своему.

– Сегодня волки ходят неподалеку, а одного против них мало. Мы разделываем оленя в лагере, как только снимаем с шеста. Я дам тебе выбрать кусок первым!

Хву угрюмо буркнул в знак согласия и поковылял вслед за отрядом. Подачки Говорящих давно стали ему поперек горла, но печень есть печень – если Легода выполнит свое обещание. Они распевали нехитрую походную песню, легко передвигаясь со своей ношей, а Хву тяжело дышал и плелся позади, стараясь не отставать.

Когда они приблизились к стоянке кочевников, в ноздри ударил резкий запах горящего дерева и шатров из грубой кожи. Запах длинноногих кроманьонцев был неприятен и без их зловонных жилищ и смрада навозных костров. Хву предпочитал привычный затхлый дух родной пещеры.

Их окружили молодые, громко жалуясь, что их не взяли на такую простую охоту. Завидев неандертальца, они восторженно взвыли, кинулись на него, стали кидать камни и палки и прыгать на него в яростной игре. Хву вздрогнул и наклонился, выставив копье и хрипло рыча. Легода рассмеялся.

– Видишь, Волосатый Чоканга, ты думал отпугнуть их своим голосом. Но они не боятся. Бр-ш, двуногие вредители! Прочь! Бр-ш, я сказал!

По его команде они отскочили, но продолжили улюлюкать за его спиной. Их шалости не грозили Хву, пока так хотел Легода, и все же неандерталец поглядывал на них с опаской.

Легода был в хорошем настроении, хохотал и веселился, красовался перед женщинами, пока не появилась его молодая жена и не угомонила его. Она накинулась на оленя с кремневым ножом, и остальные женщины последовали ее примеру.

– Хей-о, – окликнул Легода. – Первый кусок отходит Чоканге Волосатому. Я дал слово.

– О глупец! – Его жена бросила на Хву взгляд, полный презрения. – С каких пор мы подкармливаем зверье из пещер и рыбу из реки? Ты не в своем уме, Легода. А он пусть охотится сам.

Легода, ухмыляясь, ткнул ее в спину острием копья.

– Да, так и знал, что ты поднимешь крик. Но все-таки мы кое-чем обязаны его народу – это они охотились здесь, пока мы бродили по далекой земле, беспомощные как щенки. Почему не подать старику? – Он обернулся к Хву и махнул рукой. – Видишь, Чоканга, я дал тебе слово. Возьми, что хочешь. Только не больше того, сколько поместится в ваших с Кейодой животах за один день.

Хву прорвался к туше, отхватил себе печень и прекрасный сладкий жир из внутренностей. Жена Легоды с пронзительным воплем прыгнула к нему, но колдун остановил ее.

– Нет, он правильно сделал! Только глупец выберет бедро, когда под рукой сердце мяса. Клянусь богами моего отца, я собирался съесть это сам! О Волосатый, ты вырвал кусок прямо у меня изо рта, и за это ты мне нравишься. Иди, пока Хейя не добралась до тебя.

Хву знал, что завтра Легода может натравить на него кроманьонское отродье за сегодняшний поступок, но завтра было в иной пещере солнца. На согнутых ногах он помчался за холм. Вопли Хейи и ленивый смех Легоды преследовали его. Кусок печени свешивался, и Хву посасывал его на ходу. Кейода будет рада, ведь обычно она приносит что-то для них обоих.

Хву вновь мог уважать себя. Разве он не перехитрил Легоду и не убежал с лучшим куском мяса? Отважилась бы на такое Кейода? Да, есть еще чему поучиться у хитрого старого Хву!

А Говорящие просто не в своем уме. Только дурак поступил бы как Легода. Но это не его дело. Хву похлопал печень и жир. Хорошее настроение пробежало по сердцу, и он усмехнулся. Хву был не из тех, кто смотрит дареному коню в зубы.

Когда он добрался до пещеры, от костра остались красные угли, а Кейода громко храпела, свернувшись на его кровати. Лицо у нее было красное. Хву учуял ее дыхание, и его подозрения подтвердились. Каким-то образом она раздобыла дьявольское зелье Говорящих, и оно одурманило ее. Он толкнул Кейоду ногой, и она села, открыв мутные глаза.

– О, ты вернулся. Ага, с печенью и жиром! Это сделало не твое копье – это ты был на стоянке и украл. Но хоть бы и так!

Она вцепилась в мясо. Разожгла огонь и пристроила мясо над ним.

Хву объяснил все как мог, и суть до нее дошла.

– Вот как? Ох, Легода, тот еще проказник. И надо же – мой родной племянник.

Она сорвала печень с огня полусырой, и они с жадностью принялись за нее. Она то хихикала, то ругалась. Хву коснулся ее носа и сморщился.

– Ну и что с того? – Алкоголь сделал ее острой на язык. – Этот нехороший сын вождя пришел сюда, чтобы я рассказывала ему истории. А чтобы развязать мой старый язык, он принес корневой отвар. Ах, какие истории я знаю – некоторые из них даже правда! – Она махнула на необожженный кувшин. – Я думаю, он это крадет, но что нам до того? Угощайся, Волосатый. Не каждый день у нас бывает варево.

Хву вспомнились головные боли, но, принюхавшись, он позволил чарам волшебной воды соблазнить его. Это была самая суть его юности, огонь, который оживлял его ноги и воспоминания. Он поднес кувшин ко рту и задыхался, пока пьянящая жидкость текла в глотку. Не успел он увидеть дна, как Кейода выхватила у него сосуд и сама осушила последнюю четверть.

– Да, это подкрепляет спину и горячит кровь. – Она качалась на ногах, исторгая обрывки старой волнующей песни. – Ну вот опять. Отучишься ты пить все за раз? Это ведь ненадолго, и ты не дотянешь до того, когда станет хорошо.

Зелье начало действовать, и Хву пошатнулся, колени подогнулись. Постель взлетела к самому лицу, в голове жужжали пчелы, пещера кружилась. Он рычал на ее своды, а Кейода хохотала.

– Хей! Ты ревешь так, будто ты последний Чоканга на земле. Но ты не последний, не последний!

– Хванх?

Это больно его задело. Насколько он знал, других из его народа не осталось на земле. Он бросился на Кейоду, но промахнулся, она упала и подкатилась к нему, ее дыхание коснулось его лица.

– Чего? Это правда. Мальчишка сказал мне. Он сказал, Легода нашел троих таких, как ты, к востоку отсюда три весны назад. Спроси его сам, я больше ничего не знаю.

Она перевернулась на спину, бормоча что-то нечленораздельное, а Хву попытался обдумать то, что услышал. Но зелье было слишком крепко, и вскоре он захрапел бок о бок с ней.

Когда он проснулся, Кейода уже ушла на стоянку, а солнце встало над горизонтом на длину копья. Он порылся в поисках печени, но вкус был не тот, что вчера, и желудок не хотел принимать пищу. Хву лежа подождал, пока голова прояснится, а затем спустился к ручью, чтобы утолить адскую жажду, мучившую его всю ночь.

Было еще кое-что, что он должен был сделать. Он смутно припоминал. Кейода говорила о других из его народа. О троих. И Легода о них знал. Хву вспомнил, что накануне обхитрил Легоду, и растерялся. Молодой колдун может и не спустить вчерашнее с рук. Но любопытство, с которым нельзя было совладать, одержало верх. Грудь щемило неясной тоской. Легода должен рассказать ему.

Скрепя сердце Хву вернулся в пещеру и стал копаться в яме, о которой не знала даже Кейода. Он вынимал свои сокровища, с трепетом ощупывая их и выбирая лучшие. Там были яркие ракушки и цветные камушки, грубо вырезанное ожерелье, принадлежавшее его отцу, – знак совершенного мужества, всякая всячина, из которой он намеревался сделать себе украшения. Но жажда знания была сильнее гордости владения. Зажав сокровища в кулаке, он направился к стоянке.

Кейода разговаривала с женщинами, со слезами хвалила свой рецепт костного бульона, а Хву бродил вокруг лагеря в поисках молодого живописца. Наконец он заметил Говорящего поодаль, тот делал что-то странное с двумя палками. Хву осторожно приблизился, но Легода заслышал его.

– Подойди, Чоканга, и взгляни на мое колдовство. – В его голосе слышалась гордость, но не угроза.

Хву вздохнул с облегчением, но подходить не спешил.

– Ближе! Не бойся. Думаешь, я сержусь из-за подарка, что сделал тебе вчера? Нет, это была моя собственная глупость. Смотри.

Он протянул Хву палки, и тот несмело дотронулся до них. Одна была длинной и гибкой, концы ее стягивал кожаный ремешок, а вторая напоминала маленькое копье с пучком перьев на тупом конце. Хву вопросительно хмыкнул.

– Волшебное копье. Оно летит из рук на крыльях и убивает гораздо дальше, чем другие копья.

Хву хмыкнул. Копье было слишком маленьким, чтобы убить кого-то больше грызуна, а у большой палки даже не было острия. Но на его глазах молодой Говорящий приложил заточенную палку к длинной палке, связанной ремешком, и оттянул. Раздался резкий звук, и маленькое копье полетело и воткнулось острием в мягкую кору дерева на расстоянии больше двух бросков обычного копья. Хву был впечатлен.

– Да, Чоканга, это новое колдовство, которому я выучился на юге прошлым летом. Там много кто им пользуется. С этим колдовством можно метать острие дальше и лучше, чем на длинном копье. Один может убить за троих!

Хву поворчал. Они извели всю легкую добычу и теперь ищут колдовство, чтобы увеличить свое могущество. Он протянул руку, и Легода вложил в нее длинную палку с другим копьем, показывая, как их держать. Снова раздался звук, и кожаный ремешок ударил его по запястью, а копье отскочило куда-то в сторону, не долетев до деревьев. Хву, помрачнев, сходил за копьем. Это колдовство было не для него: с его большими пальцами охотиться так было еще труднее.

Сейчас, когда колдун наслаждался своим превосходством, самое время было показать сокровища. Хву разложил их на земле и указал на них Легоде, и тот задумчиво посмотрел вниз.

– Да, – заключил Говорящий, – кое-что из этого полезно, а кое-что пойдет на побрякушки для женщин. Но что ты хочешь – больше мяса или новое оружие? Ты вчера уже набил брюхо. И полакомился моим варевом, которое, похоже, украли. Но я не виню за это тебя. Мальчишка наказан. А это оружие – не для твоих рук.

Колдун смотрел, как Хву кряхтит и корчится, стараясь выразиться. Мало-помалу, не без уточняющих вопросов кроманьонца, стало ясно, чего хочет неандерталец. Легода рассмеялся.

– Значит, идешь на зов твоего народа, старик? – Он пододвинул сокровища обратно Хву, за исключением одной блестящей вещицы. – Я не стал бы обманывать тебя, Чоканга, но принимаю это в знак нашей дружбы и моей любви к тебе. – Он с насмешливой ухмылкой завернул вещицу в обрывок своего тряпья.

Хву опустился на корточки, а Легода сел на камень.

– Рассказывать недолго, Волосатый. Три года назад я наткнулся на семейство таких, как ты, – мужчина, его жена и их ребенок. Они бежали от нас, но мы стояли возле их пещеры, и им пришлось вернуться. Мы не причиняли им вреда, а порой кормили, разрешали участвовать в погоне. Но они были худы, слабы и слишком ленивы, чтобы охотиться. Когда на следующий год мы пришли туда, они были мертвы. Насколько я знаю, ты – последний из своего народа. – Он в задумчивости почесал голову. – Твои люди слишком легко умирают, Чоканга. Как только мы находим их и пытаемся помочь, они бросают охоту и нищенствуют, а затем теряют интерес к жизни, заболевают и умирают. Наверное, ваших богов уничтожили наши, более могущественные.

Хву закряхтел в знак согласия. Легода собрал свой лук и стрелы и уже повернулся к лагерю, но от его глаз не укрылось странное выражение на лице неандертальца. Узнав в нем страдание, он положил руку на плечо старика и заговорил мягче:

– Вот почему я хочу, чтобы ты жил в достатке, Волосатый. Когда тебя не станет, никого из вас не станет, и мои дети начнут смеяться надо мной и говорить, что я лгу, рассказывая о вас у костра. Если у меня будет добыча – у тебя будет еда, всегда, знай это.

Он свернул на единственную улицу к шатру своей семьи, а Хву медленно побрел обратно к пещере. Обещание Легоды должно было подбодрить его, но только усугубило уныние. Он вдруг понял, что Легода обращается с ним как с маленьким ребенком или как с тем, кого бог солнца коснулся безумием.

Свернув за холм, Хву услышал крики и смех детей. Минуту колебался, стоит ли идти дальше. Но чувство собственности взяло свое, и он мрачно двинулся вперед. Нечего им делать возле его пещеры.

Дети разного роста и возраста вопили и гонялись друг за дружкой. Им было запрещено показываться на стороне холма, принадлежавшей Хву, – а раз уж запрет нарушен и нечего терять, они разошлись вовсю. Костер Хву был раскидан по склону до самого ручья, а незваные гости деловито копались в его небольшом запасе шкур и оружия.

Хву испустил дикий рык и бросился вперед, выставив копье. Заслышав его, дети обернулись, отхлынули от входа в пещеру и сбились в тесную кучу.

– Проваливай отсюда, Безобразная Морда, – пропищал один. – Иди, пугай волков! Безобразная Морда, Безобразная Морда, ва-а-а-а!