Читать книгу "Он уходя спросил"

XXIII

Люди, которых Алевтина Романовна не могла собрать в воскресенье, были уже знакомые мне «заступники», бравые молодцы из «Заводской стражи».

Утром они прибыли к хвощовской резиденции в шестиместном авто: мой бывший подчиненный Лихоносов и еще пятеро крепких мужчин в одинаковых полувоенных френчах. Стало ясно, что намерения у Алевтины Романовны самые решительные и, если свекровь заупрямится, дача будет взята штурмом.

Я спросил у Лихоносова, каков его план. В ответ он сделал красноречивый жест – будто сворачивает шею цыпленку. Его хозяйка грозным выражением лица походила на Стеньку Разина с известного полотна художника Сурикова (да, русскую живопись в отличие от всякой мазни, я люблю и неплохо знаю). Я забеспокоился, не угожу ли я в очередную историю. Дача-то принадлежала даме непростой, да еще распутинской приятельнице.

Посему в поход мы отправились в следующей секвенции: впереди на флагманском «роллс-ройсе» Алевтина Романовна, за нею основное войско в «бенце», и самым последним, да еще поотстав, я в своем скромном «форде».

Через центральную часть Санкт-Петербурга, как всегда забитую экипажами, гужевыми повозками и автомобилями, мы тащились еле-еле, хотя шофер Хвощовой не переставая гудел в рожок, но на загородном шоссе помчались на скорости шестьдесят верст, только ветер засвистел.

«Скит» богомольной миллионщицы располагался посреди небольшого леска. Над верхушками молодых елей торчали расписные крыши в русском стиле и колоколенка домашней часовни.

Машины остановились на опушке. Один из «заступников» отправился на разведку. Весть, которую он принес, была тревожной.

Должно быть, Кукуха ожидала нападения. У ворот дежурил автомобиль. В нем сидели двое штатских. По твердому убеждению лазутчика, в прежней жизни филера, это были профессионалы.

– Ваше мнение? – спросила меня Хвощова.

– Заявить в полицию и получить ордер.

– Нет, это долго. А вы что думаете? – обратилась она к Мари Ларр.

– Можно отвлечь их внимание – беру это на себя. А тем временем вы с «заступниками» проникнете в дом с другой стороны, перебравшись через забор.

– Ну нет, я за собственной дочерью через заборы лезть не собираюсь. Что скажешь ты, Лихоносов?

Не знаю, что он ей сказал, вернее нашептал на ухо, но Хвощовой это понравилось.

– Действуй.

«Заступники» собрались кучкой, послушали своего начальника, а потом разделились. Сам Лихоносов, помахивая шляпой, пошел по дорожке к даче прогулочной походкой. Его архаровцы исчезли в кустах: двое подались влево, трое вправо.

– Посмотрим, каковы эти люди в деле? – предложила Мари. – Я люблю такие штуки.

Мне, признаться, тоже было любопытно.

Мы двинулись через лесок. Шагов через сто увидели высокий зеленый забор, ворота, около них черный «руссо-балт» с открытыми окнами. Там на передних сиденьях курили, лениво переговариваясь, двое толстошеих мужчин. Солнце пригревало совершенно по-летнему, один сидел без пиджака, и было видно ремешок от подмышечной кобуры.

– Серьезно подготовилась старушка, – заметил я.

Сидевшие в машине встрепенулись. Это к воротам из-за деревьев вышел Лихоносов. Остановился, с сомнением посмотрел на дачу. Подошел к машине. Что-то сказал. Вынул портсигар. Кажется, просит прикурить.

Мари толкнула меня локтем и показала куда-то.

Справа от автомобиля качнулись ветки шиповника.

Вдруг Лихоносов обхватил того, кто поднес ему спичку, за шею, и крикнул:

– Давай!

С его стороны подбежали двое, помогли выволочь левого охранника на дорогу. Правый сунул руку под мышку, но в него, распахнув дверцу, вцепились трое. После короткой свалки оба охранника оказались на земле, со связанными за спиной руками и с кляпами во рту.

– Как во времена моей юности в Уайлд-Весте, – меланхолически вздохнула Мари. – Ну что, идем?

Но еще раньше, чем мы подошли к воротам, из леска вынесся «роллс-ройс». Выскочил шофер, распахнул дверцу. Оттуда вышла Алевтина Романовна и быстрыми, широкими шагами направилась к дому. Все кроме одного «заступника», оставшегося сторожить пленных, кинулись за нею следом. Это несколько напоминало еще одну превосходную картину, художника Серова – где за Петром Великим еле поспевает свита.

Охрану удалось снять без шума, но теперь тишина закончилась. Во дворе, который я толком не разглядел – только что цветы на клумбах там высажены крестами, – нас встретили визгом и воплем. Юркие черные старушенции метались, размахивали руками, бежали кто к дому, кто наоборот прочь. Их было не меньше десятка, а орали они, будто целая толпа.

– Беда, матушка! Спасайся, батюшко! Анчихристово войско!

Одну, подвернувшуюся на пути, Хвощова отшвырнула в сторону, как мешок с тряпьем, и первой ворвалась в дом.

Рядом с ней была Мари Ларр, потом Лихоносов со своими, и в арьергарде я. Но не отставал, глядел в оба.

Как ни странно, внутренний вид «Скита», куда Кукуха удалялась для уединенной молитвы, был очень похож на интерьер палаццо ее невестки. Тоже широкая лестница на второй этаж, и на стенах сверху донизу сплошной, сливающейся массой – живопись, только не дерзкие картины, а иконы.

То же и в большой комнате, напоминавшей внутренность матросского сундучка – если, конечно, бывают матросы, заклеивающие стенки своих сундучков не вырезанными из журнала красотками, а ликами святых. Суровые бородатые апостолы, святители и угодники выстроились шеренгами со всех четырех сторон, как войско на параде.

– Где?! Где?! – вот единственное, что крикнула Алевтина Романовна грузной старухе в черном одеянии, с большим распятием на груди. Выглядела Хвощова-старшая устрашающе. Глаза навыкате, раздутый зоб, на носу поросшая седым мхом бородавка. Сама бесформенная, словно тряпичная баба, какие сажают на самовар, и почему-то в огромных валенках.

Я так засмотрелся на впечатляющую особу, что не сразу заметил еще одного человека. Правда, он прижимался к стене. Должно быть, заслышав шум, вскочил и попытался спрятаться. На столе был накрыт чай на две персоны: чашки, баранки, пряники.

Незнакомец, длиннобородый и длинноволосый мужик в поддевке, малиновой косоворотке, юфтевых сапогах, повел себя чуднó. Когда к нему кинулись двое «заступников» и взяли за локти, чтобы стоял смирно и не мешал, бородатый хрипло заорал:

– Убивать будетя? Ответитя! Перед богом и царем ответитя!

Алевтина Романовна сердито на него глянула, крикун тут же получил удар кулаком под дых, согнулся и засипел.

– Где она?! Где Дашенька?! – крикнула Хвощова-младшая.

Старшая ответила еще зычнее:

– Изыди, Иродиада!

Опираясь на палку, поднялась со стула. Свекровь с невесткой стояли друг напротив друга, обе большие, грозные, яростные.

Но я смотрел не на бой двух медведиц, а на беззвучно разевающего рот мужика. Смотрел в панике.

Я догадался, кто это!

В газетах портретов Григория Распутина не печатали, но сложить два и два было нетрудно. С кем еще стала бы набожная миллионщица распивать чаи в своем «скиту»? Кому приживальщицы могли кричать «Спасайся, батюшко!»? Как это не показалось мне странным, что охранники сидят в роскошном «руссо-балте»?

И самое ужасное. Известно, кто сопровождает «старца» в поездках. Мы только что совершили нападение на сотрудников особого отряда Дворцовой полиции!

Тут был целый букет тягчайших преступлений, в том числе государственных…

Я кинулся к «заступникам», выкручивавшим руки царскому фавориту.

Зашипел:

– Немедленно отпустите! Господин Распутин, произошла ошибка. Мы не рассчитывали вас здесь встретить!

Оттолкнул опешивших громил, бережно взял стонущего «старца» под руку, повел к выходу.

На лестнице, немного отдышавшись, он спросил:

– Ты… кто?

– Ваш доброжелатель. Тут семейная сцена, не имеющая к вам касательства. Никто не причинит вам зла. Приношу глубочайшие извинения за случившееся.

– Бог всех прощает, что ж и мне грешному не простить, – ответил Распутин, кажется, успокаиваясь. – Мил человек, так я поеду отсель?

– Конечно, конечно! Я провожу вас до автомобиля.

Но зря я думал, что всё обошлось.

Когда я развязал плененных охранников и объяснил, что произошло недоразумение, один из них, по-видимому, старший, зло сказал:

– Я вас знаю. Вы Гусев из Департамента полиции. Господин полковник подаст вашему директору рапорт. Вы за это ответите!

На прощанье Распутин размашисто меня перекрестил и даже благословил, но на душе было скверно. Я все-таки угодил в историю, да в какую! От одной мысли, что Распутин может наябедничать императрице, директор Департамента впадет в трепет – его собственная судьба повиснет на волоске. И на всякий случай, превентивно, сотрет раба божьего Гусева в прах…

Я вернулся в дом на подгибающихся ногах, утешаясь лишь тем, что по крайней мне погубил свою карьеру не зря, а ради спасения невинного ребенка. Быть может, Дашенька уже воссоединилась с матерью. В бесславной отставке, а то и под следствием я буду утешаться тем, что сделал благое дело.

Но девочки в иконной комнате не было. Там по-прежнему бушевала Кукуха. Напирала на невестку, размахивая своим посохом, а та пятилась.

– С ума ты сбрендила, Алевтина! Чтоб я крала собственную внучку?! Как в твою поганую голову могло такое прийти?!

– Что же вы ни разу за все это время ею не поинтересовались? Раньше чуть не каждый день названивали, здорова ли, а тут пропали? И кто мне записку прислал – про спасение невинной овечки? С чего вдруг? – перешла в контрнаступление Алевтина Романовна. Две Хвощовы чуть не уперлись лбами.

– Потому что я знаю, что Дашеньку украли! С самого начала знала! С первого дня! Это ты по заграницам шлялась по своим бесовским делам! А я за Дашенькой доглядывала! И первая, раньше тебя, прознала!

– Откуда?

– Больше надо людям платить, коли хочешь, чтоб были тебе верны, – оскалилась Кукуха фальшивыми белыми зубами.

Дедукция несложная, подумал я. С одним подозреваемым. Она платит шоферу, который возил девочку в больницу. Больше никто ей рассказать не мог. Впрочем это несущественно. Существенно, что…

У меня внутри всё похолодело.

– Так у вас нет Даши? – дрожащим голосом произнесла Алевтина Романовна и будто стала меньше ростом. – Нет, не верю. Вы лжете! Я велю обыскать дом!

– Ищи! Дашенька у меня вот где! – Кукуха показала себе на грудь. – Сердце мне вырви, она там! Которую неделю денно и нощно Бога молю! Для того сугубый аналой устроила – как святой Старец повелел, а он знает, ему Богородица шепчет!

– Что за чушь вы несете? – поморщилась Алевтина Романовна. – Полоумная, злобная ведьма!

– А ты блудня Вавилонская! За твои мерзости Бог у тебя деточку исторг!

Как это в них уживается? – подивился я. Обе души не чают в одном и том же ребенке и так ненавидят друг дружку.

– Что такое «сугубый аналой»? – спросила Мари Ларр, до сей минуты молча наблюдавшая за бурным противостоянием.

– Пойдем. Покажу.

Мы все, кроме «заступников», ставших теперь ненужными, последовали за хозяйкой вглубь дома. Шли темными переходами, насквозь пропахшими ладаном, дважды поднимались и спускались по ступенькам. Наконец оказались перед дверью, вернее дверцей вышиной мне едва по пояс. Я думал, это какой-нибудь стенной шкаф, но старуха кряхтя опустилась на колени.

– Входить туда нужно смиренно, земнопоклонно, – объявила она и полезла на четвереньках первой.

Алевтина Романовна, выругавшись по-французски, сделала то же самое. Потом Мари Ларр. Куда деваться? Исполнил тот же нелепый ритуал и я.

В тесном чуланчике, ярко освещенном десятками тесно поставленных свечей, запах ладана, лампадного масла и воска стал почти невыносим, я еле дышал.

Разумеется, повсюду густо висели образа, но на аналое стояли не иконы, а две фотографии, побольше и поменьше. Маленькую я уже видел: Даша Хвощова в шляпке со страусовым пером. На большом снимке был мальчик в матросской форме – цесаревич Алексей.

– Первое, что я сделала, узнав про беду, – кинулась к Старцу, – заговорила, мелко крестясь на иконы, Кукуха. – Он помолился Богородице, и было ему Слово. «Жива твоя внучка, – сказал Григорий Ефимович, – но ее спасать надо. Молитвою. Не за нее моли – Бог этаким молитвам, за своих родных, мало слуха дает. Молитва сильна, когда она не за свойное, а за всейное. Моли Бога за здравие и обережение Дитяти Российского – наследника Алексея. Он тяжко хворает, сердешный, помереть может. Его здравие у Бога отмолишь – и свою внучку спасешь». Повелел мне сугубый аналой учредить. Вот он. Тут неустанно и молюсь за обережение отрока Алексея.

– Сумасшедший дом, – пробормотала Алевтина Романовна. – Боже, а я так надеялась… Чтоб вам провалиться с вашими идиотскими молитвами!

Она резко повернулась, чтобы выйти, ударилась об стену, выругалась уже не по-французски, а по-площадному. Свирепо пнула дверь ногой и вдруг разрыдалась.

– Плачь, плачь! – закричала на нее страшная старуха. – Сама виновата! Таскалась по Франциям, пока дочку бесы крали! Я-то сразу туда помчалась, каждую травинку на коленях обползала, святой водой полила. Туфельку подобрала махонькую, ее тоже окропила!

Она показала на аналой, и я увидел, что за Дашиной фотокарточкой действительно лежит лаковая туфелька со сломанным высоким каблуком – совсем взрослая, только крошечного размера и потому кажущаяся игрушечной.

Мне было невыносимо жаль Алевтину Романовну, сильную женщину, которая сейчас, на моих глазах, корчилась в невыносимых страданиях. Ужасно потерять дочь. Еще ужаснее – думать, что вновь обрела ее, и опять потерять, теперь уже окончательно.

Самое же скверное, что всё опять оказалось пустыми хлопотами. Девочку я не спас, лишь бессмысленно сломал себе судьбу. Об этом сейчас и надо было думать.

У меня появилась одна мысль, требовавшая немедленного действия.

Я опустился на четвереньки, выполз наружу и побежал трусцой через дом.

XXIV

– Это Гусев. Без предварительной договоренности. По неотложному, – сдерживая волнение, сказал я в пневматическую трубку.

Константин Викторович сегодня, слава богу, был в Апраксине переулке.

– Минутку, Василий Иванович, – ответил секретарь. – Его превосходительство сейчас освободится.

А дверь не открыл. Меня это не удивило. У Воронина часто бывали разные таинственные посетители, с которыми не полагалось сталкиваться на лестнице. Однажды мне довелось видеть, как из подъезда выходит один из великих князей, а можно было тут встретить и нищего.

Я приготовился ждать, но очень скоро трубка ожила.

– Господин Гусев, вы здесь?

Щелкнул замок, створка приоткрылась, но прежде чем я шагнул внутрь, из двери вышла фигура, каких я тут еще не видывал. Отвратительная бабища, замотанная в черные тряпки и пахнущая кислятиной, всверлилась в меня неистово сверкающими припухшими глазами. Я отпрянул – вместо носа на плоском лице зияла проеденная сифилисом дыра.

– Ты Гусев? – прогнусавило кошмарное видение. – И я Гусева.

– Надеюсь, мы не родственники, – сухо молвил я, отстраняясь, чтобы она поскорее прошла.

– Ты шибко-то не гордынничай! – Рот ощерился кривыми желтыми зубами. – Ты против меня гусенок!

Сколь многообразны контакты его превосходительства, подумал я, проходя в дверь, и тут же забыл о мерзкой бабе. У меня были заботы понасущней.

Выслушав мою скорбную и отчасти покаянную исповедь, Константин Викторович задумчиво приспустил с переносицы очки.

– М-да, господин директор, получив из Дворца подобную кляузу, конечно, может отреагировать нервно. Ответит, что статский советник Гусев еще вчера был уволен со службы и что Департамент за его действия ответственности не несет.

Я помертвел.

– Хорошо, что вы меня предварили, – продолжил Воронин. – Я переговорю с Валентином Анатольевичем. Уверю его, что Распутин императрице не накляузничает и дело иметь последствий не будет.

– А вдруг накляузничает?

– Не успеет. Он завтра уезжает в Москву, а оттуда отправится в свое родное сибирское село. Вернется нескоро, если…

Что «если», он не договорил, только сердито скривился. Я впервые видел этого флегматичного господина в таком раздражении. По счастью, оно оказалось направлено не против меня.

– Эта опухоль разъедает тело государства в тысячу раз хуже любой революционной заразы, – сквозь стиснутые зубы проскрипел действительный статский советник. – Нужен хирург, пока по всему организму не пошли метастазы…

Тема распутинщины, хоть и животрепещущая, в данный момент меня занимала меньше, чем собственная судьба.

– Да верно ли, что он завтра уезжает и вернется нескоро? – не удержался я от вопроса. – Вы это доподлинно знаете?

Воронин улыбнулся мне как неразумному дитяте.

– Важные вещи я обязан знать по долгу службы. А перемещения нашего éminence grise, [7]7
  Серый кардинал (фр.).


[Закрыть]увы, относятся к категории событий государственного значения.

И я отчасти успокоился.

Я вернулся домой, рухнул на постель и наконец, после двух бессонных ночей, крепко уснул.

Перенапряжение нервов породило в моем измученном мозгу тягостный кошмар.

Мне снилось, что у меня в жилах густеет кровь. Очень медленно, постепенно. Тяжелеют руки и ноги, деревенеют губы, тормозятся мысли. Тело слушается всё неохотней, наливается свинцом. Потом начинается неудержимая щекотка. Я чешусь, но достать ногтями до источника зуда не могу. Он внутри. Я догадываюсь: это по венам ползет тромб. Сейчас доберется до сердца, и оно разорвется.

Я вижу в окне круглую луну. Вспоминаю, что в юности гадалка сказала мне: «Масть твоя трефовая, а помрешь ты наутро после полнолуния».

На луне пятна. Они делаются отчетливей. Одно побольше – посередине, два сверху. Вдруг я понимаю, что это лицо давешней уродины: вот провал вместо носа, вот глаза.

Я задыхаюсь от ужаса, но крикнуть не могу.

Проснулся я поздно, хоть и выспавшийся, но совершенно разбитый. Меня снова охватило беспокойство. Я сообразил, что заступничество Воронина, возможно, спасет меня от увольнения, но писать директору объяснительную все равно придется. И тут нужно очень хорошо обдумать формулировки.

На службу я не пошел, протелефонировал о нездоровье. Это давало мне дополнительное время.

Несколько раз я переписывал текст, никак не мог решить, о чем доложить необходимо, а что можно утаить. К примеру, признаваться ли в том, что я был у Бобкова на маскараде? Не чересчур ли это будет вкупе с распутинским конфузом?

В общем, день прошел скверно.

Зато среда началась с отличной новости. Из утренней газеты я узнал, что Григорий Распутин, провожаемый почитателями и зеваками, отбыл с Николаевского вокзала в Москву, а оттуда проследует в Тюменскую губернию.

Мне сразу полегчало, но на всякий случай я решил продлить свое недомогание. Если господин директор пожелает меня истребовать, лучше явлюсь к нему больным. Глядишь, разговор пройдет мягче.

Четверг я тоже собирался прогулять, но в среду вечером ко мне явилась посетительница.

– Мне нужна помощь, – сказала Мари Ларр. – На сей раз по вашей прямой специальности.

– Зачем? Ведь дело окончательно заглохло. Ни версий, ни следов. У нас в полиции это называется «ноль». Подлежит сдаче в архив.

– След есть.

Мари достала из сумки сверток. Развернула его, предварительно надев перчатки. Я увидел туфельку с «сугубого аналоя» старухи Хвощовой.

– Здесь на лаке отличные отпечатки пальцев. Мне понадобилось два дня, чтобы доморощенным способом, при помощи лупы их классифицировать. Несколько детских. Другие оставлены бабушкой, которая нашла туфельку на траве. Но есть отпечатки, принадлежащие неизвестному. Очевидно когда напали на няню, девочка попробовала убежать, споткнулась, сломала каблук. Похититель сдернул туфельку, чтобы не мешала идти, и швырнул в сторону. При этом оставил все пять пальцев. Вы говорили, у вас в бюро превосходная дактилоскопическая картотека.

– О да. Это моя гордость. Последние пять лет в обязательном порядке, по всей империи, поголовно дактилоскопируются подследственные и осужденные. В санкт-петербургской картотеке есть данные по сорока трем тысячам человек. Правда, классификация отстает. Вы ведь знаете, что мало снять отпечатки, нужно распределить данные по типам и видам папиллярных узоров – колец, завитков и волн. На их основании выводится дактилоскопическая формула, по которой…

– Не нужно объяснять мне азбуку, – перебила меня Мари. – Лучше скажите, сколько времени понадобится, чтобы проверить, нет ли у вас в дактилотеке обладателя этих отпечатков?

– Во-первых, не факт, что у этого человека есть криминальное прошлое. Во-вторых, он может оказаться не санкт-петербургским жителем. В-третьих, я не смогу привлечь к этой работе сотрудников, ибо расследование неофициальное… В общем, дело долгое и с очень небольшими шансами на результат. Конечно, это уже не «ноль», но очень-очень мало.

– Есть еще кое-что, – сказала тогда Мари. – И здесь мне понадобитесь не лично вы, а допуск в вашу лабораторию. На указательном пальце предполагаемого похитителя есть микроскопические частицы какого-то жирного вещества. Мази или крема. Может быть, потянется какая-нибудь нитка. Давайте разделим обязанности. Вы поработаете с дактилотекой, а я займусь химическим анализом.

– Что ж, давайте попробуем, – согласился я, взволнованный не столько надеждой на результат, сколько мыслью о том, что Мари будет снова рядом.