Текст книги "Золотая чаша"
![](/books_files/covers/thumbs_240/zolotaya-chasha-2906.jpg)
Автор книги: Белва Плейн
Жанр: Зарубежные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
– Вы в самом деле похожи на дядю Дэвида.
– Ого, вот это комплимент! Я не нахожу слов, чтобы сказать, что я о нем думаю. Честный, простой, замечательный человек. Знаете, мне иногда кажется, что у него дар ясновидения, что он умеет читать чужие мысли. Ну, это я, конечно, не буквально говорю, но человек он необыкновенный, это надо признать. Необыкновенный.
– И мне так кажется. Знаете, в моей семье, – продолжала Хенни застенчиво, – его считают странным. Вы бы послушали, что говорят мои родные. Папа и муж сестры всегда голосуют за республиканцев. По их мнению, дядя Дэвид – радикал-экстремист, а я так не думаю.
– Но в таком случае ваши родные и вас считают странной и тоже радикалкой.
– Наверное. Они любят меня, но наверное именно так они обо мне и думают.
– Так вы, должно быть, чувствуете себя одинокой? Мне почему-то кажется, что это так.
– Да, немного.
Они посмотрели друг другу прямо в глаза, так внимательно, будто хотели заглянуть в душу. Прошло не больше минуты, но когда глаза смотрят в глаза, минута может показаться вечностью. Хенни с необыкновенной остротой и ясностью почувствовала, что ее ждет потрясающее открытие, что ей предстоит войти в новый ошеломляющий мир, по сравнению с которым все, что она знала прежде, окажется ничтожным и незначительным.
Дэн отодвинул стул.
– Уже поздно, пойдемте, мне не хочется, чтобы ваши родители рассердились на вас за позднее возвращение.
Был чудесный вечер, по бледному небу плыли фантастические темно-синие облака. В такой вечер хотелось бродить и бродить по улицам. На углах, там где свет из кондитерских падал на тротуар, стояли и курили группы молодых людей. На лестнице у молитвенного дома выступал какой-то оратор, собравший вокруг небольшую толпу.
– Проповедует христианство евреям, – заметил Дэн.
– Давайте послушаем, это должно быть интересно.
– Нет, – твердо возразил Дэн. Он вел Хенни, держа ее под локоть. – Страсти могут разгореться не на шутку и дело кончится потасовкой. Я не хочу, чтобы вы при этом присутствовали. Что до меня, то я никогда не мог понять взрывов чувств на религиозной почве. Глупость все это, вам не кажется?
– Нет. – Больше никаких «трюков», ничего кроме правды.
Он с любопытством спросил:
– Значит, вы верующая?
– Да… должно быть что-то, – она посмотрела вверх. Облака рассеялись, небо было усыпано миллионами звезд. – Все то, что находится там наверху и здесь внизу, возникло не случайно. Бетховен или изобретатель вроде вашего Эдисона тоже не случайно появились на свет.
Он смотрел на нее с нежным вниманием; этот взгляд, чудесный вечер, серьезная тема разговора – все это давало ей ощущение полноты жизни.
– Вы ходите в синагогу, Хенни?
– Да. Кстати, в этом вопросе мы с дядей Дэвидом расходимся. Он приверженец ортодоксального иудаизма, а я – нет.
– Я порвал со всем этим, но если бы я был верующим, я был бы ортодоксом.
Они подошли к дому Хенни. Подул ветер, зашелестел остатками листвы на деревьях. Дэн оглядел улицу.
– Я спрашиваю себя, – медленно проговорил он, – как можно верить в Бога. Кругом столько бед и несчастий. А самое страшное – это войны.
– Это наша вина, не Богова, – ответила она. – Вам следует поговорить об этом с дядей Дэвидом. Вы же им восхищаетесь.
– Да, да. Наверное, быть верующим – хорошо, если человек способен верить. И вам это подходит, Хенни, – он повернул ее лицо к свету. – Такое доброе лицо. И чудесные серьезные глаза. Я бы хотел еще с вами встретиться. Можно?
Горло ей сжал спазм и она лишь кивнула в ответ.
– Я приду познакомиться с вашими родителями. Они наверняка скажут, что это необходимо. Спокойной ночи, Хенни.
Она побежала вверх по ступеням. Необъяснимые сладостные слезы навернулись ей на глаза. В целом мире нет такого как он.
– Ты помнишь, мы говорили о Дэне Роте, дядя Дэвид? Я с ним познакомилась. Это было две недели назад на празднике в День благодарения. С тех пор мы дважды встречались, ходили в Аквариум, а в прошлое воскресенье – в Центральный парк, – она сама услышала, что говорит слишком быстро, и голос у нее звучит выше обычного.
Старик поднял лохматые брови.
– Он приходил к вам? Познакомился с родителями?
– Конечно. А как бы иначе я могла пойти с ним?
– О чем же они говорили?
– О разных вещах. Ничего особенного. Обычный светский разговор.
Однако в ходе этого разговора задавались и вопросы, наводящие вопросы, так что стало известно и об отце-портном, и о борьбе за существование, и о преподавании в школе. Большинство вопросов задавала Анжелика, вежливо, с улыбкой, слегка кивая головой.
И Дэн, будто копируя ее, отвечал тоже улыбаясь и кивая головой. Это был настоящий менуэт с наклоном голов. Можно было подумать, что они презирают друг друга, однако позднее ни тот, ни другая не сказали ничего кроме «Твои родители – любезные люди» и «интеллигентный молодой человек».
– Он пригласил меня в оперу. Мне кажется, маме не хочется, чтобы я шла, но и запретить она не может, ведь он пригласил меня в ее присутствии.
Дядя Дэвид вынул трубку изо рта.
– Ты хочешь сказать, что твоим родителям, твоей матери он не понравился?
– Конечно, они бы предпочли кого-нибудь похожего на Уолтера.
После ухода Дэна они и словом не обмолвились о том, что имело для них самое большое значение: происхождение, а вернее – деньги. Деньги, чтобы покупать вещи, реальные и осязаемые, такие как жемчужное ожерелье, прикасаться к которому время от времени стало у Анжелики привычным жестом, или канделябр, который она убирала со стола после обеда.
– Какие же они разные, Уолтер и Дэн, правда, дядя? Его ответ удивил Хенни.
– В конце концов Уолтер Вернер не такой уж плохой человек.
– Я не говорю, что он плохой, но мне больше нравятся люди типа Дэна.
– О, с этим я согласен. Но все же ко всему в жизни, и к людям в том числе, нельзя подходить с упрощенной меркой.
Банальное замечание, повторение хорошо известной истины, но почему в нем прозвучали какие-то странные нотки?
* * *
Они пошли на «Риголетто». Флоренс и Уолтер, несомненно по подсказке Анжелики, решили составить им компанию. Уолтер настоял на том, чтобы для всех купить билеты. У них были места в пятом ряду в центре зала.
– Я обычно сижу на балконе, а то и вообще стою, – заметил Дэн.
Справа и слева от них блистали ложи. Там шла своя жизнь. Там переходили из ложи в ложу, желая поболтать со знакомыми, там могли прийти в середине первого акта и уйти в начале второго.
– Вон миссис Астор, – сказала Флоренс, протягивая Хенни свой бинокль, чтобы та могла получше рассмотреть крупную, увешанную драгоценностями даму с лошадиным лицом.
– Теперь я знаю, откуда взялось выражение «любимая лошадка Астора», – прошептал Дэн.
Хенни рассмеялась, однако, благодаря про себя Бога за то, что он сказал это шепотом: подобное замечание было бы воспринято Флоренс, восхищавшейся всеми «миссис астор» этого мира, как личное оскорбление.
После спектакля Уолтер повел всех ужинать в «Дельмонико». Собираясь в театр, Хенни поначалу отказывалась взять у Флоренс ее вечернее платье, но теперь была рада, что мама в конце концов уговорила ее надеть это платье. Зал ресторана походил на цветник, полный ярких цветов – трудно было оторвать взгляд от прекрасных женщин в бархате и атласе, сверкавших белизной обнаженных плеч. Хенни была в этом ресторане всего два раза.
– Ну и что ты об этом думаешь? – спросил Уолтер отеческим тоном, каким он неизменно разговаривал с Хенни. Его глаза, увеличенные стеклами очков, внимательно смотрели на нее.
Хенни, испытывавшая к нему антипатию, выпалила:
– Я толком не могу разобраться в своих ощущениях, Уолтер. Все это кажется мне нереальным.
В ответ он как-то бездушно, хотя и без неприязни засмеялся, вскинув голову и глядя на нее так, будто она сказала нечто остроумное.
А она продолжала, сама не понимая причин своего упорства:
– Все это, конечно, прекрасно, но похоже на театральное представление, где все играют какие-то роли, если ты понимаешь, что я имею в виду. Или на какую-то церемонию.
– Ну, знаешь, – вмешалась Флоренс раздраженно, но все же не так резко, как она сделала бы, не будь с ними чужака, Дэна, – ты несешь вздор, Хенни.
Дэн пришел Хенни на помощь.
– А я прекрасно понимаю, что Хенни имеет в виду под «нереальным»…
Он огляделся вокруг. Все в этом величественном зале создавало впечатление оживленного праздника: смех, шуршание шелка, хлопанье пробок от шампанского, снующие туда-сюда официанты, блеск роскошных мехов, брошенных на спинки кресел. Он медленно продолжал:
– Ощущение подлинных жизненных ценностей приходит к тебе в рабочей среде. Здесь же все наводит на мысль о ненужных тратах: еды больше, чем нужно человеку, да и всего остального тоже. Я никогда не хотел попасть в ловушку роскоши. Однажды начав, вы уже не в состоянии остановиться, вам хочется иметь больше и больше, даже если вы этого не заслуживаете.
Говоря это, он высоко поднял голову. Ни один мужчина в этом зале не сравнится с ним, подумала Хенни. Она не могла не заметить, какое впечатление он производит на женщин; их взгляды задерживались на нем на секунду дольше положенного. Все замечали его, на нее никто не обращал внимания. На мгновение она почувствовала холод и давящую тяжесть внутри и лишь с усилием избавилась от этого ощущения.
– Но вы должны помнить, – возразил Уолтер, – что роскошь досталась этим людям не даром. Они заработали ее своим трудом или, во всяком случае, это сделали их отцы и деды. А кроме того, они обеспечивают занятость. Они являются движущей силой прогресса в стране.
– Расходы на вооружение, – в свою очередь не сдавался Дэн, – вот что является движущей силой прогресса, как вы изволили выразиться.
– А вы считаете, что нам не нужно вооружаться? Ну почему, подумала Хенни, чувствуя, как нарастает напряжение, почему мы говорим в таком тоне.
– Мы тратим на вооружение сумасшедшие деньги, – ответил Дэн. – Есть, однако, обнадеживающие признаки. Царь, этот нерассуждающий деспот, призвал к ограничению вооружений.
Их диалог напоминал игру в мяч, в которой каждый игрок старается немедленно отбить удар противника.
– Я бы не возлагал на это слишком больших надежд, – откликнулся Уолтер. – Я не доверяю европейцам, никому из них.
– Без веры в добрую волю других нет будущего.
– Но если мы все на данном этапе начнем разоружаться, это должно означать, что все довольны существующим положением вещей. Неужели вы полагаете, что Франция согласится оставить за Германией Эльзас-Лотарингию? По-моему, Германия не имеет никакого права на эту территорию.
Увидев поднятые брови Дэна, Уолтер рассмеялся с оттенком превосходства.
– Что, я вас удивил? Вы должно быть думали, что я германофил, коль скоро мои родители родились в Германии. Уверяю вас, нет. Я человек другого поколения.
– Немцы, французы или кто там еще, не имеет значения. Все они там бандиты.
Дэн говорил тихо, но его звучный голос был слышен не только за их столом. Сидевшие за соседним столиком взглянули на него и тут же отвернулись. А он спокойно продолжал:
– Да, а оплачивают расходы на это чудовищное оружие, все более совершенные его виды, простые налогоплательщики. И так из года в год. А ведь эти деньги можно было бы использовать, скажем, на электрификацию, и тогда люди стали бы жить лучше. Я сам в меру своих скромных сил работаю над… – он замолчал. – Извините, сейчас не время и не место.
Однако Уолтер не собирался прекращать дискуссию.
– Но оружие необходимо, – его четко очерченные губы сжались в твердую линию. – Наивно думать иначе. Вы же не уйдете из дома, не закрыв дверь и оставив на столе все ваши сбережения.
– Когда-то нужно сделать первый шаг, – ответил Дэн.
Вмешалась Флоренс:
– Мистер Рот прав, Уолтер. Сейчас не время для серьезного разговора. Мы пришли развлекаться.
– Называйте меня Дэн. И поругайте меня как следует. Я начал все это.
– Я буду называть вас Дэн, а ругать не стану, – Флоренс очаровательно улыбнулась. – У вас интересная точка зрения. Как-нибудь в другой раз я с удовольствием вас послушаю. А сейчас, признаюсь, я проголодалась. Что мы закажем?
Никаких острых углов. Все должно идти гладко. Она права, прекратив этот спор, подумала Хенни. Но Дэн тоже прав. Вода не смешивается с маслом. Они никогда не будут относиться друг к другу с симпатией.
Зима полностью вступила в свои права. Чистая голубизна холодного зимнего неба отражалась на снежном покрове лужаек Центрального парка; на улицах слышался веселый звон колокольчиков на санях; снег скрипел под ногами прохожих. На катке святого Николаса Хенни в новых полосатых шерстяных чулках каталась на коньках с Дэном; они ритмично скользили и кружились, взявшись за руки.
Ах, какой чудный город! Каждый прохожий одобрительно улыбался ей. Продавец на углу, у которого Хенни купила цветок, чтобы приколоть к отвороту своего жакета, протянул ей этот цветок так, словно преподносил подарок. Самые грубые, самые трудные ее ученики в благотворительном центре были в конце концов обычными маленькими озорниками. Люди вокруг казались такими хорошими и добрыми. Всех их хотелось любить.
– По твоему лицу можно обо всем догадаться, – сказала ей Ольга однажды вечером после урока английского.
– О чем? – изобразила непонимание Хенни, хотя прекрасно знала, что имеет в виду подруга.
Она рассказала Ольге о своих чувствах, испытывая потребность поделиться с кем-то, а эта девушка, имевшая молодого мужа – худосочного и бледного человека, проводившего дни, согнувшись над швейной машинкой, понимала, что такое любовь.
Вечером Хенни сидела у окна в своей комнате и мечтала. Она тосковала по нему, по его густым, блестящим, как звериный мех, волосам, печальной складке у рта, тяжелым векам, красивым рукам. Так тосковала…
– Давно ты у меня не была, – сказал дядя Дэвид. – Чем ты занималась?
Она ответила, стараясь говорить не слишком восторженно:
– Встречалась с твоим другом Дэниелом Ротом.
– Вот как? Куда же вы ходили?
– Гуляли. Катались на коньках. Были в театре с Флоренс и Уолтером, слушали «Риголетто». Чудесная опера.
– А… и как все прошло?
Дядя Дэвид словно пригвождал тебя к месту взглядом, требуя правдивого ответа. Отбросив свой нарочито равнодушный тон, она сказала:
– Уолтер настоял на том, чтобы заплатить за все билеты, и Дэну это не очень-то понравилось.
– Могу себе представить. Он независимый по натуре, этого у него не отнимешь.
Дядя Дэвид помолчал с задумчивым видом. С минуту он возился с трубкой, подбирая слова, чтобы сказать то, что он считал необходимым. Зажег спичку и погасил ее.
– Да, странная это вещь – отношения между мужчиной и женщиной. Проблема выбора, я имею в виду. Как не допустить ошибки? Ведь на весах находится счастье человека. – Он снова чиркнул спичкой, зажег трубку, затянулся. – Может, поэтому я никогда не женился. Моя сестра, твоя бабушка… ты помнишь ее, Хенни?
С дядей Дэвидом никогда нельзя было предугадать, какой оборот примет разговор. Подчас его манера перескакивать с предмета на предмет выводила из себя.
– Не очень. Я помню, как она пела немецкую песенку «Du Bist wie eine Blume», когда я была маленькой.
– «Ты похожа на цветок». Она сама знала эту песенку с детства. Да, замечательная была женщина, как я тебе говорил, необычайно мужественная.
«И незачем повторять мне все это снова», – подумала Хенни.
– Тебе вряд ли известно, что она сделала неверный выбор. Долгие годы жила с твоим дедом в нищете.
– Я не знала.
– Думаю, нет смысла вытаскивать на свет эту старую историю. Но иногда об этом поневоле вспоминаешь, а воспоминания бывают весьма болезненными.
Она думала о настоящем, о морозном ясном дне, а он говорил о людях, которые давно умерли. Тон у него был горестным, но в ее теперешнем состоянии, когда в ней бурлила радостная энергия, она не могла ему посочувствовать.
Старик принялся чистить ручку обрывком тряпки. На лбу залегли морщины, руки безостановочно двигались. Спустя пару минут он проговорил:
– Полагаю, ты находишь его очень красивым.
– Кого? – она даже вздрогнула.
– Рота, конечно, кого же еще. Ты же не подумала, что я говорю об Уолтере Вернере.
– Ну, до этого ты говорил о моем дедушке, – она засмеялась, потом беззаботно ответила:
– Да, а ты так не думаешь?
– Я думаю так же. И так же думает любая женщина, которая его видит, Хенни.
– Что ты имеешь в виду?
– То, что говорю. Женщины за ним бегают. Я не вчера с ним познакомился, видишь ли, и я…
– Я за ним бегаю? – Лицо Хенни залил жаркий румянец. – Ты действительно считаешь, что я могу бегать за кем-то, дядя Дэвид?
– Ты – нет. Ты для этого слишком робкая, моя дорогая.
Слишком робкая. Но упрямая, как говорит папа. От своего не отступится.
– Зато другие женщины не страдают от робости, Хенни. В этом-то и беда.
– Я не понимаю, что ты пытаешься мне сказать, дядя Дэвид. – В ней зрело какое-то неприятное чувство. Страх или гнев, а, может, то и другое вместе.
– Он слишком обаятелен, для него самого это не всегда благо. Некоторые рождаются такими. Как будто в них заложен магнит.
От льющегося из окна слепящего света стало больно глазам. Она передвинула стул.
– Я не вижу, какое это имеет значение… Не видишь? В самом деле не видишь?
– Что с того, если другие женщины засматриваются на него? Это же не его вина.
Опять последовали манипуляции с трубкой. Он, видимо, собирался с мыслями. Она ждала.
– Видишь ли, в чем дело, Хенни. Есть мужчины, которые не могут хранить верность одной женщине. Да, они любят своих жен, но не могут устоять перед соблазном.
– И ты думаешь, – собственный голос прозвучал каким-то странным фальцетом, – что и Дэн такой?
– Да. Не влюбляйся в него, Хенни. Пожалуйста, не надо.
Она молчала потрясенная, не веря своим ушам.
– Ты любишь его, Хенни? И опять она промолчала.
– Он тебе не подходит. Я должен это сказать. Послушай меня, дорогая. Он слишком любит женщин. Это его недостаток.
– И это после всех тех прекрасных вещей, которые ты о нем наговорил?
– Да, и я говорил правду. Но сейчас я тоже говорю правду.
– Сейчас говоришь мне об этом? Но почему сейчас?
– Я никогда не думал, что возникнет такая необходимость.
Она презирала его сейчас, сидящего тут со своей трубкой и ручкой, и скелетами в шкафу. Он был стар, а старики ненавидят молодых. Глядя на молодых, они думают об упущенных возможностях, сознавая, что исправить уже ничего не удастся.
– Вижу, ты рассердилась на меня.
– Да. Ты не имеешь права. Ты портишь… портишь, – запинаясь, пробормотала она.
– Я не хочу, чтобы тебе было больно, вот и все, – мягко сказал дядя Дэвид.
– Мне не будет больно. Или ты умалчиваешь еще о чем-то?
Может, Дэн совершил какое-то преступление… Нет, невозможно.
– Клянусь, больше я ничего не знаю. Поверь мне, Хенни, я говорю с тобой о вещах, о которых твоя мать тебе не скажет. Сочтет это «неприличным». Но я знаю, что неверный муж разобьет тебе сердце. Многие женщины могут мириться с изменами, но ты, по-моему, не сможешь. – Старик улыбнулся, но улыбка осталась без ответа. – Впрочем, возможно, я слишком забегаю вперед. Молодой человек встретился с тобой несколько раз… это еще не значит, что ты выйдешь за него замуж. Но я должен был предупредить тебя. Вреда от этого нет, надеюсь.
Она не смотрела на него. Да как он смеет! Она была уверена, что Дэн влюблен в нее. Она встала, оправила юбку, и этот типично женский жест помог ей восстановить равновесие.
Эх, старик, старик, что ты знаешь!
Первые веяния весны, мягкий влажный воздух! Итальянец-шарманщик брел по улицам и, останавливаясь то на одном углу, то на другом, исполнял «Санта-Лючию», исполнял с тоской и страстью. Девчонки играли в «классы», мальчишки кидали шарики на тротуарах. Дэн и Хенни катались по Центральному парку на велосипеде-тандеме и пели. Потом направились к Бруклинскому мосту и стали сверху смотреть на суда, плывущие по реке.
– Представь только! Из Китая вокруг мыса Горн, – воскликнула Хенни.
На палубе проплывавшего в этот момент под мостом судна желтолицые матросы, казавшиеся сверху чуть ли не карликами, натягивали канат.
– О чем ты думаешь, глядя на них? О чае? Шелке? Красном лаке?
Он наклонился к ней. Из-за высокого роста ему всегда приходилось наклоняться.
– О тебе. Я вижу свое отражение в твоих глазах. Ты знаешь, что глаза у тебя зеленоватые?
– Дэн! У меня карие глаза.
Посмотрев на него, она в свою очередь увидела свое отражение в его глазах. Ей было легко с ним. Сейчас ей казалось невероятным, что когда-то она смущалась в его присутствии. Это было его заслугой.
– И все-таки они зеленые, – настаивал он. – Не похожие ни на какие другие глаза. Ты вообще не похожа ни на одну из девушек, которых я знал.
– А скольких ты знал? – шутливо спросила она.
– О, десятки. А может, и сотни. Но серьезно, Хенни, ты не такая, как все. Я люблю тебя, ты ведь знаешь это?
Ей хотелось продлить эти очаровательные мгновения первого признания в любви.
– Но мы же так недолго знакомы.
– Четыре месяца. Срок достаточный. Во всяком случае я вполне уверен. Вопрос в том, уверена ли ты?
– В чем?
– В своих чувствах. В том, любишь ли ты меня. Ветер чуть было не отнес в сторону ее тихий ответ.
– Я люблю тебя.
– Хенни, дорогая, – он прикоснулся губами к ее щеке. – У нас с тобой впереди много прекрасных лет, целая жизнь. Милая Хенни!
Как же ты ошибался, дядя Дэвид.
– Ты часто встречаешься с Дэниелом Ротом, – заметила как-то Анжелика.
– Но не наедине. Я же говорила, когда мы идем кататься на коньках или на велосипеде, собирается человек семь-восемь. Его друзья, другие учителя. У них своего рода спортивный клуб, – пояснила она.
Мать посмотрела на нее с сомнением.
– Конечно, я знаю, ты не будешь встречаться с молодым человеком наедине.
Дэн, как впрочем и все представители интеллигенции Истсайда – учителя, писатели, находил это правило абсурдным. Поэтому Хенни приходилось лгать дома.
О, если бы они знали, что происходит на самом деле. Она вспомнила митинг, посвященный забастовке против высокой платы за жилье, на котором выступал Дэн. Говорил убежденно и страстно, как настоящий трибун. Стоя тогда в толпе и глядя на него, Хенни вдруг на мгновение представила картину из иной жизни; она с родителями обедает у Флоренс: робкая служанка, подающая на стол, розовые гладко выбритые щеки и крахмальный воротничок Уолтера, серебряные приборы.
До сих пор Хенни только догадывалась, в каких условиях живут ученики ее класса, теперь она знала это.
– Плата за эти вонючие дыры составляет двенадцать долларов в месяц, – рассказал ей Дэн. – Конечно, они берут жильца, который платит шестьдесят пять центов в неделю, но на хлеб уходит по меньшей мере пятнадцать центов в день, молоко стоит четыре центра за кварту, фунт мяса – двенадцать центов. Не удивительно, что они питаются в основном разными солениями, это дешево и создает ощущение сытости.
Во время своих прогулок они побывали на каждой убогой улочке этого квартала. Обострившийся взгляд Хенни подмечал детали, которые раньше ускользали от ее внимания. Слушая Дэна, она чувствовала, как в душе у нее поднимаются гнев и возмущение. Странно, что раньше, когда о том же самом говорил дядя Дэвид, она оставалась относительно спокойной.
– Это как у Золя, – заметила она однажды.
– Ты читала Золя? Рискованное чтение для девушки твоих лет, – он говорил с восхищением.
В какой-то день они прошли по Ботл-стрит и вышли на Малбери-стрит. То тут, то там были протянуты бельевые веревки, и ветер трепал висевшее на них белье, больше похожее на лохмотья. Уличный торговец продавал поношенное пальто всего за пятьдесят центов; На деревянной доске, положенной на два мусорных бачка, выставленная на продажу рыба тухла на солнце, теплые лучи которого напоминали о приближении лета. Здесь не играли шарманщики, здесь они не заработали бы и пенни.
– Посмотри, – Дэн показал на мальчика с книгой, устроившегося на ступеньках перед домом. – Дома ему негде приткнуться, чтобы сделать уроки. Как это меня удручает. Много ли я могу добиться как учитель при таком положении вещей.
В другой раз, катаясь на велосипеде, они проехали по Второй авеню, заглядывая в окна мастерских, в которых простой люд зарабатывал средства на существование. Работали в них по потогонной системе.
– Как животные в клетках, – сказал Дэн. – Туберкулезные старики рядом с детьми, которые очень скоро превратятся в таких же стариков. Посмотри на свой пояс.
Хенни взглянула на свой узкий поясок.
– Он сделан в одной из таких мастерских. Люди работают в них по двенадцать часов в сутки, получая за свой труд пять, а то и меньше долларов в неделю.
– Я знаю. У меня есть подруга Ольга…
Это было несправедливо. Несправедливо! Мама без конца жаловалась на бедность, как будто она знала, что это такое.
Однажды вечером они сидели в скверике на пересечении Гранд-стрит и Восточного Бродвея. Вернее, это был не скверик, а пятачок серого камня между серыми домами, на котором под чахлым, поникшим от жары последних летних дней деревом стояли две или три скамейки. Они молчали. Дэн смотрел куда-то вдаль. На что можно смотреть в этом унылом месте, подумала Хенни и, испытав вдруг прилив нежности, сказала:
– Я горжусь тобой, Дэн.
– Гордишься? Что я сделал? Ничего я еще не сделал.
Он взял ее за руку. По ее телу стало волнами расходиться тепло. Она ощутила тепло собственных волос на шее, тяжесть своей груди, в воображении пронеслась картина: их тела, сплетенные в объятии.
– Мы знакомы почти год, – проговорила она, – а кажется, что дольше.
Небо начало темнеть. Дэн убрал руку.
– Уже поздно. Не будем же мы так и сидеть тут, – сказал он почти сердито.
– А почему нет? Здесь спокойно.
– Потому что твои родители начнут задавать вопросы.
– Мне все равно.
– Ты не можешь так думать. Какой смысл нарываться на неприятности? Пойдем.
Они шли медленно, оттягивая момент расставания. Улицы были пустынными – детей загнали домой, лошади вернулись в свои стойла.
– Вот это твоя улица, да? – указала Хенни.
– Да. У меня лаборатория позади мастерской и комната наверху. – Спустя минуту он добавил: – Я бы пригласил тебя, но там страшный беспорядок.
Она молчала.
– В комнате, я имею в виду. В лаборатории у меня все на своих местах, иначе нельзя работать.
Ей вдруг стало тоскливо, ощущение внутреннего тепла исчезло. Но ей нужно было что-то ответить, и она ограничилась нейтральной фразой:
– Знаешь, я так и не понимаю, чем ты занимаешься в своей лаборатории.
– Ну, то тем, то другим, смотря что придет в голову.
– Я даже не знаю, что такое электричество.
– Пусть это тебя не волнует. Этого никто не знает. Мы используем его, делаем трансформаторы и генераторы, но вот что оно такое… – он пожал плечами. – Религиозный человек сказал бы, что это творение Господа. Отвлекаясь от Бога, можно сказать, что это какой-то вид энергии, существующей в космосе, и этого достаточно.
Она подумала: «Как будто меня интересует электричество и откуда оно взялось, от Бога или нет».
Они подошли к ее дому. Он посмотрел на нее.
– Мне бы хотелось возвращаться в наш общий дом. Мне надоело оставлять тебя тут у подъезда. Быстрый поцелуй, чтобы никто не заметил, а потом одинокое возвращение к себе. Время уходит впустую. Я хотел бы оказаться с тобой вдвоем в комнате за закрытой дверью.
Она хотела спросить «когда?», но промолчала. На глаза навернулись слезы.
– Все упирается в деньги. Я боюсь будущего, боюсь, что ничего не смогу тебе дать. Дело всегда в деньгах, – в голосе его была горечь. – Даже любовь стоит денег в нашей проклятой жизни.
Лучше бы он не говорил этих слов. Они, как ключ, открыли дверь в какие-то мрачные глубины, куда ей не хотелось заглядывать.
– Мы что-нибудь придумаем, – сказала она. – Я уверена.
К ней в комнату вошел Альфи. Ему было уже тринадцать, и он превращался во вполне сформировавшуюся личность. В отсутствие родителей он часто заходил к ней; располагался прямо на полу и делал уроки, пока она читала. Иной раз он изрекал удивительные вещи, демонстрируя наблюдательность, которой не замечали в нем родители.
– Я слышал, как мама с папой говорили о тебе в прошлое воскресенье, – сообщил он.
Она расчесывала волосы и видела его в зеркале. У него был очень важный вид.
– Мама хочет, чтобы папа поговорил с тобой.
– Поговорил? О чем? – она быстро обернулась, заранее зная ответ.
– Ты знаешь о чем. О Дэне.
– О мистере Роте, ты хочешь сказать. Ты еще недостаточно взрослый, чтобы называть его Дэном.
И чего она придирается к мальчику? Да потому же, почему в старину убивали гонца, принесшего плохие вести.
– О, – протянул он. – Я буду называть его так, как мне нравится. Так ты не хочешь узнать, что они сказали? Тогда я ничего не скажу тебе.
– Извини, Альфи. Пожалуйста, расскажи мне. Умиротворенный, он начал:
– Так вот, папа сказал: «Этого делать не следует, это глупо. Пусть все пройдет само по себе», или что-то в этом роде. И еще он сказал: «Она же буквально околдована, это сразу видно. В любом случае из этого ничего не выйдет». А мама сказала: «Да, но прошел почти год. Она зря теряет с ним время».
– А еще что?
– Мама сказала, что ты похорошела, что Флоренс могла бы познакомить тебя с самыми разными молодыми людьми, но ты всегда отказываешься. Это правда?
– Да, пожалуй.
Она почувствовала слабость и внутреннюю дрожь. Скоро они потребуют от нее объяснений.
В насмешливых глазах Альфи блеснуло любопытство.
– Потому что ты влюблена, вот почему. Спорим, вы с ним целуетесь. – И он рассмеялся своим заливистым смехом.
Он думает о том, что бывает после поцелуев, так же как и я сама.
– Альфи! Не умничай!
– Да мне все равно, если вы и целуетесь. Мне он нравится. Он умный. Я ненавижу школу, но я не возражал бы учиться у него в классе.
– Он очень умный. Он что-то изобрел, какую-то лампу или трубку, которая служит дольше, чем те, что были раньше.
– Вот как? Так он богат?
– Нет, он за это почти ничего не получил.
– Значит, его надули. Ему не следовало сразу продавать свое изобретение. Постоянный доход – вот что главное.
– Альфи, я не хочу обижать тебя, но ты же ничего не понимаешь в бизнесе. Тебе же только тринадцать.
– Да десятилетний мальчик провернул бы это дело с большей выгодой!
– Ну, в любом случае Дэн делает это не из-за денег. Он делает это ради удовольствия, ему интересно, как все устроено в природе. Он настоящий ученый.
– Ты собираешься за него замуж, Генриетта?
Ей было необходимо поговорить с кем-то о том, что все эти месяцы наполняло ее радостным ожиданием.
– Я могу доверять тебе, Альфи? Я еще никому об этом не говорила.
– Даже Флоренс? – он выглядел довольным.
– Нет. Я скажу только тебе. Я знаю, ты не проговоришься раньше времени.
– Я никому не скажу. Значит, ты выйдешь за него замуж?
– Да, – тихо сказала она.
– Когда?
– Не знаю еще… скоро.
После ухода Альфи Хенни стало одиноко и грустно. Но это была не та грусть, которую она обычно испытывала, расставшись с Дэном. Сегодня к грусти примешивался страх. Не сумев преодолеть тягостного настроения, она пораньше легла спать, однако во сне ее преследовали кошмары. Она и Дэн стояли в большой комнате со сводчатым потолком. Гремела музыка, звуки эхом отражались от стен. Дэн двигал губами, говоря что-то, но она не слышала ни слова. Он говорил и говорил, и наконец она разобрала слова. «Я никогда не женюсь на тебе, Хенни», говорил он, а стоявший за ним дядя Дэвид скорбно и мудро кивал головой.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?