Читать книгу "Он уходя спросил"

– Ловко, – одобрил я.

– Один из обитателей дома вечером появился с забинтованными пальцами правой руки. Это и был вор. Правда, потом обнаружилось, что раствор Пруденс все-таки не совершенен. Он испортил драгоценности. Вскоре они покрылись уродливыми пятнами, и хозяйке пришлось всё содержимое шкатулки выкинуть. Но герцогиня не предъявила нам претензий. Она была на седьмом небе от счастья, потому что вором оказался не кто-то из слуг, а…

Кто там оказался вором, я так и не узнал, потому что в этот миг пробудился «эриксон». Позвонил Кнопф.

Уже перевалило за половину двенадцатого, и похоже было, что встреча все-таки состоится на территории завода, а значит, мы сидим тут зря.

– Вышел! – прошептал жандарм, будто Миловидов мог его услышать. – Движется к проходной. Значит, встреча не на заводе. Но никакой экипаж его снаружи не ждет. Странно.

– Вы его видите?

– Да. Вот он, появился из ворот.

– Не рассоединяйтесь. Рассказывайте!

– …Глядит вокруг. Проверяет слежку или кого-то высматривает? …Нет, захромал по дороге.

– Почему захромал?

– Всегда хромает. Сгнил от своей хворобы… Движется по дороге, в вашу сторону. Куда это он пешком собрался? До полуночи он далеко не уковыляет.

Я догадался.

– В порт, вот куда! До него меньше версты.

Кнопф выругался.

– Вы правы! Мне надо было раньше догадаться! У большевиков в порту крепкая ячейка. Они часто устраивают конспиративные встречи в гавани, на каком-нибудь складе. Паршивое место! Там же острова, к ним надо идти по насыпи. Слежку сразу видно, придется отстать. А на той стороне Химик нырнет в проход, и ищи его свищи! На Лесном острове полно складов, на Хлебном острове – зерновых амбаров! Что будем делать, Василий Иванович?

– Вы – ничего, – ответил я. – Не суйтесь туда со своими филерами. Только спугнете. Всё, ждите связи.

Я отключился, потому что увидел вдали на дороге одинокий силуэт. Со стороны завода приближался человек, припадающий на одну ногу, но при этом идущий довольно споро.

Сзади раздался шорох – это Мари будила свою помощницу. Видок проснулся сам – почувствовал мое напряжение. Сел, поставил уши торчком.

В восемь глаз, молча, мы смотрели, как Миловидов – это был он – проходит мимо. Под фонарем вынул часы, зашагал быстрее. До полуночи оставалось десять минут.

Повернул на мост через речку Екатерингофку. Сомнений нет – направляется в порт. Теперь нужно было понять, на который из насыпных островов он держит путь.

– Ну, с богом! – шепнул я.

Мы вышли из машины. Мари и Бетти не производили ни звука, ступали мягко, по-кошачьи.

Не приближаясь к объекту, но и не упуская его из виду, мы тоже пересекли мост.

Миловидов повернул на второй мол, который вел к Лесному острову. Название романтическое, но дубрав с рощами там никаких нет, лишь пакгаузы для строительного леса.

Пришлось подождать, пока узкая фигура не окажется на той стороне. Там Миловидов оглянулся, убедился, что сзади никого нет, и растаял во тьме.

Остров немаленький, длиной саженей в триста. Насколько я помнил, склады там шли в семь рядов по четыре в каждом. Огромные сараи для бревен и досок.

– Ох знаю я, что такое слежка в грузовом порту, – вздохнула Мари. – Для этого нужен минимум десяток опытных агентов. Увы, мы его потеряли.

– Никого мы не потеряли, – ответил я. – Следуйте за мной.

Мы прошли насыпью. Я вынул из пакета то, что прихватил в ванной миловидовской квартиры. Дал понюхать Видоку.

– Грязный воротничок, – объяснил я. – Подумал, может пригодиться.

Бетти восхищенно присвистнула. Мари беззвучно поаплодировала.

То-то, американки. Знай наших.

Видок тряхнул головой: достаточно. Немного покружил, тыкая носом в землю, и взял след.

– Не потеряет? – спросила Мари, когда мы рысцой свернули за первый склад.

– Никогда и ни за что.

Уверенно, ни разу не заколебавшись, пес сделал два поворота и вывел нас к длинному дощатому строению.

– Стоп! – шепнула Мари, ухватив поводок, чтоб остановить Видока. – Смотрите!

Я увидел, не сразу, у дверей темный силуэт. Дозорный!

Ясно, что встреча происходит внутри, но как туда попадешь?

– Вот когда пригодились бы филеры Кнопфа! – простонал я. – Взяли бы голубчиков на складе как миленьких!

– И в чем бы вы их обвинили? Что они ночью разговаривают в необычном месте? Нужно послушать, о чем у них беседа.

– Но как?

– Спросим специалистку.

Мари тихо перемолвилась о чем-то с Бетти на английском.

Та коротко ответила:

– Блэкити-блэк.

И показала куда-то.

Я проследил за ее рукой. Стены склада были глухими, но посередине чернел небольшой квадрат – вентиляционное окно.

Бетти стянула через голову платье. Мари сделала то же самое. Обе были в темных, плотно облегающих трико и сразу же будто растворились во мраке.

– Вы останетесь здесь? – спросила Мари.

– Ни в коем случае!

– Тогда снимите белую рубашку. Она нас выдаст. Пиджак потом снова наденете.

– Мы все равно не сможем пройти мимо часового, а иначе к окну не подберешься!

– Делайте, как вам говорят.

Я повиновался.

– Что это у вас?

– Как что? Нательная сорочка.

– Ее тоже долой.

Никогда прежде мне не доводилось обнажаться по пояс перед посторонними дамами. Бетти с любопытством воззрилась на мой торс.

– Нот соу бэд.

Я поскорее натянул свой черный сюртук прямо на голое тело.

Мари достала какую-то баночку. Быстро натерла лицо себе и помощнице. Лица будто по волшебству исчезли. В темноте поблескивали только глаза.

То же она проделала со мной, смазав также мою шею и грудь.

– Он все равно нас увидит, – шепнул я.

– Снимите ботинки. И делайте, как мы.

Бетти бесшумно вышла прямо на открытое пространство. Мари за ней. Мысленно чертыхнувшись, была не была, я двинулся следом в одних носках, только велел Видоку сидеть и ждать. Руку я держал в кармане на револьвере.

Сейчас нас заметят!

Дойдя до склада напротив, Бетти вдруг словно дематериализовалась. Невероятно! Я был от нее в каких-нибудь пяти шагах, смотрел прямо на нее – и не видел! Девушка совершенно слилась с дощатой стеной. То же произошло и с Мари.

Мы прокрались мимо в пятнадцати шагах, а часовой нас не заметил! Даже головы не повернул. Чиркнула спичка, осветилось худое лицо, сосредоточенно уставившееся на папиросу.

Бетти махнула рукой, и мы перебежали к складу, около которого стоял дозорный, – огонек даже не успел погаснуть.

Окошко было в доброй сажени от земли, но Бетти подпрыгнула, зацепилась, ее упругое тело рванулось кверху и через секунду исчезло. То же проделала Мари – не столь стремительно, но без особенного труда. Мне же пришлось повозиться. С моим ростом я, привстав на цыпочки, смог дотянуться до отверстия. Силы в руках у меня, слава богу, тоже достаточно. Но я боялся зашуметь и привлечь внимание часового, поэтому подтягивался очень медленно, чтобы пуговицы сюртука не заскрипели по стене. Кое-как перекинул через раму один локоть, другой. Стал прикидывать, как бы мне перевалиться на ту сторону, не загрохотав.

Кто-то крепко взял меня за ворот, потянул. Потом четыре руки приняли меня с обеих сторон, помогли сползти вниз.

Я оказался на штабеле досок.

Внутри было не совсем темно. Где-то не столь далеко горел неяркий свет. На потолке покачивались расплывчатые тени. И слышались голоса.

Мари показала пальцем влево.

Там, саженях в двадцати, на полу стоял керосиновый фонарь. Около него двое. Тусклое освещение не позволяло толком разглядеть их, но один, кажется, был Миловидов.

Нужно подобраться ближе, показал я знаками.

Мари кивнула.

Мы подкрались на максимально возможное расстояние и притаились за какими-то ящиками. Я высунулся слева, Мари справа, Бетти подтянулась и устроилась наверху. В своем черном наряде она была невидима даже мне, хоть я находился рядом.

Теперь можно было разбирать слова, но не очень отчетливо – мешало эхо. Мне пришлось предельно сосредоточиться, чтобы ничего не упустить.

– И сколько вы собираетесь взять на вашем эксе? – спросил Миловидов.

– Пятдесат тысяч. Если повезет – сэмдесят, – ответил голос с кавказским акцентом. – Нэдэля на нэдэлю не прыходится.

– Ну вот, видишь. А она с ходу предложила сто. Даст и больше, если поторговаться. Тем более, что я ее выставил. Для сговорчивости это даже полезней. Думаю, выложила бы и триста.

– И что тэперь? Если бы у бабушки был хрэн, она была бы дэдушкой. Ты зачэм меня сюда вызвал? Помэчтать?

– Мечтатель у нас ты, бурливый сын Кавказа, – рассмеялся Миловидов. – Я, товарищ Мока, практик. И у меня возникла совершенно практическая идея. Даже две.

– Боюс я твоих идэй, – проворчал товарищ Мока. – Никакой ты не практик, ты тэоретик. Придумаешь что-нибудь, а нам с ребятами бэгай. Ну, что у тебя за идэи?

– Партии нужны деньги, так? Твоя группа проводит эксы. Это большой риск, пальба, шум. Потом по следу кидается полиция. И даже если все прошло чисто, затем, как после Тифлисского экса, приходится сжигать крупные купюры, чтобы их по номерам не отследили. Не жалко?

– Конэчно жалко!

– А теперь вообрази, что те же двести тысяч мы получаем от буржуя за возвращение любимого чада. Тихо, мирно, никакой полиции, никаких проблем с купюрами. Дадут, какими потребуем, хоть рублевиками.

– А если шум? Газэты? «Болшэвики воруют детей». Тут вопрос политыческий. ЦК на это не пойдет.

– Да не будет никакого шума! Совершенно необязательно объявлять: «Здрасьте, мы члены РСДРП». Бандиты и бандиты. Ты кстати, Мока, и похож на бандита.

– Я по сравнению с тобой ангэл, – хмыкнул кавказец. – Ишь что удумал… Протывная штука. Но это пускай ЦК рэшает. Я солдат партии. Прыкажут – сдэлаем. Однако это на будущее, а дэньги нужны сейчас. Я самому Ильичу обещал. Поэтому экс пойдет по плану. У меня почты готово. Наблюдатэли и на Николаевской, и на пэрэкрестке. Послэзавтра думаю.

Эге, сообразил я. Уж не нацелились ли они на «Купеческий кредитный банк», у него на Николаевской улице хранилище? И тут же решил, что все-таки передам Кнопфу сведения о большевистской сети. Если они намерены ограбить банк, это уже не марксистская пропаганда, это серьезно.

– Да к черту твой банк! – тут же подтвердил мою догадку Миловидов. – Как ты не поймешь! Конфета, которую я тебе предлагаю, слаще! Хоть я Хвощовой ответил, что ничего не знаю, сам делал хитрые глаза. И коробочку с ампулами взял.

– С какыми ампулами?

– Дочка, которую украли, больная. Ей надо уколы делать, чтоб не умерла. Неважно! Явлюсь к Хвощовой, скажу: «Про сто тысяч вы, конечно, пошутили. Давайте пятьсот». Сойдемся на трехстах. При передаче подсунем какую-нибудь куклу. Это уже по твоей части, ты придумаешь.

Из-за того, что я так напрягал слух, ловя каждое слово, смысл сказанного доходил до меня с некоторым опозданием. Лишь теперь, когда Миловидов заговорил про куклу, до меня дошло: это не они! Большевики не выкрадывали Дашу! Они узнали о похищении от меня!

Версия, на которой мы целиком сосредоточились, была ошибочной…

От потрясения я дернулся, ударился головой о ящик.

Звук был не такой уж громкий, но кавказец с невероятной быстротой развернулся в нашу сторону, вскинул руку, и та озарилась вспышками. Мои уши заложило от первого же выстрела, и остальных я уже не слышал. Лишь увидел, как Миловидов ногой сшибает лампу. В черноте полыхнуло еще несколько раз.

Прямо надо мной кто-то пронзительно вскрикнул.

Я отпрянул за ящики. Несколько мгновений ничего не слышал кроме гулкого и частого стука собственного сердца.

Потом слух прочистился.

Быстро удаляющиеся, неровные шаги. Кто-то хромая бежал к двери.

– Мока, справишься? – Голос Миловидова.

– Уходы! Тут криса! И нэ одна! Кто-то за ящыками. Эй, Шуруп, сюда!

– Мока, я здесь!

Новый голос. Это вбежал часовой.

Рычание. Вопль.

Господи, это Видок! Почуял, что я в опасности, и сзади накинулся на часового!

– Аааа! Ррррр! – доносилось от двери.

Потом ударил выстрел, второй. Короткий визг.

Я стиснул зубы. Нет, нет!

– Что там у тэбя, Шуруп?

– Собака откуда-то! Злющая! Чуть горло не порвала, зараза! Всю руку изгрызла! Больно!

– Я тэбя потом пожалэю. Оставайся у двэри! Чтоб ни одна криса не сбэжала.

Наступила тишина.

Прислушивается, понял я.

Что-то металлически пощелкивало.

Вставляет в барабан патроны.

У меня в руке тоже был «бульдог» – сам не помню, как я его вытащил.

Последние годы, на своей кабинетной должности, я не имел нужды пользоваться оружием. Да и раньше, в сыске, участвовал в настоящей перестрелке только однажды – в девятисотом году, когда штурмовали бандитскую хазу на Разгуляе.

Кто-то сзади зашептал мне в ухо. Мари!

– Стреляйте. С интервалом в десять секунд. Неважно куда, хоть в воздух. Главное – не высовывайтесь. Он отлично бьет на звук.

В ситуациях, когда не знаешь, что делать, нужно слушаться того, кто знает. Поэтому рассуждать я не стал. Да у меня и не получилось бы, голова была деревянная.

Я поднял руку кверху. Досчитал до десяти. Выпалил.

Темнота немедленно ответила выстрелами. В нескольких вершках от моего уха полетели щепки. Чертов Мока действительно бил в темноте без промаха.

Досчитал до десяти. Снова выпалил. И так пять раз – карманный «бульдог» пятизарядный.

– А что дальше? – прошептал я, хотя спрашивать было не у кого.

Я был совершенно один, с пустым барабаном.

– Эй, лэгавый! – позвал меня голос. – Одын остался, да? Второго я подстрэлил. Хочэшь жить – выходы.

Нужно выгадать время, подумал я. Мари велела мне отвлечь внимание на себя, потому что у нее есть какой-то план. Во всяком случае я надеялся, что есть…

Что она могла задумать? – лихорадочно соображал я. Вероятно, хочет вылезти через окно, добраться до «форда» и протелефонировать Кнопфу. Если побежит быстро, это минут пять. Ротмистр подоспеет сюда еще минут через десять. Нет, столько мне не продержаться. Но другого выхода не было.

– Я выйду, а ты меня убьешь? – жалобно откликнулся я.

– Чэстно отвэтишь на вопросы – отпущу. Слово.

– Ага, так я тебе и поверил! Не выйду!

Тихий звук. Крадется.

– Не приближайся! – крикнул я. – Буду стрелять!

Остановился.

– Эй, Шуруп, ты там нэ уснул?

– Руку платком перевязываю…

– Гляды в оба. Этот сунэтся – стрэляй.

– Мимо меня не пройдет!

Мока повернулся в мою сторону.

– Выдишь, лэгавый, тебе отсюда ныкуда не дэться. Счытаю до трех и иду. Хоть раз выстрэлишь – жить нэ будешь. Обэщаю.

– Давай так: ты задавай вопросы оттуда, где стоишь! – крикнул я. – А я буду отвечать. Но к тебе не выйду. Дураков нет.

– Ладно, колы ты такой осторожный, – хохотнул Мока. – Нэ хочешь вылэзать – нэ вылэзай. На кой ты мне сдался. Только гляды: хоть раз соврешь, тебе хана.

– Богом клянусь!

– Бога нэту. Вопрос пэрвый. Вы откуда? Из лэтучего филерского отряда? Чье подраздэлэние?

– Нет, мы с его благородием ротмистром Кнопфом…

– Знаю такого. Молодэц. Правду говоришь.

Сколько прошло? Минута, две? Я бы достал часы, но побоялся – у них в темноте стрелки светятся. Вдруг этот черт увидит?

– Вопрос второй. Кто вам стукнул про склад? Вы сами пронюхали или имэете у нас агэнта? И смотри у меня, лэгавый…

Он не договорил. У двери полыхнула вспышка, грянул выстрел. Послышался звук падающего тела.

Оттуда, где в темноте находился Мока, тоже метнулись огненные сполохи: один, другой, третий.

Гулкая тишина.

– Шуруп, ты гдэ там?

Молчание.

Не понимая, что происходит, я осторожно высунулся из-за ящиков.

Было слышно, как переступает с ноги на ногу и шумно дышит Мока. Вдруг совсем не там, куда я смотрел, а позади кавказца опять сверкнула молния, грянул гром.

Мычание. Грохот.

Я застыл.

Кто стрелял? В кого попали?

Щелчок. Луч света.

Кто-то включил электрический фонарик.

В освещенном круге, раскинув руки, на полу лежал крупный мужчина, блестели черные волосы.

– Гусев, вы целы?

Мари Ларр!

Я выскочил из своего укрытия.

– Вы что… застрелили их обоих?!

– Ну конечно, – ответил негромкий голос. – А для чего, по-вашему, я просила вас отвлечь на себя внимание? Мне нужно было незаметно подобраться с той стороны. Скорее, помогите мне! – Она быстро приближалась, светя поверх ящиков. – Бетти ранена, нельзя терять ни секунды. Я и так слишком долго с ними провозилась, прошло целых три минуты. Девочка истекает кровью.

Бетти лежала на спине, неестественно вывернув ноги.

– Светите! – приказала Мари, залезая наверх. – Не на меня, на нее!

Пуля попала ассистентке в середину груди. Должно быть, когда кавказец открыл огонь, девушка сидела, скрестив ноги по-турецки, и от удара опрокинулась навзничь. Глаза ее были закрыты, лицо показалось мне неживым.

– Убита?

– Жива, но очень плоха…

Голос Мари дрогнул. Оказывается, она все-таки умела испытывать обычные человеческие чувства.

Но у меня было собственное горе. Я кинулся к Видоку.

Надежды у меня не было. Я знал, что пес мертв. Иначе он не расцепил бы хватки, до последнего вдоха.

Да. Мой бедный друг лежал бездыханный.

Я сел прямо на землю, прижался к мохнатому телу и заплакал. Теперь я действительно остался на свете совсем один, но я плакал не о себе, а о Видоке. О его простой, честной и ясной жизни, которая трагически оборвалась.

Сильная рука бесцеремонно тряхнула мое плечо.

– Держите.

В ладонь лег маленький пистолет.

– Нет времени искать в темноте, куда отлетел револьвер мистера Шурупа, – сказала Мари. – Это мой «браунинг». Тут двойной предохранитель.

– Я знаю все виды огнестрельного оружия, и «браунинг FNS» тоже. Редкая модель, – ответил я, утирая слезы.

– Я пользуюсь только такими.

– Зачем вы мне его даете?

– На случай, если у них тут есть кто-то еще. Хотя вряд ли. Пока я подгоню машину, оторвите крышку от большого ящика. Уложим на нее Бетти, чтобы не перекосить тело. Боюсь, пуля застряла в позвоночнике. Нужно как можно скорее доставить девочку в госпиталь.

– А Миловидов? Он же уйдет!

– Нам-то что? Вы ведь слышали, к похищению он непричастен.

Она повернулась и – черная, легкая, быстрая – унеслась прочь. Через мгновение я ее уже не видел.

Не очень-то весело, столько лет просуществовав на свете, знать, что больше всего в жизни тебя любила собака.

Мой самый лучший сон, очень редкий, будто я просыпаюсь оттого, что Видок лижет мне лицо горячим языком. Так он делал вовсе не из нежности, а чтобы я не проспал службу. Мне снится, что я ругаю пса крепкими словами, отталкиваю мохнатую пахучую морду, а Видок скалит зубы. «Да, я сукин сын, а чей же еще?», – говорит он по-человечьи – и я просыпаюсь уже наяву, один в своей постели. Лицо у меня действительно мокрое, но рядом никого нет. И больше не будет.

Если иной свет существует и там не окажется Видока, не надо мне никакого рая. Что это за рай, в котором нет того, кого ты любил.

Впрочем, по моему пожитнóму списку (такой у каждого из нас тоже имеется, помимо послужного), рая мне не видать. Понеже ни студён, ни же горяч, но тепл был. Изблюет меня рай из уст своих.

Винить себя, тем более жалеть – муторно и скучно. Лучше вспоминать то, что вспоминается.

Постояв минуту или две, я снова затеваю ходить от стены к стене. До рассвета еще далеко.

Сама, без принуждения, следуя собственным законам, включается память, перескочив сразу через несколько недель.

Я сижу в своем рабочем кабинете на Офицерской 28, просматриваю газету. За окном шелестит светлый майский дождь. После гибели Видока прошел месяц.

Сейчас зазвонит телефон.

Четыре тысячи сто два шага

XV

В последнее время – вероятно, под влиянием знакомства с госпожой Ларр – я внимательно читал новости о женском движении, захлестнувшем Европу и более всего Британию.

Перед Букингемским дворцом разразилось побоище между полицией и суфражистками, подстерегавшими короля Георга, дабы вручить ему требование об избирательном праве. «Произошла ожесточенная свалка, – писал репортер. – Суфражистки бились, как бешеные: почти у всех полисмэнов лица оказались исцарапанными, руки искусанными. Многие потеряли свои каски. После столкновения вся площадь была усеяна сломанными зонтиками и рваными шляпками».

Молодец полиция, подумал я. Так им и надо.

В Париже у входа в ресторан арестовали даму, пытавшуюся войти внутрь в сандалиях и без чулок. Был составлен протокол по обвинению в оскорблении нравственности в общественном месте.

А вот это, пожалуй, показалось мне чрезмерным.

В городе Севре, тоже во Франции, мадемуазель Делякасель прыгнула с аэроплана на парашюте. Слава богу, не разбилась, идиотка.

Вероятно, в неотдаленном будущем женщины добьются того, что их наделят такими же правами, как мужчин. Но понимают ли они, что тогда им придется нести такие же обязанности? Одно без другого не бывает. Поглядим, как вы запоете, когда придется добывать хлеб насущный, разгружать вагоны или исполнять воинскую повинность. Последняя мысль меня развеселила: я вообразил марширующий батальон, обтянутые солдатскими штанами крутые бедра, раздутые бюстами гимнастерки.

Разумеется, если бы шеренга состояла из сплошных Мари Ларр, это не выглядело бы комично, но ведь она такая на свете одна.

Перевернул на страницу отечественных новостей.

«Начальница одного аристократического института отказала Распутину принять в институт его дочь. Начальнице было указано, что есть приказания, которым нельзя не подчиняться и что на днях она получит подробное приказание. Начальница ответила, что тогда она подчинится приказанию, но подаст в отставку», – сообщал столичный корреспондент. Наверняка речь шла о Смольном, куда принимали только дворянок.

Тон был сдержанный, цензура есть цензура, но каждая строчка сочилась негодованием, которое я мог разделить только отчасти. С одной стороны, конечно, безобразие, что скандальный пророк злоупотребляет своими высокими связями, о которых ходит столько слухов. С другой стороны, мне как плебею были досадны привилегии, которыми кто-то пользуется просто по праву рождения. Ведь двадцатый век на дворе! Может быть, пресловутый «старец» пробьет брешь в стене цитадели для «благородных девиц». Выйдет от шарлатана хоть какая-то польза.

На странице больших статей сообщались подробности гибели океанского лайнера «Императрица Ирландии», повторившего участь «Титаника». Как выяснилось, нынешняя история была еще печальней. «Титаник» хоть погиб в открытом море, ударившись об айсберг. Тут, как говорится, воля божья. А здесь беда произошла от столкновения с угольным судном при обычном тумане, в виду берега. И все равно две с лишним трети людей погибли – больше, чем на «Титанике».

Открылись отвратительные подробности. Капитан и основная часть экипажа, оказывается, уцелели. Из пассажиров же спаслись в основном путешествовавшие первым классом – места в шлюпках достались им.

Как всё это похоже на нашу современную цивилизацию, думал я. Капитаны с экипажами, то есть правители, ведут вверенные им корабли в тумане, толком не зная своего дела и не сознавая своей высокой ответственности. А когда произойдет беда, больше всего пострадают пассажиры низших классов…

День был субботний, короткий. От текущих дел распоряжением вице-директора Воронина меня освободили – я готовился сдавать доклад о «молниеносных бригадах». С удовольствием занимался приятной кабинетной работой, без спешки и штурмовки. Я всегда всё делаю вовремя, торопыжничать не люблю.

От поисков Даши Хвощовой после апрельских приключений мне вышла полная отставка. Алевтина Романовна выразила неудовольствие тем, что розыск велся в неверном направлении. Можно подумать, это я придумал сосредоточиться исключительно на «большевистской» версии! Но перечить и оправдываться я не стал. Наоборот, с облегчением отошел в сторону. Надежды на то, что девочку удастся спасти, у меня уже не было, и заниматься дальше душераздирающими, но бессмысленными изысканиями я не желал.

Напоследок я наслушался разных малоприятных эпитетов от мадам Хвощовой, но слава богу обошлось без кары в виде отправки моего злосчастного рапорта начальству.

Алевтина Романовна сказала на прощанье:

– Мисс Ларр мне с самого начала говорила, что надобно рассматривать и другие версии, да я, дура, ее не послушала, а вы ее не поддержали. Дальше мы обойдемся без вас!

Вот и отлично.

С жандармским ротмистром я расстался, сделав ему щедрый подарок: позволил написать в рапорте, что большевистские боевики были уничтожены в ходе операции, разработанной им, Кнопфом. Оказывается «товарищ Мока» Охранке был очень хорошо известен и давно находился у них в розыске. Этот субъект руководил в партии так называемым «боевым крылом», имел на своем счету немало кровавых подвигов.

– Всё, больше никаких «эксов»! – ликовал Кнопф. – Теперь большевики будут пробавляться одной пропагандой. Зубы у них вырваны!

Я окончательно решил, что коли девочку эта партия не похищала, а теперь и банков грабить не станет, то незачем передавать ротмистру список ее подпольной сети. Хватит с Кнопфа лавров победителя грозного Моки, не то шустрый жандарм вознесется на верх карьерной лестницы. Страшно представить, каких провокационных турусов он наворочает, получив много власти. Пусть уж лучше большевики призывают пролетариев всех стран объединяться – это менее опасно.

Что еще произошло за минувшие недели?

С Мари Ларр я ни разу не виделся после того, как мы отвезли раненую в госпиталь. Я попросил извещать меня о состоянии здоровья мисс Чэтти, и Мари несколько раз мне звонила, вот и всё.

Я знал, что Бетти помещена в отдельную палату и что ею занимаются лучшие врачи. Прямой угрозы жизни нет, но извлечь пулю из позвоночника они не решаются. Пережаты какие-то важные нервы, бедная девушка парализована от шеи и ниже. На консилиуме постановили пригласить из Берлина главное нейрохирургическое светило. Все расходы взяла на себя Хвощова.

У меня не хватило силы духа навестить больную в госпитале. Невозможно было представить, что эта неугомонная, юркая обезьянка лежит пластом и способна двигать одними только лицевыми мускулами. Но я попросил Мари сообщить мне, когда состоится операция. Последняя новость, позавчерашняя, была, что профессор Таубе прибыл и готовится.

Телефон на моем столе зазвонил, когда я, закончив чтение газет, открыл папку с материалами по докладу, со вкусом разложил цветные карандаши и собрался делать разметку на полях рукописи для последующего перепечатывания.

– Операция началась, – послышался в трубке как всегда спокойный голос Мари. – Продлится до полудня.

Я посмотрел на часы – было начало одиннадцатого – и сказал, что скоро приеду, а также пожелал Бетти удачи.

Меня охватило волнение. Конечно, и по поводу операции, но еще и потому что я увижу Мари. Я сам этому удивился. Не влюбился же я в нее, ей-богу! Во-первых, не романтический мальчик, уже сорок шестой год. Во-вторых, с тем же успехом можно влюбиться в каменную статую.

Но я помню – вижу – тот майский день столь отчетливо после нескольких тусклых, бессобытийных недель лишь потому, что в моей жизни снова возникла Мари.

Она была всё такой же: красивой, неулыбчивой и бесстрастной.

– Ну что? – воскликнул я, кидаясь к ней в больничном коридоре. – Уже?

Она предложила мне сесть на соседнее кресло и лишь тогда ответила:

– Продолжается.

Операция затягивалась. Я нервно сказал, что это нехороший признак.

– Хуже, чем было, не будет, – пожала плечами Мари. – Этот месяц для Бетти был истязанием. Неподвижность для нее пытка. Всё время говорила, что лучше умереть. И умерла бы, если бы не надежда на профессора Таубе.

Сказано это было таким тоном, будто речь шла о погоде.

– Что расследование? – спросил я. – Появились ли какие-то новые обстоятельства? Требование выкупа или хоть что-то?

– Ничего. И слава богу. Я все равно не могла бы отсюда отлучиться. Нужно было постоянно находиться с Бетти, разговаривать с нею, ухаживать.

Пожалуй, она бледнее обычного, подумал я. Должно быть, недосыпала.

Вдруг Мари подняла палец, к чему-то прислушиваясь.

– Везут.

Открылась дверь операционной, санитары выкатили тележку, на которой лежала Бетти. Ее лицо было белым, глаза закрыты.

– Жива! – сказал я, вскакивая. – Покойницу накрыли бы с головой!

Мари не тронулась с места.

– Что же вы? – обернулся я. – Идемте к ней!

– Зачем? Она без сознания. Нужно идти к профессору. Сейчас меня к нему вызовут, и мы всё узнаем.

Она была совершенно права, но даже не подойти к подруге, которая только что находилась на пороге смерти? Все-таки нежить какая-то, подумал я.

Больную увезли в палату. После этого мы ждали около десяти минут, я весь извелся. Наконец выглянул строгий молодой человек, ассистент берлинской знаменитости, и сказал по-немецки:

– Герр профессор просит вас зайти, сударыня.

Еще четверть часа я ходил по коридору, шепча молитву. Когда ничего не можешь сделать, это единственное, что остается.

Вышла Мари. Я впился в нее взглядом – и не прочел на лице, таком же, как всегда, ни радости, ни печали.

– Идемте в палату, – сказала Мари. – Операция прошла неудачно. Пуля извлечена, но теперь омертвение нервных тканей ускорится. Полный паралич необратим.

Я ахнул. Мне почему-то казалось, что всё закончится благополучно.

В палате мы встали у кровати, глядя на спящую Бетти.

– Хвощова оплатит уход за бедняжкой, я в этом уверен, – прошептал я. – Какая ужасная судьба…

– Выйдите, пожалуйста, – попросила меня Мари.

– Зачем?

Она посмотрела на меня своими холодными светлыми глазами.

– Сейчас я сожму ей артерию. Вам это зрелище не понравится.

– Что?!

– Я ей пообещала. Если операция не удастся, Бетти не проснется.

Я захлопал глазами.

– Да идите же, черт бы вас побрал! – яростно прошипела Мари.

От неожиданности я шарахнулся и сам не помню, как оказался в коридоре. Меня трясло.

Я подумал, что после такого не хочу, да и не смогу общаться с этой женщиной.

Дрожащими пальцами вырвал из записной книжки листок. Быстро написал карандашом: «Полагаю, что Ваше пребывание в России окончено. Надежды, что похитители выйдут на связь, больше нет. Вашей помощнице вы тоже не нужны. Мы больше не встретимся. Прощайте».

Положил под дверь, на пол. Увидит.

«Чудовище, какое чудовище», – бормотал я, очень быстро, чуть не спотыкаясь, идя прочь.