Читать книгу "Он уходя спросил"

– Но зачем они здесь? И огрызок?

– Я читала, что богине Кали молятся, когда желают кому-то смерти. И в качестве подношения возлагают вещи, которых касался объект ненависти. Вероятно, яблоко съела Хвощова, у нее есть простонародное обыкновение грызть фрукты, не разрезая. А это что у нас? – Мари повертела какую-то куколку, проткнутую здоровенной иглой. – Э, да тут и без вуду не обошлось. Мсье Зибо совсем сумасшедший.

– Без чего не обошлось? – не понял я.

– Та-ак, а вот это интере-есно, – полупроговорила-полупропела она, просматривая какие-то записки, неряшливой стопкой лежавшие сбоку.

– Что там?

Вдруг в коридоре послышались шаги. В панике я метнулся в угол, вжался в стену.

Открылась дверь. На пороге стоял Бобков.

– Вот вы где, ‘усалочка, – засмеялся он, глядя на Мари, а меня пока еще не заметив. – Когда внезапно погас свет, у меня возникло подоз’ение… Очень уж зазывно вы на меня посмот’ели. Но как вы п’оникли в мое святилище? Ах, неважно! Нам с вами не сюда. Идемте в «Х’ам чувственности», п’инесем же’твоп’иношение богу ст’асти!

Он протянул обе руки, шагнул вперед – и уставился на меня.

Выпучился:

– Э, да это не Маяковский! Вы кто?

Решение нужно было принимать быстро. Если бы он начал кричать и звать слуг, ситуация стала бы необратимой. Лучшая оборона, как известно, нападение.

– Полицейский, – объявил я. – Господин Бобков, вы подозреваетесь в похищении и убийстве вашей двоюродной племянницы Дарьи Хвощовой. Имеющихся здесь улик, – я обвел рукой комнату, – более чем достаточно, чтобы потребовать у вас объяснений!

– Я похитил? И убил? Я?! – очень правдоподобно изумился хозяин.

– Да, из ненависти к ее матери. В отместку за то, что она увела у вас художника Монсарта.

На костлявой накрашенной физиономии декадента появилось весьма неожиданное выражение – досады.

– Чё’т! – простонал Зибо. – Какая к’асивая, какая великолепная идея! Почему она не п’ишла мне в голову! Я же действительно мог сам ук’асть у тва’и единственное, что ей по-настоящему до’ого – как мне был до’ог мой Ан’и! П’икончить и п’ислать Алечке в виде посылки. Отк’ывает она ящик, а там ее чадо, ’азук’ашенное как то’т. Ах, какая художественная акция могла получиться! Но девчонку, к сожалению, ук’ал не я.

– А кто же тогда? – спросил я, не веря ни единому его слову. – Или мы потолкуем об этом в полиции, на допросе?

Но Бобков нисколько не испугался.

– П’едставьтесь-ка, суда’ь, – потребовал он. – Вы из какого под’азделения? Кто ваш начальник?

Я молчал. Проникнув в дом тайным образом и затеяв обыск безо всякого ордера, я никак не мог перевести объяснение в официальное русло.

– Не желаете гово’ить? Ничего. Сейчас я это выясню. Позвоню Валентину Анатольевичу, – назвал он по имени директора Департамента. – Мы хо’ошо знакомы, он пользуется моей ложей в Александ’инском теат’е. А вы с вашей инте’есной спутницей извольте оставаться на месте. Вп’очем, я позабочусь, чтобы вы никуда не исчезли.

Он повернулся к коридору и во весь голос закричал:

– Эй, Мустафа! Кликни людей, а сам иди сюда. Живо!

Дожидаться неведомого Мустафу я не стал. Оттолкнул Бобкова и ринулся к двери, на бегу натягивая колпак. Мари обогнала меня, схватила за руку.

– Не туда! За мной, там окно!

В конце коридора действительно была штора.

Я рванул створки, перегнулся. Слава богу, внизу виднелась крыша сарая или какой-то пристройки. Я спрыгнул. Отшиб ноги, но не упал. Жесть гулко загрохотала.

В следующее мгновение рядом оказалась Мари, произведя гораздо меньше шума.

– Во двор. Потом через ограду на улицу, – быстро сказала она.

Подошла к краю. Исчезла.

Я предпочел повиснуть на руках и лишь потом соскочил наземь. Мы перебежали через открытое пространство. Давненько не лазил я через заборы, но кое-как справился.

Моя сообщница ждала меня на той стороне.

Ночная улица была пустынна.

На всякий случай мы пробежали два квартала и завернули в какую-то подворотню. От непривычки к подобного рода упражнениям я задыхался.

Мари сначала сердито процедила что-то нерусское, на букву «ф» – полагаю, выругалась, а потом еще ударила кулаком по стене. Всегдашняя холодность ей изменила.

– Выстрел мимо цели! Зибо не причастен к похищению!

– Неужели вы ему поверили? – поразился я. – Он же сам куражился перед Хвощовой: что ей теперь некому оставить свою коллекцию. Говорил: око за око. И вы видели «Храм ненависти».

– Да, он знает про похищение и злорадствует. Но это не его рук дело.

– Почему вы так уверены? И откуда он может знать?

Мари Ларр вынула и показала мне бумажку – одну из тех, что давеча просматривала.

– У него в доме Хвощовой шпион, кто-то из прислуги. Шлет донесения. Вот записка, помеченная прошлой субботой. Здесь написано… Посветите-ка.

Она прочла: «Вчерась ихний шофер шептался с кухаркой Настасьей, которая ему полюбовница, что дочка ихняя Дарья ни в какой не в санатории, а скрадена неизвестными злодеями и невесть куда подевалась, а только строго-настрого велено никому о том не сказывать». Вот вам и разгадка. На следующее утро после получения записки Зибо приехал на стройку и начал глумиться над несчастной матерью. Получается, мы снова в тупике, – резюмировала Мари Ларр.

Я уныло прибавил:

– И к тому же заварили кашу, которую еще неизвестно как расхлебывать.

C воспоминаний и счета шагов меня сбивает крик.

Во дворе, за окном, луженая глотка вопит:

– Не спать! Не спать на посту, гнида!

Матерная брань.

Голос в ночной тиши гулок, его подхватывает эхо.

Я закрываю уши ладонями. Мир дик, груб и жесток, от него не спрячешься. Но можно на время о нем забыть. Нырнуть в прошлое.

И я это делаю.

Снова начинаю:

– Раз, два, три…

Меня здесь уже нет. Я там, на ночной улице Васильевского острова.

Две тысячи девятьсот сорок два шага

XХI

Мы вышли из подворотни, погруженные в мрачные мысли, – навстречу истошному воплю.

Припозднившаяся парочка, перед которой из закоулка вдруг выплыли привидение с клыкастой пастью и косматая ведьма с мерцанием вокруг глаз, попятилась. Кавалер уронил тросточку и постыдно кинулся наутек, бросив свою спутницу, а та села на корточки, закрыла лицо руками и завизжала на всю улицу.

– Вам нечего бояться, сударыня, – уверил ее я, но не думаю, что меня услышали. Надо было побыстрее отсюда убираться.

Проблема, однако, состояла в том, что куда бы мы ни повернули, рано или поздно кто-то шел навстречу, и всякий раз это завершалось криками.

– Всё это плохо кончится, – сказал я. – Или мы встретим беременную и у нее случится выкидыш, или кого-то хватит удар. Нужно взять извозчика.

В субботнюю ночь пролеток на Большом проспекте хватало, но эффект был тот же. Балахон с колпаком я снял, оставшись в жилетке, но при виде фосфоресцирующего лица мадемуазель Ларр лошади всхрапывали, а ваньки крестились и взмахивали кнутом.

– Смойте светящуюся краску, – потребовал я. – Иначе нас никто не посадит, а скоро разведут мосты, и мы останемся на острове до утра.

– Да где же? Это не Лондон, общественных уборных тут нет.

Я предложил спуститься на набережную, умыться невской водой.

Так мы и поступили.

Присев на ступеньки, Мари тщательно протирала лицо платком, смачивая его в реке.

Разговор наш был мрачен.

– Бедная Алевтина Романовна не утешится даже местью, – говорила Мари. – Потеря дочери это ужасно, но еще страшнее неизвестность. Жива девочка или нет? Что с нею произошло? Неужели просто исчезла – и всё? Навсегда? Вот мысли, которые иссушают несчастную женщину. Это мука, которой никому не пожелаешь…

– Что же все-таки произошло с Дашей? – в десятый, наверное, раз повторил я. – Уже ясно, что похитили ее не ради выкупа. За полтора месяца никто от Хвощовой ничего не потребовал. Месть, выходит, тоже ни при чем.

– Остается самая жуткая версия. Не просто наиболее вероятная, но, увы, теперь единственная. – Мари сдернула свой зеленый парик, бросила его в реку, и он закачался, словно по Неве, в самом деле, плыла русалка. – Даша стала жертвой полового маньяка. Чем-то его привлекла именно эта девочка. Некий триггер включил манию.

– Кто включил?

– Триггер, спусковой крючок. Если мы хотим найти и наказать преступника…

– Очень хотим, – свирепо перебил я.

– …Нужно попытаться определить, что стало этим триггером. Тогда, может быть, удастся выйти на другие сходные случаи и потянется какой-то след. Чем могла привлечь маньяка именно эта девочка?

– Может быть, тем, что ее в шесть лет наряжали, как барышню – в длинное платье, шляпку, туфли на каблуках? Помните, Хвощова нам про это рассказывала? Вдруг в полицейской картотеке есть случаи, когда нападали на маленьких девочек, одетых по-взрослому?

Предположение показалось мне самому очень правдоподобным, но Мари даже не повернула головы. Она пристально глядела на пару уток, привлеченных плавающим париком.

– Вы слышали, что я сказал?

Мари повернулась. Ее брови были сдвинуты.

– Мое лицо больше не светится? Тогда едемте к Хвощовой.

– Сейчас, среди ночи? Но зачем?

– Потом объясню. Сначала нужно кое-что уточнить.

Хозяйка дома вышла к нам в пеньюаре. Я стал извиняться за ночное вторжение, но Алевтина Романовна меня оборвала:

– Я не спала. Я по ночам никогда не сплю. Не получается. Что случилось? Почему у вас такой вид?

Вид у нас с Мари действительно был экстравагантный, но всё же в меньшей степени, чем прежде. Я – в брюках на подтяжках и одной рубашке; она – в моей жилетке, надетой поверх русалочьего платья, чтобы прикрыть декольте.

Но и вид Алевтины Романовны меня потряс – отнюдь не ночным нарядом. С апреля я с нею ни разу не встречался и едва узнал в изможденной, полуседой, бледной женщине былую богатыршу. Мое сердце стиснулось от жалости.

– Я знаю! Вы добыли твердые доказательства против Зибо! – хищно проговорила Алевтина Романовна. Лицо ее исказилось от ненависти. – Только попробуйте, Гусев, помешать возмездию! Я вас уничтожу!

– Нет, Бобков оказался ни при чем. Он не имеет отношения к похищению…

Хвощова ахнула.

– Вы что-то узнали про Дашу? Говорите! Не мямлите! Что угодно, но только не эта бесконечная мука.

Ее запавшие глаза моментально наполнились слезами. Алевтина Романовна была готова услышать ужасную весть.

– У госпожи Ларр есть новости, – пробормотал я и сделал два шага назад, будучи не в силах выносить этот взгляд.

Пока мы ехали на Сергиевскую, Мари не сказала ни слова, а я не задавал вопросов, чтобы не сбить ход ее мысли. Ну и по слабости характера. Открытие, до которого сыщица дошла каким-то неведомым мне образом, могло заключаться лишь в одном: Мари со всей достоверностью вычислила, что девочка мертва. Я не торопился узнать подробности. Мне не было любопытно. Мне было невыносимо грустно. Конечно, надежды давно уже не оставалось, но ведь бывают и чудеса…

Моя напарница сказала нечто совершенно неожиданное:

– Расскажите про Банни и Пигги.

– Про что?

– Про плюшевых зайца и поросенка. Которые были с Дашей во время визита в больницу.

Хвощова потерла глаза, словно хотела проверить, не снится ли ей всё это. Однако стала отвечать:

– Это Дашины любимые игрушки. Она с ними не только в больницу ездила. Она с ними вообще никогда не расставалась. Дома сажала за стол. Ночью брала в постель. На прогулках носила в специальной сумке, которая висела у нее на шее. Разговаривала с ними. Упаси боже забыть кукол при отъезде – с Дашей происходила истерика. Один раз нам пришлось возвращаться за ними с вокзала… Но почему вы об этом спрашиваете?

– Потому что Даша жива, – уверенно заявила Мари. – Ее не убили. И не собирались убивать. Более того, похитители наверняка знают, что девочке нужно делать уколы, и скорее всего каким-то образом предусмотрели это.

– Что?! – вскричали мы с Хвощовой дуэтом.

– На месте похищения нашли корзину для хлебных крошек, но кукол не было. А ведь Даша вынула их из сумки и посадила «принимать гостей» – уток. Так рассказала мисс Корби. Что это значит?

– Что? – спросил я. Голова у меня шла кругом.

– Похититель или похитители специально захватили кукол с собой. То есть знали, как они важны для ребенка. Зачем бы они стали это делать, если бы собирались убить девочку? Ну и второй вывод, очевидный: они очень хорошо осведомлены о Даше и ее жизни.

Дедукция поразила меня своей простотой и очевидностью. А собственная слепота удручила. Хорош статский советник, светило криминалистики!

– Не могу себе простить, что не додумалась до этого раньше, – вздохнула Мари. – Слишком сосредоточилась сначала на одной версии, потом на другой. Непростительно!

– Да…ша… жи…ва? – с трудом выговорила Алевтина Романовна. У нее прыгал подбородок.

– Несомненно. Третья версия, которую мы начали рассматривать с Василием Ивановичем, отпадает.

– Ка…кая?

– Про полового маньяка. Психопат этого рода не стал бы заботиться о переживаниях ребенка. Зачем брать с собой любимые куклы девочки, если намерен над нею надругаться, а потом убить? Нет, здесь что-то совсем другое.

– Но что? – Хвощова справилась с дрожанием голоса, заговорила более связно. – Если Дашу похитили не ради выкупа и не из мести, то зачем же?

– У меня в практике был один случай, до некоторой степени похожий, однако он мало чем нам поможет, – задумчиво произнесла Мари. – В агентство обратилась дама, у которой похитили маленького сына. Она не боялась за его жизнь, просто хотела, чтобы я помогла вернуть ребенка без скандала. Подозреваемый был очевиден. Незадолго перед тем женщина после долгого судебного процесса развелась с мужем. Сына оставили ей. Похищение, разумеется, организовал отец. Но это не наша ситуация, ведь отец Даши давно умер…

– Это она!!! – закричала вдруг Хвощова и ударила кулаком по столу, так что подпрыгнул графин с водой. – Ну конечно! Это Кукуха! Старая сумасшедшая ведьма! Господи, Даша действительно жива…

У нее начался форменный нервный припадок. Она то рыдала и благодарила Всевышнего, то сыпала проклятьями в адрес какой-то Кукухи.

Графин очень пригодился. Выпив воды, Алевтина Романовна немного успокоилась и стала рассказывать.

Оказывается, у девочки имелась бабушка, Аграфена Абрамовна Хвощова, из старообрядческой купеческой династии Кукухиных – отсюда семейное заглазное прозвище Кукуха, прилипшее к старухе еще и потому, что она всегда была со странностями. После трагической смерти сына Кукуха вовсе свихнулась – уверила себя, что во всем виновата невестка, и прониклась к ней лютой враждой. (Я про себя подумал, что у Алевтины Романовны настоящий дар вызывать у родственников ненависть.) С такой же неистовой страстью старуха полюбила единственную внучку, просто души в ней не чаяла.

– Представьте себе, даже пыталась у меня ее выкупить! – возбужденно хохотнула миллионерша. – Я отпускала к ней Дашу только раз в неделю, по воскресеньям, так старая психопатка предложила мне платить по десять тысяч за каждый дополнительный день. Это мне-то! Я ответила: «Давайте, мамаша, я лучше буду вам давать десять тысяч в неделю, и мы отменим воскресные визиты». Потому что она вечно говорила дочке про меня гадости, морочила ей голову своей чушью.

– Какой чушью? – спросила Мари.

– Божьим гневом, чертями, кознями Антихриста. Дашенька потом боялась спать. Кукуха совершенно помешалась на религии. От старообрядчества она отошла, потому что оно, видите ли, «полиняло». В доме постоянно роятся какие-то юродивые, блаженные, «божьи странники». Одно время Кукуха связалась с хлыстовцами, они тянули из нее деньги. Потом сделалась истовой распутинкой. Бес Гришка Распутин к ней как к себе домой ездит, «маманей» зовет, а она его «батюшкой» – уж не знаю, как это у них получается и кто там кому родитель. – Хвощова зло фыркнула. – Я знаю, почему Кукуха выкрала Дашу. Из-за Распутина!

– В каком смысле из-за Распутина? – удивился я, потрясенный оборотом, который принимало дело.

– Незадолго перед поездкой к Монсарту я прекратила Дашины воскресные поездки. Узнала, что старая идиотка возила ребенка на квартиру к этому проходимцу, благословляться. Тут уж мое терпение лопнуло! Вот Кукуха и нашла способ вернуть себе внучку!

Алевтина Романовна застонала:

– Какая же я слепая дура! Теперь понятно, почему за всё это время ведьма ни разу не дала о себе знать, ни разу не поинтересовалась, как там Дашенька! При такой-то безумной любви! Нет, постойте-ка! – Она всплеснула руками. – Один раз прислала записку, еще в апреле. С какой-то чушью. Мне было не до того! Кинула куда-то и забыла… Подождите, поищу в кабинете!

Она выбежала и через несколько минут вернулась с листком. Протянула трясущейся рукой.

– Читайте…

На бумаге раздерганным почерком было написано: «Бог тебя грешницу покарал, а невинную овечку спасет. Буду Его молить, ты же кайся».

– Я не придала значения. Подумала, дуется, что я ее от Даши отставила. А ведь смысл прозрачен! Для Кукухи «спасти невинную овечку» значило вытащить внучку из лап «грешницы». Едем к старухе! Немедленно!

– Ни в коем случае, – сказала Мари. – Она наверняка позаботилась о том, чтобы хорошенько спрятать ребенка. Вы только спугнете ее. Запрячет еще дальше. И ни за что не сознается.

Она рассматривала бумагу.

– Графологический диагноз очевиден. Акцентуация, истероидность, обсессионный синдром, взрывная порывистость. В двух местах чуть не прорвала пером бумагу. Такие люди чрезвычайно упрямы и неподатливы. На агрессию отвечают двойной агрессией.

– О да, – согласилась Хвощова. – Один раз, когда я с ней резко заговорила, Кукуха швырнула в меня бронзовую чернильницу.

– Нужно получить сведения изнутри, из ее дома, а потом уже действовать. Не будем пороть горячку. О жизни и здоровье дочери вы ведь можете больше не беспокоиться. День-другой ничего не изменят. Подумайте лучше, через кого возможно разузнать, не изменилось ли поведение вашей свекрови за последние недели? Есть ли у вас с ней общие знакомые? Еще лучше – подкупить прислугу.

– Там нет прислуги в обычном понимании. Кукуха отказывается платить за работу, говорит, что служба за деньги – антихристова похоть. В доме убирают, готовят, топят печи какие-то приживальщицы и молельщицы. Соваться к ним рискованно, сразу побегут доносить хозяйке… Общих знакомых тоже не осталось. Родственников, кто поддерживает отношения со мной, она от своего дома отлучила… Постойте! – Лицо Хвощовой просветлело. – Я знаю! Нам пригодится доктор Менгден! Ведьма его чтит, свято ему доверяет. Он лечит ее от базедовой болезни. И он говорил, что она постоянно расспрашивала его о Дашином здоровье.

Короткая майская ночь уже заканчивалась. В окна проникал серый предутренний свет.

– Я всё же отправлюсь на разведку к дому мадам Куку, только приведу себя в порядок. Какой у нее адрес? – спросила Мари у Хвощовой, а потом обратилась ко мне: – Вы же наведайтесь в больницу. Нынче воскресенье, но вдруг Менгден на месте.

Странное дело. Она отдавала мне распоряжения, будто подчиненному, а я совсем не чувствовал себя уязвленным.

XХII

Вернувшись к себе, я намеревался немного поспать, но какое там. События ночи, мертвецы, русалочье лицо – и незабываемое декольте, да-да декольте – начинали мельтешить передо мной, едва я смеживал веки, а больше всего будоражила воскресшая надежда: девочка жива, жива, три тысячи раз тьфу-тьфу-тьфу!

Проворочавшись час или полтора, я заварил себе крепкого кофе, побрил щеки, освежил бородку с усами, попрыскался одеколоном и отправился в детскую больницу.

Там меня ждала удача. Сказали, что Осип Карлович провел ночь с больным и до сих пор еще не ушел.

Менгдена пришлось подождать. Он вышел ко мне в резиновых перчатках, с капельками крови на халате, с глазами еще краснее моих.

– Тяжелый случай. Пациент двенадцати лет с ослабленной коагуляцией. Еле удалось остановить кровотечение. Вы Лебедев, да?

– Гусев.

– Что Даша Хвощова? Не нашли? Ну разумеется. Иначе привезли бы ее ко мне.

Полное отсутствие эмоции меня не удивило. Я помнил, что имею дело с человеком-машиной. Вскользь мне подумалось, что миром в будущем, наверное, будут управлять специально созданные аппараты, лишенные сантиментов, но запрограммированные на добро и никогда с этого пути не сбивающиеся. Безо всяких эмоций, но с неукоснительной справедливостью, они будут выносить государственные решения и судить преступников, учить и лечить, проектировать и конструировать, может быть, даже подбирать идеальные брачные пары.

– У меня только пять минут, – нетерпеливо сказал доктор. – Что вам нужно? Про уколы ничего добавить не могу. Без гемосольвентина ребенок в опасности. Если, конечно, до сих пор еще жив.

– Я пришел расспросить вас не о Даше, а о ее бабушке. Она ведь тоже ваша подопечная?

– Аграфена Абрамовна? – удивился Менгден. – Да. Она стала моей пациенткой, потому что была очень довольна тем, как я лечу ее внучку. Но я не могу обсуждать с вами старшую Хвощову. Врачебная этика.

– Меня не интересуют ее медицинские проблемы. Что вы думаете о ней как о человеке? Меня занимает личность, характер.

– Характер ужасный. Хуже, чем у младшей Хвощовой. Ипохондрия, мнительность, самодурство. Иногда мне приходится на нее покрикивать – тогда она на время притихает. А в общем весьма утомительная особа. И болезнь малоинтересная. Классический гипертериоз.

– Зачем же вы ее лечите? Профиль не ваш. Деньги, насколько я знаю, вам тоже не нужны.

Он подозрительно сощурился.

– А-а, вот оно что… Ведь вы, господин Уткин, какой-то большой полицейский начальник?

– Гусев. Я Гусев.

– Отвечу на ваш вопрос, если вы честно скажете мне, чем вызван интерес полиции к старой идиотке. Терпеть не могу, когда ходят вокруг да около. Вас ведь интересует не она, а тот, кто теперь всех интересует?

Я был удивлен.

– О ком вы?

– Так я и поверил, что вы не знаете.

– Да о чем?

– О том, что я лечу Распутина! – рассердился доктор. – Сыщики из Охранки вокруг него так и кишат. И, разумеется, докладывают обо мне.

– Уверяю вас, я понятия об этом не имел! Охранное отделение – совсем другое ведомство.

Кажется, Менгден понял по моему тону и выражению лица, что я не лгу. Во всяком случае щуриться перестал.

– Распутин мне любопытен. Очень любопытен. И Хвощову-старшую я пользую из благодарности. Это она меня ему порекомендовала.

– И что Распутин? Каков он? – не удержался я от вопроса, хотя к расследованию это никакого отношения не имело. В России все интересовались знаменитым «старцем», и я не был исключением.

– В медицинском смысле? – по-своему понял меня доктор. – Там признаки микроцитарной анемии и тромбоцитопении на фоне долгого злоупотребления алкоголем. Говорю об этом, потому что все газеты и так пишут о его пьянстве. Но гораздо интереснее некие феноменальные способности, которыми, по-видимому, обладает господин Распутин. Наукой они не объяснены и не изучены. Подробностей сообщить не могу, ибо это уж точно попадает в категорию врачебной тайны.

Тут я спохватился – вспомнил о цели своего визита.

– Бог с ним, с Распутиным. Я действительно пришел к вам не из-за него, а из-за Аграфены Хвощовой.

Я решил, что лучше всего будет объяснить врачу начистоту, в чем подозревается бабушка похищенной девочки.

Менгден выслушал меня не перебивая, только раза два поглядел на часы.

– Понятно, – кивнул он, когда я закончил. – Думаю, ваше предположение вполне может оказаться верным. По двум причинам. Некоторое время назад – пожалуй, незадолго до похищения – Аграфена Абрамовна объявила, что не желает более приезжать сюда за инъекциями тиреофора, а просит меня научить ее делать уколы самостоятельно. Я научил. И тогда же она попросила выдать ей запас ампул с гемосольвентином – на случай, если внучке станет плохо, когда она гостит у бабушки.

– Quod erat demostrandum! – вскричал я в волнении. – Это она готовилась к похищению! Благодарю вас, доктор! Вы очень нам помогли![6]6
  Что и требовалось доказать! (лат.)


[Закрыть]

Я понесся на Сергиевскую, дудя клаксоном. Меня распирали охотничий азарт и радость, что мучительная эпопея близится к счастливому финалу. А еще я был горд тем, что окончательные доказательства добыл сам, без американско-британской сыщицы. Пусть Алевтина Романовна увидит, каков Гусев в полицейской работе.

Мари уже была у Хвощовой. Недолго же продлилась ее рекогносцировка. Должно быть, завершилась неудачей.

Сегодняшний облик моей напарницы сильно отличался от вчерашнего. Она была в каком-то черном рубище и монашеском платке, опущенном по самые брови.

Я бодро, энергично доложил, что всё подтвердилось: девочка вне всяких сомнений находится дома у старухи, которая заранее обзавелась ампулами и научилась сама делать уколы. Вот теперь можно отправляться туда и требовать возврата ребенка.

– Мы поедем. Но не в особняк Кукухи, а к ней на дачу, – сказала Хвощова, дослушав. – Мадемуазель Ларр побывала дома у свекрови, поговорила с тамошними обитательницами. Старая стерва не появлялась там с начала апреля. «Спасается в Скиту» – так они сказали. «Скитом» она называет дачу под Сестрорецком. Нет сомнений, что Даша именно там.

Получалось, что от Мари все-таки больше проку, чем от меня, но я не расстроился. Главное, что всё сложилось и скоро ребенок вернется домой.

– Так едемте! – воскликнул я. – Через полтора часа мы будем там.

– Нет, мы поедем завтра, – ответила Алевтина Романовна. – Сегодня выходной, я не соберу людей. Ничего, я столько маялась, как-нибудь выдержу еще одну ночь.

Не знаю, как эту ночь провела она, но мне волнение не дало сомкнуть глаз, хоть я обходился без сна уже вторые сутки подряд.

Завтра, завтра мы спасем девочку, возбужденно повторял я, нетерпеливо дожидаясь рассвета.