Текст книги "Кукла"
![](/books_files/covers/thumbs_240/kukla-1938.jpg)
Автор книги: Болеслав Прус
Жанр: Литература 19 века, Классика
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 57 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]
Панна Флорентина смущена:
– Кажется, какой-то русский купец…
Но по ее лицу видно, что она говорит неправду.
– Ты что-то знаешь, Флора… Прошу тебя, не скрывай!.. – молит ее панна Изабелла, и глаза ее наполняются слезами.
– Хорошо, тебе я открою секрет, только не говори отцу, – просит кузина.
– Так кто же? Ну, кто купил?
– Вокульский.
В то же мгновение слезы панны Изабеллы высыхают и глаза принимают стальной оттенок. Она гневно отталкивает руку родственницы, делает несколько шагов взад и вперед по комнате и, наконец, садится в кресло против панны Флорентины. Теперь это уже не пугливая, нервная красавица, а важная дама, которая готова распечь, а может быть, и рассчитать провинившуюся прислугу.
– Скажи мне, милая, – говорит она певучим контральто, – что за нелепый заговор затеваете вы против меня?..
– Я… Заговор? – лепечет панна Флорентина, прижимая руки к груди. – Я не понимаю тебя, Белла…
– Да. Ты, пани Мелитон и этот… смехотворный герой… Вокульский.
– Я и Вокульский? – повторяет панна Флорентина, и на лице ее изображается такое простодушное изумление, что невозможно усомниться в ее искренности.
– Допустим, ты не в заговоре, – продолжает панна Изабелла. – Но ты что-то знаешь…
– О Вокульском я знаю то же, что все. У него есть магазин, где и мы покупаем, он нажил состояние на войне…
– А ты слыхала, что он втягивает папу в торговую компанию?
Выразительные глаза панны Флорентины широко раскрываются.
– Втягивает твоего отца в компанию? – пожимает она плечами. – Какая же компания может быть у него с отцом?
И тут же пугается собственных слов…
Непричастность ее была очевидна. Панна Изабелла снова несколько раз прошлась по комнате, словно львица по клетке, и вдруг спросила:
– Скажи мне по крайней мере, что ты думаешь об этом человеке?
– О Вокульском? Ничего я о нем не думаю, пожалуй только, что он ищет популярности и влиятельных связей.
– Значит, ради этого он пожертвовал тысячу рублей на сирот?
– Наверное. И еще вдвое больше он дал на иные благотворительные цели.
– А зачем он купил мой сервиз и серебро?
– Очевидно, чтобы выгодно перепродать. В Англии за такие вещи дорого платят.
– А зачем… он скупил папины векселя?
– Откуда ты знаешь, что он? Уж это ему вряд ли выгодно.
– Не знаю, ничего не знаю, – лихорадочно подхватила панна Изабелла, – но я все угадываю, все понимаю… Этот человек хочет сблизиться с нами…
– С отцом он уже познакомился, – вставила панна Флорентина.
– Да! Он хочет познакомиться со мною! – вскричала панна Изабелла в порыве гнева. – Я заметила это по…
Она постеснялась сказать: «по его взгляду».
– А не показалось ли тебе, Белла?
– Нет. То, что я испытываю, не ложное впечатление, а скорее ясновидение. Ты даже не подозреваешь, как давно знаю я этого человека, вернее – как давно он преследует меня. Теперь я вспоминаю, что уже в прошлом году не было ни одного спектакля, концерта или лекции, где я не встретила бы его, и только сейчас… Эта нелепая фигура начинает меня пугать.
Панна Флорентина даже подалась назад вместе со стулом.
– Ты допускаешь, что он мог осмелиться…
– Плениться мною! – смеясь, прервала панна Изабелла. – Что ж, я не вижу в этом ничего преступного. Я не грешу ни излишней наивностью, ни ложной скромностью и отлично знаю, что нравлюсь – боже мой! – даже слугам… Было время, когда это меня сердило, как приставание попрошаек на улице, звонки нищих в квартиру или письма с просьбой о вспомоществовании. Ну, а теперь я только лучше поняла слова спасителя: «Кому много дано, с того много и спросится».
– К тому же, – продолжала она, пожав плечами, – мужчины так назойливы в своем обожании, что я уже не удивляюсь их ухаживанию и наглым взглядам, напротив, мне странно, когда бывает иначе. Если я встречаю в обществе человека, который не объясняется мне в любви, не молчит с мрачным видом, свидетельствующим о еще более сильных чувствах, или же не выказывает мне ледяного равнодушия, что является выражением наивысшей степени чувств, – мне становится не по себе, словно я забыла веер или платочек… Знаю я их – всех этих донжуанов, поэтов, философов, героев, все эти чуткие, бескорыстные, разбитые, мечтательные или сильные души… Знаю я весь этот маскарад и, поверь мне, умею им всласть позабавиться. Ха-ха-ха! Как все они смешны…
– Я не понимаю тебя, Белла, – пролепетала панна Флорентина, разводя руками.
– Не понимаешь? Значит, ты не женщина. Панна Флорентина ответила сначала протестующим, а затем неуверенным жестом.
– Послушай, – продолжала панна Изабелла. – Уж год, как мы лишились положения в свете. Не спорь, всем известно, что это так. Сейчас мы разорены…
– Ты преувеличиваешь…
– Ах, Флора, не убаюкивай меня ложью. Разве ты не слышала за обедом, что даже те несколько десятков рублей, которыми еще располагает отец, он выиграл в карты у…
Говоря это, панна Изабелла вся дрожала. Глаза ее сверкали, на щеках выступил румянец.
– И вот в такую минуту является этот… торгаш, скупает наши векселя, сервиз, обхаживает моего отца и тетку, иначе говоря – со всех сторон опутывает меня сетями, как охотник дичь. Это уже не томный воздыхатель, не искатель руки, которого можно отвергнуть, это… завоеватель!.. Он не тратит времени на вздохи, а втирается в милость к тетке, связывает по рукам и ногам отца, а меня хочет захватить силой либо принудить к добровольной сдаче… Понимаешь, что за утонченная низость!
Панна Флорентина ужаснулась.
– В таком случае, есть очень простой выход. Расскажи…
– Что рассказать? И кому? Не тетке ли, которая охотно поддержит этого господина, лишь бы заставить меня выйти замуж за предводителя? Или, может быть, рассказать об этом отцу, чтобы напугать его и ускорить катастрофу? Я сделаю только одно: помешаю отцу вступать в какие бы то ни было компании, хотя бы мне пришлось ползать у его ног, хотя бы пришлось… заклинать его памятью покойной моей матери…
Панна Флорентина с восхищением смотрела на нее.
– Право, Белла, – сказала она, – ты преувеличиваешь опасность. При твоей энергии и гениальной прозорливости…
– Ты не знаешь этих людей, а я видела их за работой. В их руках стальные рельсы гнутся, как прутья. Это страшные люди. Они умеют ради своих целей приводить в движение все земные силы, о которых мы и понятия не имеем. Они способны ломать, заманивать в ловушки, пресмыкаться, рисковать всем и даже терпеливо выжидать…
– Ты судишь по романам…
– Я сужу по внутреннему чувству, которое предупреждает, громко кричит, что человек этот затем ездил на войну, чтобы добиться меня… И не успел он вернуться, как я осаждена со всех сторон… Но пусть бережется! Он хочет меня купить? Хорошо, пусть попробует. Он убедится, что я дорого стою. Он хочет поймать меня в силки. Пусть расставляет их, а я ускользну, хотя бы в объятия предводителя… Боже мой! Я даже не догадывалась, как глубока пропасть, в которую мы падаем, пока не увидела ее дна. Из салонов Квиринала – в галантерейную лавку… Это даже не падение, а позор!
Она бросилась на козетку и, закрыв лицо руками, разрыдалась.
Глава седьмая
Голубка летит навстречу удаву
Сервиз и серебро семейства Ленцких были проданы, и ювелир выплатил пану Томашу деньги, удержав около полутораста рублей в качестве процента за комиссию и хранение. И все же графиня Иоанна не охладела к своей племяннице; напротив – энергия и самоотречение, проявленные панной Изабеллой при продаже фамильных ценностей, раскрыли новый родник родственных чувств в сердце старой дамы. Она не только уговорила молодую девушку принять в подарок прехорошенький костюм, не только ежедневно навещала ее или приглашала к себе, но сверх того (знак неслыханного благоволения!) предоставила ей свой экипаж на всю страстную среду.
– Прокатись, душенька, по городу, – говорила графиня, целуя племянницу,
– и закупи, что тебе нужно из мелочей. Только смотри, в костеле ты должна быть прелестна… так прелестна, как только одна ты и умеешь… уж постарайся.
Панна Изабелла ничего не ответила, но взгляд ее и румянец красноречивей слов говорили, что она всей душой готова исполнить желание тетки.
В страстную среду, ровно в одиннадцать часов утра, панна Изабелла уже сидела в открытой коляске рядом с неразлучной своей спутницей, панной Флорентиной. На улице веял весенний ветерок, разнося тот особый влажный аромат, который предшествует распусканию почек на деревьях и появлению подснежников; серые газоны слегка зазеленели; солнце пригревало так крепко, что дамы раскрыли зонтики.
– Какой чудесный день, – вздохнула панна Флорентина, глядя на небо, кое-где подернутое белыми облачками.
– Куда прикажете, барышня? – спросил лакей, захлопывая дверцу коляски.
– К магазину Вокульского, – с нервной поспешностью отвечала панна Изабелла.
Лакей вскочил на козлы, и пара сытых гнедых тронулась величавой рысью, фыркая и вскидывая головами.
– Зачем к Вокульскому, Белла? – с некоторым удивлением спросила панна Флорентина.
– Мне нужно купить парижские перчатки, несколько флаконов духов…
– Все это можно найти и в другом месте.
– Я хочу туда, – сухо прервала ее панна Изабелла.
В последние дни ее томило странное чувство, уже однажды ею испытанное. Когда-то за границей в зоологическом саду она увидела в клетке огромного тигра, он спал, прислонясь к решетке, так что часть головы и одно ухо высовывались наружу.
Увидев это, панна Изабелла ощутила непреодолимое желание схватить тигра за ухо. От запаха клетки ее мутило, могучие лапы зверя внушали ей невыразимый ужас, но в то же время она чуствовала, что непременно должна хотя бы прикоснуться к тигриному уху.
Это странное влечение показалось ей самой опасным и даже смешным. Она пересилила соблазн и двинулась дальше, однако через несколько минут вернулась. Опять отошла, осмотрела соседние клетки, стараясь думать о чем-нибудь другом. Напрасно. Панна Изабелла вернулась, и, хотя тигр уже не спал и, урча, облизывал свои страшные лапы, она подбежала к клетке, просунула руку и – вся бледная, дрожащая – дотронулась до его уха.
Минуту спустя она устыдилась своего безрассудства, но вместе с тем испытала острое удовлетворение, знакомое людям, которые в важном деле подчинились голосу инстинкта.
Сегодня в ней пробудилось сходное влечение. Она презирала Вокульского, сердце в ней замирало при мысли, что этот человек мог заплатить дороже за ее сервиз, но в то же время чувствовала непреодолимое желание войти в магазин, взглянуть ему в глаза и заплатить за несколько вещиц именно теми деньгами, которые ей достались от него.
При мысли о встрече с ним ее охватывал страх, но темный инстинкт толкал вперед.
На Краковском Предместье она еще издали заметила вывеску: «Я.Минцель и С.Вокульский», а рядом – новый, еще не совсем отделанный магазин с пятью зеркальными витринами. Видно было несколько рабочих: одни изнутри протирали оконные стекла, другие красили и покрывали позолотой двери и карнизы, остальные прилаживали к витринам внушительные медные поручни.
– Чей это магазин строится? – спросила она у панны Флорентины.
– Вероятно, Вокульского; я слышала, что он перебирается в более просторное помещение.
«Для меня этот магазин!» – подумала панна Изабелла, комкая перчатки.
Экипаж остановился, лакей соскочил с козел и помог дамам сойти. Однако, когда он с шумом распахнул двери в магазин Вокульского, панну Изабеллу вдруг охватила такая слабость, что у нее ноги подкосились. Одно мгновение она даже хотела вернуться и спастись бегством, но тут же овладела собою и вошла с высоко поднятой головой.
Посреди магазина уже стоял Жецкий и, потирая руки, отвешивал ей низкие поклоны. В глубине Лисецкий, поглаживая свою холеную бородку округлым, исполненным важности жестом, показывал бронзовые канделябры какой-то даме, сидевшей на стуле. Тщедушный Клейн выбирал тросточку молодому человеку, который при виде панны Изабеллы проворно вооружился пенсне, а благоухающий гелиотропом Мрачевский прожигал взглядом и ранил остриями усиков двух румяных барышень, которые сопровождали пожилую даму и осматривали безделушки.
Направо от дверей, за конторкой, сидел Вокульский, согнувшись над кипой счетов.
При входе панны Изабеллы молодой человек, выбиравший тросточку, поправил воротничок, барышни переглянулись, Лисецкий оборвал на полуслове плавную фразу о стиле канделябра, сохранив, однако же, подобострастную позу, и даже дама, слушавшая его, грузно повернулась на стуле. С минуту в магазине царила тишина, пока панна Изабелла не прервала ее своим певучим контральто:
– Пан Мрачевский сейчас в магазине?
– Пан Мрачевский! – позвал Жецкий.
Мрачевский уже стоял возле панны Изабеллы, зардевшись, как вишня, благоухая, как кадило, и склонив чело, как поникшая тростинка.
– Мы приехали к вам за перчатками.
– Номерочек пять с половиной, – подхватил Мрачевский, уже держа коробку, слегка дрожавшую в его руках под взглядом панны Изабеллы.
– А вот и нет, – рассмеялась она. – Пять и три четверти… Вы уже забыли.
– Сударыня, есть вещи, которые невозможно забыть. Однако, сударыня, если вы прикажете подать пять и три четверти – рад служить, в надежде, что в скором времени вы соблаговолите снова нас посетить. Ибо перчатки пять и три четверти, безусловно, будут спадать с пальчиков, – прибавил он с легким вздохом, расставляя перед нею вереницу коробок.
– Гений! – шепнул пан Игнаций, подмигивая Лисецкому, который презрительно шевелил губами.
Дама на стуле снова повернулась к канделябрам, барышни – к туалетному столику оливкового дерева, молодой человек в пенсне опять принялся выбирать тросточку – и дела в магазине пошли своим чередом. Только разгоряченный Мрачевский носился вверх и вниз по лесенке, выдвигал ящики, доставал все новые и новые коробки и убеждал панну Изабеллу по-польски и по-французски, что ей никак нельзя носить другие перчатки, кроме номера пять с половиной, употреблять другие духи, кроме настоящих Аткинсона, украшать свой столик чем-либо, кроме парижских безделушек. Вокульский наклонился над конторкой так низко, что на лбу его вздулись жилы, но продолжал подсчитывать в уме: «Двадцать девять и тридцать шесть – это шестьдесят пять, да пятнадцать – будет восемьдесят, да семьдесят три – будет… будет…»
Тут он прервал подсчет и взглянул исподлобья в сторону панны Изабеллы, которая разговаривала с Мрачевским.
Оба они стояли к нему в профиль: он подметил, что приказчик пожирает ее глазами, на что она демонстративно отвечает улыбкой и ласково-поощрительным взглядом.
«Двадцать девять и тридцать шесть – это шестьдесят пять, да пятнадцать…» – подсчитывал в уме Вокульский, но вдруг перо под его пальцами с треском сломалось. Не поднимая головы, он вынул из ящика новое перо, и в то же время каким-то непонятным образом, заслонив ряды цифр, всплыл перед ним вопрос: «И вот эту женщину я люблю? Вздор. Просто в течение года я страдал каким-то мозговым расстройством, а мне казалось, что я влюблен… двадцать девять и тридцать шесть… двадцать девять и тридцать шесть… Никогда бы не подумал, что она может мне быть так безразлична… Как она смотрит на этого осла! Ну, видно, эта особа готова кокетничать даже с приказчиками и, чего доброго, с лакеями и кучерами… Впервые я ощущаю на душе покой… Боже мой! А я так жаждал его…»
В магазин вошло еще несколько покупателей, и Мрачевский нехотя обратился к ним, медленно завязывая свертки.
Панна Изабелла приблизилась к Вокульскому и, указывая в его сторону зонтиком, внятно произнесла:
– Флора, заплати, пожалуйста, этому господину. Нам пора домой.
– Касса здесь, – откликнулся Жецкий, подбегая к панне Флорентине. Он взял у нее деньги, и оба отступили в глубь магазина.
Панна Изабелла медленно подошла вплотную к конторке, за которой сидел Вокульский. Она была очень бледна. Казалось, вид этого человека действует на нее магнетически.
– Кажется, вы – пан Вокульский? Вокульский встал и равнодушно ответил:
– К вашим услугам.
– Ведь это вы купили наши сервиз и серебро? – спросила она сдавленным голосом.
– Я, сударыня.
На мгновение панна Изабелла заколебалась. Но вот на щеках ее вновь выступил слабый румянец. Она продолжала:
– Вы, наверное, продадите эти вещи?
– С этой целью я их и купил.
Румянец на щеках панны Изабеллы разгорелся сильней.
– Будущий покупатель живет в Варшаве?
– Я продам эти вещи не здесь, а за границей. Там… мне заплатят дороже, – прибавил он, уловив в ее глазах вопрос.
– Вы надеетесь на хорошую прибыль?
– Ради прибыли я их и купил.
– И по этой же причине отец мой не знает, что они в ваших руках? – насмешливо спросила она. У Вокульского дрогнули губы.
– Я купил серебро и сервиз у ювелира и тайны из этого не делаю. Третьих лиц я вообще в свои дела не посвящаю, это не принято в коммерческих делах.
Несмотря на резкость его ответов, панна Изабелла вздохнула с облегчением. Даже глаза ее слегка потемнели и потеряли злой блеск.
– А если б мой отец передумал и пожелал выкупить эти вещи, за какую цену вы бы их сейчас уступили?
– За ту же, что купил… Разумеется, с начислением процентов – примерно… от шести до восьми годовых…
– И вы бы отказались от ожидаемой прибыли?.. Почему же? – поспешно перебила она.
– Потому, сударыня, что торговля зиждется не на ожидаемых прибылях, а на постоянном обороте наличного капитала.
– До свиданья, сударь, и… спасибо за разъяснения, – сказала панна Изабелла, заметив, что ее спутница уже расплатилась.
Вокульский поклонился и снова сел за свои книги.
Когда лакей вынес свертки и дамы сели в экипаж, панна Флорентина сказала тоном упрека:
– Ты разговаривала с этим человеком, Белла?
– Да, и не жалею. Он все налгал, но…
– Что значит это «но»? – с тревогой спросила панна Флорентина.
– Не спрашивай… не говори со мной, если не хочешь, чтобы я расплакалась на улице… И, помолчав, прибавила по-французски:
– Пожалуй, мне не следовало приезжать сюда, но… все равно.
– Я думаю, Белла, – сказала ее спутница, значительно поджимая губы, – ты должна была бы поговорить с отцом или с теткой.
– Ты хочешь сказать, – перебила ее панна Изабелла, – что я должна поговорить с предводителем или с бароном? Это всегда успеется: сейчас у меня еще духу не хватает…
Разговор оборвался. Дамы в молчании вернулись домой; панна Изабелла весь день была расстроенна.
После ухода панны Изабеллы Вокульский снова принялся за подсчеты и безошибочно подытожил два длинных столбика цифр. В середине третьего он остановился, снова удивляясь тому, как спокойно стало у него на душе. Откуда вдруг это равнодушие после целого года лихорадочного смятения и тоски, перемежаемой приступами безумия? Если бы какого-нибудь человека неожиданно перенесли из бального зала в лес или из душной тюрьмы на зеленый широкий луг, то он испытал бы те же самые ощущения и так же глубоко было бы его изумление.
«По-видимому, в течение года я страдал неким помрачением рассудка, – думал Вокульский. – Не было опасности или жертвы, на которую я не пошел бы ради этой женщины, но стоило мне ее увидеть – и она стала мне безразлична… А как она разговаривала со мною! Сколько презрения к жалкому купцу. „Заплати этому господину!“ Право, эти светские дамы великолепны! Любой бездельник, шулер, даже вор, будь только у него благородное имя, – подходящее для них общество, хоть бы физиономией он смахивал не на родного отца, а на мамашиного лакея. Но купец – это пария. Да что мне за дело до всего этого! Пусть себе гниют на здоровье!»
Он подсчитал еще столбик, даже не замечая, что делается в магазине.
«Откуда она знает, – мысленно продолжал он, – что я купил серебро и сервиз? И как она допытывалась, не переплатил ли я. С удовольствием подарил бы я им эти фамильные безделушки. В сущности, я должен ей быть благодарен до гроба, ибо, не влюбись я в нее, не нажить бы мне состояния и вечно бы корпеть за конторкой. А сейчас – может, и грустно мне будет без этого томления, отчаяния, надежд… Глупая жизнь! Мечемся по земле в погоне за призраком, который носим в своем собственном сердце, и, только когда он оттуда исчезнет, видим, что это было безумием… Ну, никогда я не думал, что возможно такое чудесное исцеление! Час назад я еще весь был пропитан отравой, а сейчас так спокоен – и в то же время как-то опустошен, словно вынули из меня душу и нутро и остались только кожа да платье. Чем же мне заняться теперь? Как жить? Поеду, пожалуй, в Париж на выставку, а потом в Альпы…»
Тут к нему на цыпочках подошел Жецкий и, наклонясь к его уху, заговорил:
– А Мрачевский-то как великолепен! А? Этот умеет обходиться с женщинами.
– Как смазливый, избалованный клиентами парикмахер, – ответил Вокульский, не отрывая взгляда от книги.
– Он стал таким по вине наших покупательниц, – отвечал старый приказчик, но, заметив, что мешает хозяину, отошел.
Вокульский снова погрузился в задумчивость. Потом как бы невзначай взглянул на Мрачевского и впервые обнаружил в физиономии молодого человека нечто выделяющее его среди прочих.
«Да, – подумал Вокульский, – он непростительно глуп и, видно, поэтому нравится женщинам».
Он готов был смеяться и над панной Изабеллой, бросавшей томные взгляды на молодого красавчика, и над собственным обольщением, которое сегодня так внезапно рассеялось.
Вдруг кто-то произнес имя панны Изабеллы. Вокульский вздрогнул и заметил, что в магазине нет ни одного покупателя.
– Ну, сударь, сегодня вы не скрывали своих амурных дел, – говорил Мрачевскому Клейн, грустно усмехаясь.
– Но как она на меня смотрела… просто – ах! – вздохнул Мрачевский, прижимая одну руку к груди, а другой подкручивая усики. – Не сомневаюсь, – продолжал он, – что через несколько дней получу от нее надушенную записочку. А там – первое свидание, потом – «ради вас я попираю правила, в коих воспитана», ну и: «Скажи, ты не презираешь меня?» Минута перед тем весьма упоительна, зато минуту спустя вам становится весьма не по себе…
– Полно врать, – перебил Лисецкий. – Знаем мы ваши победы: Матильды да Эльзы, которых вы прельщаете порцией жаркого и кружкой пива.
– Матильды – это на каждый день, а дамы – по праздникам. Но Иза будет самым большим праздником. Честное слово, я не встречал еще женщины, которая бы так чертовски действовала на меня… Ну, да что говорить – и она ко мне льнет…
Хлопнула дверь, и в магазин вошел пожилой господин с проседью; он спросил брелок к часам, но кричал и стучал тростью так, словно собирался скупить все японские вазы.
Вокульский слушал, не шелохнувшись, похвальбу Мрачевского. Он испытывал такое ощущение, словно на голову и на грудь ему навалилась какая-то тяжесть.
«В конце концов меня это совершенно не касается», – сказал он себе.
После господина с проседью в магазин вошла дама, спросившая зонтик, за нею – господин средних лет, желавший купить шляпу, затем молодой человек, которому нужен был портсигар, и, наконец, три барышни, причем одна из них требовала перчатки Шольца – именно Шольца, потому что других она не носит.
Вокульский закрыл книгу, медленно поднялся с кресла, и взяв с конторки шляпу, направился к выходу. Ему трудно было дышать, голова трещала, раскалывалась от боли.
Пан Игнаций подбежал к нему.
– Ты уходишь… не заглянешь ли в новое помещение? – спросил он.
– Никуда я не пойду, я устал, – отвечал Вокульский, не глядя ему в глаза.
Когда дверь за хозяином закрылась, Лисецкий тронул Жецкого за плечо.
– Хозяин-то наш как будто начинает выдыхаться?
– Ну, – возразил пан Игнаций, – пустить в ход такое заведение, как московское, это не шуточки. Ясное дело!
– А зачем он его затеял?
– Затем, чтобы было из чего давать нам прибавку, – сухо ответил пан Игнаций.
– Так пусть открывает хоть сотню новых заведений, даже в Иркутске, лишь бы ежегодно давал нам прибавку, – заметил Лисецкий, – по этому поводу я с ним спорить не стану. Но, оставив этот вопрос в стороне, скажу все-таки, что он сам на себя не похож, особенно сегодня. Евреи, господа, евреи, – продолжал он, – как пронюхают они о его проектах, житья ему не дадут!
– Что евреи…
– Евреи, поверьте мне, евреи… Они не допустят, чтобы им поперек дороги стал какой-то Вокульский, не еврей и даже не выкрест.
– Вокульский вступит в сношения с шляхтой, – ответил Игнаций, – а капиталы и там найдутся.
– Как знать, что хуже: еврей или шляхтич, – бросил мимоходом Клейн и поднял брови с весьма горестным видом.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?