Текст книги "Кукла"
![](/books_files/covers/thumbs_240/kukla-1938.jpg)
Автор книги: Болеслав Прус
Жанр: Литература 19 века, Классика
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 57 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]
Глава шестая
Как на старом горизонте появляются новые люди
Начало апреля – та переходная пора, которая отделяет весну от зимы. Снег уже сошел, но зелень еще не показалась; деревья черны, газоны серы и небо серо: оно похоже на мрамор, исчерченный серебряными и золотистыми прожилками.
Около пяти часов вечера. Панна Изабелла сидит в своем кабинете и читает последний роман Золя: «Une page d'amour"<«Страница любви» (франц.).>. Читает рассеянно, поминутно поднимает глаза, поглядывает в окно и бессознательно отмечает, что ветви деревьев черны, а небо серо. Снова читает, озирается по сторонам и бессознательно думает, что ее мебель с голубой обивкой и ее голубой халатик словно подернулись серым налетом и что складки белой занавески похожи на большие ледяные сосульки. Потом забывает, о чем она только что думала, и спрашивает себя: «О чем это я думала? Ах да, о пасхальном сборе пожертвований…» И вдруг ее охватывает желание покататься в карете и одновременно негодование против неба – за то, что оно такое серое и что золотистые прожилки на нем такие узенькие… Ее томит неясное беспокойство, она ждет чего-то, хотя сама не знает чего: то ли, чтобы тучи прорвались, то ли, чтобы вошел лакей и подал ей письмо с приглашением на пасхальный сбор? Уже так мало времени остается, а ее все еще не пригласили.
Она опять принимается за роман – читает, как однажды, звездной ночью, г-н Рамбо чинил поломанную куклу маленькой Жанны, Элен плакала от беспричинной тоски, а аббат Жув советовал ей выйти замуж. Панна Изабелла сочувствует ее тоске, и, как знать, – если б в эту минуту на небе показались звезды вместо туч, может быть, и она расплакалась бы, как Элен. Ведь до пасхи остаются считанные дни, а ее еще не пригласили. Ее пригласят, она знает это, но зачем так тянуть? «Зачастую женщины, которые, казалось бы, столь пламенно веруют в бога, всего лишь несчастливые существа, объятые страстью. И в храмах они поклоняются мужчине, которого любят», – говорит аббат Жув.
«Добрый аббат, как он старался успокоить бедняжку Элен!» – думает панна Изабелла и вдруг отбрасывает книжку. Аббат Жув напомнил ей, что уже два месяца назад она начала вышивать ленту для костельного колокольчика и до сих пор не соберется закончить. Она встает с кресла и придвигает к окну столик с пяльцами, образчиком узора и шкатулкой с разноцветными шелками; потом разворачивает ленту и принимается усердно вышивать на ней розы и кресты. Под влиянием работы в душе ее пробуждается надежда. Кто служит костелу так, как она, не может быть обойден при устройстве пасхального сбора. Она подбирает шелка, вдевает нитку в иголку и шьет, шьет. Взгляд ее перебегает от образчика к вышивке, рука опускается и поднимается, но в голове уже зародился замысел костюма ко гробу господню и туалета на пасху. Этот вопрос вскоре поглощает все ее внимание, затуманивает взор и замедляет движение руки. Платье, шляпа, накидка и зонтик – все должно быть новое, а времени так мало, и ничего еще не только не заказано, но даже не выбрано!
Тут она вспоминает, что ее сервиз и столовое серебро уже находятся у ювелира, что уже нашелся какой-то покупатель, так что не сегодня-завтра все будет продано. У панны Изабеллы слегка сжимается сердце: ей жаль сервиза и серебра, но при мысли о пасхальном сборе и новом туалете становится несколько легче. Туалет можно заказать очень изящный, но какой именно?
Она отодвигает пяльцы, протягивает руку к столику, на котором лежат Шекспир, Данте, альбом европейских знаменитостей и несколько журналов, берет «Le moniteur de la mode» и начинает просматривать его с величайшим вниманием. Вот обеденное платье, вот весенние туалеты для барышень помоложе и постарше, а вот для дам молодых и пожилых. Вот визитное платье, вот вечернее, вот для прогулки: шесть новых фасонов шляп, десяток образцов материй, полсотни тонов… Боже мой, что же выбрать? Немыслимо выбирать, не посоветовавшись с панной Флорентиной и с портнихой модного магазина…
Панна Изабелла с досадой кладет на место «Вестник моды» и располагается полулежа на козетке. Молитвенно сложив ладони, она руками и подбородком опирается на валик и устремляет к небу задумчивый взгляд. Пасхальный сбор, новый туалет, тучи на небе, мечты и образы беспорядочно следуют друг за другом, а сквозь них пробивается сожаление о сервизе и легкое чувство стыда из-за того, что она его продает.
«Ах, все равно!» – говорит она себе, и снова ей хочется, чтобы тучи прорвались хоть на минутку. Но тучи сгущаются, а в сердце ее усиливается чувство стыда, сожаления и тревоги. Неожиданно взгляд ее падает на столик возле козетки и на молитвенник, оправленный в слоновую кость. Панна Изабелла берет молитвенник и медленно перелистывает, отыскивая молитву «Acte de resignation"<Молитва покаяния (франц.).>, а найдя, начинает читать: «Que votre nom soit beni a jamais, bien que vous avez voulu m'eprover par cette peine"<Да будет благословенно имя твое во веки веков, хоть и послал ты мне это испытание (франц.).>. По мере того как она читает, небо проясняется, а с последними словами: «Et d'attendre en paix votre divin secours"<Ниспошли мне мир в ожидании твоей божественной помощи (франц.).> – тучи разрываются, и показывается клочок ясной синевы; будуар панны Изабеллы наполняется светом, а душа ее – миром. Она больше не сомневается, что ее молитва услышана и во время пасхального сбора к ее услугам будут самый изящный туалет и самый аристократический костел.
В это мгновение двери будуара тихонько открываются: на пороге появляется панна Флорентина – высокая застенчивая особа, вся в черном; она держит двумя пальцами письмо и тихо говорит:
– От графини.
– Ах, это по поводу пасхального сбора, – отвечает панна Изабелла с очаровательной улыбкой. – Ты весь день ко мне не заглядывала, Флорочка.
– Я не хотела тебе мешать.
– Скучать? Может быть, нам было бы приятно поскучать вместе.
– Письмо… – робко замечает особа в черном платье, протягивая конверт Изабелле.
– Я знаю его содержание, – прерывает панна Изабелла. – Посиди немного со мною и, если тебя не затруднит, будь добра, прочти мне письмо.
Панна Флорентина робко опускается в кресло, тихонько берет с письменного столика нож и с величайшей осторожностью вскрывает конверт. Она кладет на столик нож, затем конверт, разворачивает листок и слабым мелодичным голосом читает письмо, написанное по-французски.
– «Дорогая Белла! Прости, что затрагиваю вопрос, который только ты и твой отец имеете право решать. Я знаю, дорогое мое дитя, что ты расстаешься со своим сервизом и серебром, – да ты и сама говорила мне об этом. Я знаю также, что нашелся покупатель, который предлагает вам пять тысяч рублей, – по моему мнению, слишком мало, хотя в наше время трудно рассчитывать на лучшую цену. Однако после разговора, который был у меня по этому поводу с Кшешовской, я начинаю опасаться, как бы эти прекрасные фамильные вещи не попали в недостойные руки.
Я хотела бы предотвратить это и поэтому предлагаю, если ты согласишься, одолжить тебе три тысячи рублей под залог вышеупомянутого сервиза и серебра. Я полагаю, что сейчас, когда отец твой находится в столь затруднительном положении, этим вещам лучше быть у меня. Забрать их ты сможешь в любое время, а в случае моей смерти – даже не возвращая долга.
Я не навязываюсь, а лишь предлагаю. Рассуди, как тебе будет удобнее, но прежде всего подумай о последствиях.
Мне кажется, ты была бы огорчена, если бы когда-нибудь узнала, что наши фамильные ценности украшают стол какого-нибудь банкира или входят в приданое его дочки.
Тысяча поцелуев, дитя мое.
Иоанна.
P.S. Представь, какое счастье выпало на долю моего приюта. Вчера, заехав в магазин этого славного Вокульского, я обронила словечко о пожертвовании для бедных сироток. Я рассчитывала на несколько десятков рублей, а он – поверишь ли? – пожертвовал мне тысячу, буквально – тысячу рублей! И еще сказал, что мне он не осмелился бы вручить меньшую сумму. Еще несколько таких Вокульских, и я чувствую, что на старости лет готова стать демократкой».
Панна Флорентина, кончив читать, не смела поднять глаз. Наконец она собралась с духом и взглянула на панну Изабеллу; та сидела на козетке бледная, сжав руки.
– Что же ты скажешь, Флора? – спросила она минуту спустя.
– Я думаю, – тихо ответила панна Флорентина, – что графиня в начале своего письма сама весьма метко высказалась о своем вмешательстве в это дело.
– Какое унижение! – прошептала панна Изабелла, нервно постукивая рукою по козетке.
– Унизительно, когда предлагают три тысячи под залог серебра, в то время как чужие люди дают пять тысяч. А больше не о чем говорить.
– Как она обращается с нами… Видимо, мы действительно разорены…
– Да что ты, Белла! – прервала, оживляясь, панна Флорентина. – Именно это жестокое письмо доказывает, что вы не разорены. Тетка умеет быть жестокой, однако умеет уважать настоящее горе. Если б вам действительно грозило разорение, вы нашли бы в ее лице заботливого и чуткого утешителя.
– Спасибо.
– И чего тебе опасаться? Завтра мы получим пять тысяч рублей, на которые можно вести хозяйство полгода или хотя бы три месяца. Через некоторое время…
– Наш дом продадут с аукциона…
– Простая формальность, вот и все. Больше того: вы даже выгадаете, в то время как теперь дом для вас – это только обуза. Ну, а после смерти тетки Гортензии ты получишь тысяч сто. Впрочем, – прибавила после паузы панна Флорентина, подняв брови, – я сама не уверена, нет ли у твоего отца состояния. Все придерживаются такого мнения…
Панна Изабелла перегнулась с козетки и взяла панну Флорентину за руку.
– Флора, – сказала она понижая голос, – кому ты это говоришь? Видно, ты в самом деле считаешь меня только барышней на выданье, которая ничего не видит и ничего не понимает? Думаешь, я не знаю. – произнесла она еще тише, – что уже месяц ты одалживаешь деньги на хозяйство у Миколая…
– Может быть, отец именно этого хочет…
– И хочет, чтобы ты каждое утро потихоньку вкладывала в его портмоне несколько рублей?
Панна Флорентина посмотрела ей в глаза и покачала головой.
– Ты знаешь слишком много, – сказала она, – но не все. Уже две недели как у отца завелись свои карманные деньги…
– Значит, он делает новые долги.
– Нет. Отец никогда не станет занимать в городе. Кредиторы приходят на дом с деньгами и у него в кабинете получают расписку и проценты. Ты его в этом отношении не знаешь.
– Откуда же у него деньги?
– Не знаю. Вижу, что есть, и слышу, что всегда были.
– Почему же в таком случае он позволил продать серебро? – настойчиво спрашивала панна Изабелла.
– Может быть, он хочет подразнить родных.
– А кто скупил его векселя?
Панна Флорентина беспомощно развела руками.
– Их скупила не Кшешовская, – сказала она. – Это я знаю наверное. Значит – или тетка Гортензия, или же…
– Или?
– Или сам отец. Разве ты не знаешь, сколько вещей он делает только для того, чтобы встревожить родных, а потом посмеяться над ними?
– Зачем же ему тревожить меня, нас?
– Он думает, что ты не тревожишься. Дочь обязана безгранично верить отцу…
– Ах, вот что!.. – шепнула панна Изабелла и задумалась.
Родственница в черном платье медленно поднялась с кресла и тихо вышла.
Панна Изабелла снова взглянула на комнату, которая показалась ей совсем бесцветной, на черные ветки, качавшиеся за окном, на чету воробьев, щебетавших, может быть, о постройке гнезда, на небо, теперь уже сплошь серое, без единой светлой полоски. На мгновение она снова вспомнила о пасхальном сборе, о новом туалете, но и то и другое показалось ей таким маловажным, почти смешным, и она еле заметно пожала плечами.
Ее мучили другие вопросы: не отдать ли и впрямь сервиз графине Иоанне и – откуда отец берет деньги? Если они у него были все время, зачем он позволял занимать их у Миколая? А если их не было, то из какого источника он черпает их сейчас?.. Если отдать сервиз и серебро тетке, можно упустить случай выгодно их продать, а если продать за пять тысяч, эти фамильные вещи могут в самом деле попасть в недостойные руки, как писала графиня.
Внезапно течение ее мыслей прервалось: ее чуткое ухо уловило шорох в отдаленных комнатах. Это были мужские шаги – мерные и спокойные. В гостиной их слегка приглушил ковер, в столовой они зазвучали отчетливей, в ее спальне снова стихли, словно кто-то шел на цыпочках.
– Войди, папа, – откликнулась панна Изабелла, услышав стук в дверь.
Вошел пан Томаш. Она приподнялась было с козетки, но отец удержал ее. Он обнял ее, поцеловал в голову и сел рядом, предварительно бросив взгляд в большое зеркало на стене. Он увидел свое красивое лицо, седые усы, безупречный темный сюртук, выутюженные брюки, словно только что от портного, и убедился, что все в надлежащем порядке.
– Я слышал, – сказал он дочери, улыбаясь, – что барышня получает письма, которые портят ей настроение.
– Ах, папа, если б ты знал, в каком тоне пишет тетка…
– Наверно, в тоне слабонервной особы. За это не стоит на нее обижаться.
– Если бы только обида… Я боюсь, что она права и наше серебро может попасть на стол к какому-нибудь банкиру.
Она прижалась головою к плечу отца. Пан Томаш невольно взглянул в зеркало на столике и отметил про себя, что вместе они в эту минуту образуют очень красивую группу. Особенно выразителен был контраст между тревогой, выражавшейся на лице дочери, и его собственным спокойствием. Он улыбнулся.
– Столы банкиров!.. – повторил он. – Серебро наших предков бывало на столах у татар, казаков, взбунтовавшихся мужиков – и это не только не уронило нашего достоинства, но даже принесло нам почет. Кто борется, тот рискует потерять.
– Они теряли из-за войны и на войне, – заметила панна Изабелла.
– А сейчас разве не война?.. Изменилось только оружие: вместо косы или ятагана сражаются рублем. Иоася это хорошо понимала, когда продавала – и не то что сервиз, а родовое имение – и разбирала развалины замка для постройки амбара.
– Итак, мы побеждены… – вздохнула панна Изабелла.
– Нет, дитя мое, – ответил пан Томаш, приосанившись. – Мы вскоре начнем побеждать, и, пожалуй, именно этого опасается моя сестрица и ее присные. Они так погрузились в спячку, что их возмущает каждое проявление жизненной силы, каждый мой смелый шаг, – прибавил он словно про себя.
– Твой, папа?
– Да. Они думали, что я стану просить их о помощи. Иоася охотно сделала бы меня своим поверенным. А я отказался от их милостей и сблизился с мещанством. Я приобрел среди этих людей вес, и это начинает беспокоить наших аристократов. Они думали, я отойду на второй план, а между тем видят, что я могу выдвинуться на первый.
– Ты, папа?
– Я. До сих пор я молчал, ибо не было подходящих исполнителей. Теперь я нашел человека, который понял мои идеи, и начну действовать.
– Кто же это? – спросила панна Изабелла, с изумлением глядя на отца.
– Некий Вокульский, коммерсант, железный человек. С его помощью я организую наше мещанство, создам общество по торговле с Востоком, подниму таким образом промышленность…
– Ты папа?
– И тогда посмотрим, кто окажется впереди, хотя бы при выборах в городской совет, если они будут…
Панна Изабелла слушала, широко раскрыв глаза.
– А ты уверен, папа, что человек, о котором ты говоришь, не окажется просто аферистом, авантюристом?
– Так ты его не знаешь? – спросил пан Томаш. – А ведь это один из наших поставщиков.
– Магазин я знаю, красивый, – задумчиво ответила панна Изабелла. – Есть там старый приказчик, чудак как будто, но необычайно учтивый… Ах, кажется, несколько дней назад я видела и владельца… Очень грубый человек по виду…
– Вокульский груб? – удивился пан Томаш. – Он действительно держится несколько натянуто, но весьма любезен.
Панна Изабелла тряхнула головой.
– Неприятный человек, – заметила она, оживляясь. – Теперь припоминаю… Во вторник я была в магазине, спросила его, сколько стоит веер. Надо было видеть, как он взглянул на меня!.. Ничего не ответил, только вытянул огромную красную ручищу к приказчику (довольно, знаешь ли, изящному молодому человеку) и буркнул сердито: «Пан Моравский (или Мрачевский, я уж не помню), дама спрашивает, сколько стоит веер…» Нет, неинтересного ты выбрал себе компаньона! – рассмеялась панна Изабелла.
– Человек бешеной энергии, железный человек, – возразил пан Томаш. – Все они таковы. Ты узнаешь этих людей, потому что я намерен устроить у нас несколько совещаний. Все они оригинальны, но этот оригинальнее остальных.
– Ты хочешь принимать этих господ?
– Мне нужно посоветоваться кое с кем из них. А что до наших, – прибавил он, заглянув дочери в глаза, – уверяю тебя, когда они услышат, кто у меня бывает, все как один поспешат к нам в гостиную.
В эту минуту вошла панна Флорентина и пригласила к столу. Пан Томаш подал дочери руку, и все трое перешли в столовую, где их уже ждали миска с первым и Миколай, облаченный во фрак с большим белым галстуком.
– Белла насмешила меня, – сказал пан Томаш панне Флоре, которая разливала бульон. – Представь себе, Вокульский произвел на нее впечатление грубияна. Ты его знаешь?
– Кто же сейчас не знает Вокульского, – отвечала панна Флорентина, подавая Миколаю тарелку для барина. – Конечно, изяществом он не блещет, однако производит впечатление…
– Колоды с красными лапами, – смеясь, воскликнула панна Изабелла.
– Он мне напоминает Трости, – помнишь, Белла, того полковника в Париже?
– заметил пан Томаш.
– А мне – статую торжествующего гладиатора, – мелодичным голосом прибавила панна Флорентина. – Помнишь, Белла, во Флоренции – тот, с поднятым мечом? Лицо суровое, даже дикое, но прекрасное.
– А красные руки? – спросила панна Изабелла.
– Он отморозил их в Сибири, – значительно сказала панна Флорентина.
– А что он там делал?
– Расплачивался за увлечения молодости, – сказал пан Томаш. – Это можно ему извинить.
– Ах, значит, он еще и герой!
– И миллионер, – прибавила панна Флорентина.
– И миллионер? – повторила панна Изабелла. – Я начинаю верить, что папа сделал хороший выбор, принимая его в компаньоны. Хотя…
– Хотя?.. – переспросил отец.
– Что скажет свет по поводу такого компаньона?
– Была бы сила в руках, будет и свет у ног.
Миколай как раз закончил обносить стол блюдом с жарким, когда в передней раздался звонок. Старый слуга вышел и через минуту вернулся, неся письмо на серебряном, а может, и посеребренном, подносе.
– От госпожи графини, – доложил он.
– Тебе, Белла, – сказал пан Томаш, взяв письмо. – Позволь мне проглотить за тебя эту новую пилюлю.
Он вскрыл письмо, прочитал его и со смехом передал панне Изабелле.
– Вот, – воскликнул он, – Иоася вся в этом письме. Нервы, вечно нервы!..
Панна Изабелла отодвинула тарелку и с беспокойством пробежала глазами листок бумаги. Постепенно лицо ее прояснялось.
– Послушай, Флора, – сказала она, – это любопытно. «Дорогая Белла! – пишет тетка. – Забудь, ангелочек, о моем предыдущем письме. В конце концов меня совершенно не касается твой сервиз, а когда ты будешь выходить замуж, мы найдем другой. Но я хочу, чтобы ты непременно участвовала со мной в пасхальном сборе, и именно об этом собиралась я писать, а не о сервизе. Бедные мои нервы! Если не хочешь вконец расстроить их, ты должна согласиться на мою просьбу.
Гроб господень в нашем костеле будет чудесный. Мой славный Вокульский дает фонтан, поющих искусственных птиц, музыкальную шкатулку, которая будет играть одни только серьезные пьески, и множество ковров. Гозер из своего магазина пришлет цветы, а любители устраивают концерт – орган, скрипка, виолончель и пение. Я в восторге, но, если среди всех этих чудес не будет тебя, я заболею. Значит, решено. Обнимаю тебя и целую тысячу раз.
Любящая тетка Иоанна.
P.S. Завтра мы поедем в магазин заказать тебе весенний костюм. Я умру, если ты не примешь его».
Панна Изабелла сияла. В этом письме осуществлялись все ее надежды.
– Вокульский неподражаем! – воскликнул, смеясь, пан Томаш. – Он взял Иоасю штурмом, и теперь она не только не осудит меня за такого компаньона, но даже готова оспаривать его у меня.
Миколай подал цыплят.
– Это, по-видимому, гениальный человек, – заметила панна Флорентина.
– Вокульский? Ну нет, – ответил пан Томаш. – Он человек бешеной энергии, но что касается дара комбинации – не скажу, чтоб он обладал им в высокой степени.
– Мне кажется, он дает тому доказательства.
– Все это доказывает только энергию. Дар комбинации, гениальный ум познаются в другом, ну хотя бы… в игре. Я довольно часто играю с ним в пикет, где без комбинаций и шагу ступить нельзя. И в итоге я проиграл рублей восемь – десять, а выиграл около семидесяти… хотя и не претендую на гениальность! – скромно прибавил он.
Панна Изабелла уронила вилку. Она побледнела и схватилась за голову, тихо вскрикнув:
– А!.. а!..
Отец и панна Флорентина вскочили со стульев.
– Что с тобою, Белла? – с тревогой спросил пан Томаш.
– Ничего, – отвечала она, вставая из-за стола. – Мигрень. Уже час назад я почувствовала, что начинается приступ… Ничего, папа…
Она поцеловала у него руку и ушла к себе в комнату.
– Внезапный приступ должен скоро кончиться, – сказал пан Томаш. – Иди к ней, Флора. Я ненадолго поеду в город кое с кем повидаться, но вернусь пораньше. Тем временем присмотри за нею, дорогая, прошу тебя, – говорил пан Томаш со значительной миной человека, уверенного в том, что без его распоряжений или просьб не может быть хорошо на свете.
– Сейчас я к ней пойду, пусть только здесь приберут, – отвечала панна Флорентина, для которой порядок в доме был важнее, чем чья бы то ни было головная боль.
Сумерки спустились на землю… Панна Изабелла снова одна в своем будуаре: она лежит на козетке, обеими руками закрыв глаза. Из-под волны шелка, ниспадающей на пол, выглянула узкая туфелька и полоска чулка, но этого никто не видит, и сама она об этом не думает. В эту минуту душу ее снова терзают гнев, обида и стыд. Тетка извинилась перед нею, Изабелла проведет пасхальный сбор в самом богатом костеле и получит самый изящный туалет; и при всем том она несчастлива… Она чувствует себя так, словно в шумной гостиной вдруг заметила на своем новом костюме огромное жирное пятно безобразной формы и цвета, будто она замаралась где-то на черной лестнице. Мысль об этом для нее настолько омерзительна, что рот ее наполняется слюною.
Какое ужасное положение!.. Уже месяц они берут взаймы у лакея, а последние десять дней отец достает деньги на свои карманные расходы игрой в карты. Выигрывать не стыдно, светские люди выигрывают тысячи, но ведь не на нужды первой необходимости и не у купцов же. Ах, будь это возможно, она бросилась бы к ногам отца, моля его не играть с этими людьми, по крайней мере сейчас, когда их дела так расстроены! Через несколько дней она получит деньги за свой сервиз и тогда сама даст несколько сот рублей отцу, пусть он проиграет их этому Вокульскому, пусть рассчитается с ним еще щедрее, чем она с Миколаем, возвращая ему долг.
Но удобно ли ей так поступить, да и вообще даже заговаривать об этом с отцом?
– Вокульский?.. Вокульский?.. – повторяет панна Изабелла.
Кто же он, этот Вокульский, который сегодня так внезапно предстал перед нею сразу в нескольких обличиях? Что за дела у него с теткой, с отцом?
И вот ей начинает казаться, что она уже несколько недель подряд слышит об этом человеке. Какой-то купец недавно пожертвовал две или три тысячи рублей на благотворительные цели, только она точно не знала, чем он торгует – то ли дамскими туалетами, то ли мехами. Потом еще говорили, что какой-то купец во время русско-турецкой войны нажил крупное состояние, но она прослушала кто: то ли это сапожник, у которого она заказывает обувь, то ли ее парикмахер. И только сейчас она припоминает, что купец, пожертвовавший тысячи, и купец, наживший состояние, – одно и то же лицо и что это тот самый Вокульский, который проигрывает в карты ее отцу и которого тетка, известная своей надменностью старая графиня, называет «мой славный Вокульский».
Теперь она вспоминает даже физиономию этого человека, который тогда в магазине не захотел с нею говорить и только мрачно разглядывал ее из-за огромных японских ваз. Как он смотрел на нее!
Однажды ей вздумалось зайти с панной Флорентиной, так, шалости ради, в кондитерскую выпить чашку шоколада. Они сели у окна, а на улице собралась кучка маленьких оборванцев. Дети смотрели на нее, на пирожные и шоколад с любопытством и жадностью голодных зверенышей. Так же точно смотрел на нее этот купец.
Ее охватила легкая дрожь. И это компаньон ее отца? Компаньон – в чем? Каким образом ее отцу вдруг пришло в голову создавать какие-то торговые общества, строить широкие планы, о которых он раньше и не мечтал? Он собирается с помощью мещанства стать во главе аристократии, хочет, чтобы его выбрали в городской совет, которого не существовало и не существует… Да ведь этот Вокульский действительно какой-то аферист, может быть мошенник, которому нужно громкое имя для рекламы его предприятий! Такие случаи бывали. Сколько прекрасных фамилий немецкой и венгерской аристократии погрузились в омут коммерческих операций, в которых она, конечно, ничего не смыслит, но и отец, наверное, тоже смыслит не больше нее.
Уже совсем стемнело: на улице зажгли фонари, и свет их, проникая в будуар панны Изабеллы, обрисовал на потолке переплет окна и складки занавесок. Тень напоминала крест на светлом фоне, который застилало медленно надвигавшееся облако.
«Где это я уже видела однажды такой вот крест, и облако, и светлую даль?» – подумала панна Изабелла. Она принялась вспоминать виденные в жизни места – и замечталась.
Ей почудилось, что она едет в карете по какой-то знакомой местности. Леса и зеленые горы образуют как бы огромное кольцо, а карета находится на краю кольца и съезжает вниз. Да полно, едет ли карета? Ведь она ни к чему не приближается и ни от чего не отдаляется. Нет, все-таки едет – это видно по солнечному диску, отраженному в лакированном крыле экипажа: диск дрожит и медленно движется назад. К тому же слышится грохот… Что это – стук пролетки на улице?.. Нет, это грохочут машины, работающие где-то на дне этого кольца гор и лесов. Там, внизу, можно даже разглядеть что-то вроде озера черного дыма и белого пара, окаймленного зеленью.
Тут панна Изабелла замечает отца, который сидит рядом с нею и пристально рассматривает свои ногти, время от времени поглядывая по сторонам. Карета все стоит на краю кольца, как будто застыв на месте, и только солнечный диск на лакированном крыле медленно движется назад. Этот кажущийся покой – или скрытое движение – необычайно раздражает панну Изабеллу. «Мы что – стоим или едем?» – спрашивает она отца. Но отец ничего не отвечает, будто не замечая ее, – он рассматривает свои великолепные ногти и время от времени окидывает взглядом окрестности…
Вдруг (карета по-прежнему трясется, и по-прежнему слышится грохот) из глубины озера, извергающего черный дым и белый пар, по пояс вынырнула фигура какого-то человека. У него коротко остриженные волосы, смуглое лицо, напоминающее пехотного полковника Трости (а может быть, гладиатора из Флоренции), и огромные красные руки. На нем надета испачканная сажей рубаха с засученными выше локтя рукавами: в левой руке, прижатой к груди, он держит карты, раскинутые веером, а в правой, поднятой над головою, – одну карту, которую, очевидно, собирается швырнуть на переднее сиденье экипажа. Остальная часть фигуры скрыта клубами дыма.
«Отец, что он делает?» – испуганно спрашивает панна Изабелла.
«Он играет со мной в пикет», – отвечает отец, и в руках у него тоже карты.
«Да ведь это страшный человек, папа!»
«Даже такие не причиняют зла женщинам», – отвечает пан Томаш.
Только сейчас панна Изабелла замечает, что человек в рубашке смотрит на нее каким-то особенным взглядом, продолжая держать карту в поднятой руке. Клубы дыма и пара, бурлящие в долине, минутами застилают его расстегнутую рубашку и суровое лицо; вот он утонул в них совсем – его нет. Сквозь дым смутно виден только блеск его глаз, а над дымом – обнаженная до локтя рука и – карта.
«Что означает эта карта, папа?» – спрашивает она. Но отец невозмутимо глядит в собственные карты и ничего не отвечает, будто не замечая ее.
«Когда же мы наконец проедем это место?» Но, хотя карета трясется и солнечный диск, отраженный в крыле, движется назад, внизу по-прежнему виднеются озеро дыма, поднимающийся из него человек, его занесенная над головой рука и – карта.
Панну Изабеллу охватывает нервное беспокойство, она напрягает память, всю силу мысли, чтобы угадать, что означает карта, которую держит этот человек…
Может быть, деньги, которые он проиграл ее отцу в пикет? Как будто нет. Может быть, его пожертвование благотворительному обществу? Тоже нет. Может быть, это тысяча рублей, которую он дал ее тетке на приют, а может быть – квитанция за фонтан, птичек и ковры на украшение гроба господня? Тоже нет, – все это не волновало бы ее так.
Постепенно панной Изабеллой овладевает сильнейшая тревога. Может быть, это векселя отца, недавно скупленные кем-то? В таком случае, как только она получит деньги за сервиз и серебро, она сразу же выплатит его долг и избавится от этого кредитора. Но человек, окутанный дымом, продолжает смотреть ей в глаза и не выпускает карты. Так, может быть… Ах!..
Панна Изабелла срывается с козетки, задевает в темноте пуф и дрожащими руками нажимает кнопку звонка. Звонит раз, другой – никто не является. Тогда она бежит в переднюю и в дверях сталкивается с панной Флорентиной; та хватает ее за руку и с удивлением спрашивает:
– Что с тобою, Белла?
В освещенной передней панна Изабелла немного приходит в себя. Она улыбается.
– Флорочка, перенеси лампу ко мне в комнату. Папа дома?
– Он только что уехал.
– А Миколай?
– Сейчас вернется – пошел отдать письмо рассыльному. Что, у тебя еще сильней разболелась голова?
– Нет, – смеется панна Изабелла, – просто я задремала и мне что-то привиделось.
Панна Флорентина берет лампу, и обе идут в будуар Изабеллы. Панна Ленцкая снова опускается на козетку, заслоняет рукой глаза от света и говорит:
– Знаешь, Флора, я передумала: не хочу продавать серебро чужим людям. Оно в самом деле может попасть бог знает в чьи руки. Будь добра, присядь за мой столик и напиши тетке, что я… принимаю ее предложение. Пусть она одолжит нам три тысячи рублей и берет себе сервиз и серебро.
Панна Флорентина с величайшим изумлением глядит на нее и наконец отвечает:
– Это невозможно, Белла.
– Почему?..
– Четверть часа назад я получила письмо от пани Мелитон: серебро и сервиз уже проданы.
– Уже? Кто их купил? – выкрикивает панна Изабелла, хватая ее за руку.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?