Читать книгу "Он уходя спросил"

Теперь меня сбивает с воспоминаний луна. Я рассеянно поднимаю голову, вижу в квадрате окошка круглый диск, вздрагиваю и останавливаюсь.

«Масть твоя трефовая, а помрешь ты наутро после полнолуния». Сегодня полнолуние. И скоро утро.

Нет, лучше скорей вернуться туда.

Там нет ничего страшней отставки, там конец мая. И там Мари.

Я опускаю голову, чтобы не видеть луны. Делаю шаг с левой ноги.

Раз, два, три, четыре…

Но память перепрыгнула сразу на пятнадцатое июня.

Тысяча девятьсот девяносто шагов

XXV

Первые три вечера после окончания присутственных часов, когда помещения руководимого мною учреждения опустевали, приходила Мари, и начиналась работа, длившаяся до поздней ночи. Мы почти не виделись, потому что она трудилась в нашей лаборатории, а я грохотал выдвижными ящиками и шелестел карточками в дактилотеке.

На третью ночь Мари вошла ко мне взволнованная. Тот, кто не знал ее, никакого волнения бы не заметил – лицо сыщицы было по-всегдашнему невозмутимым, движения не убыстрились, но я хорошо изучил свою напарницу и по особенному блеску ее льдистых глаз догадался: есть улов!

– Я идентифицировала состав. Главным компонентом является сульфаниламид. Это лечебная мазь, используемая при очень редком кожном заболевании, дерматите Дюринга. Хроническое нарушение иммунной системы, проявляется в виде сыпи на лице. Так что у похитителя есть особая примета – мелкие красные волдыри.

– Если бы у нас имелся круг подозреваемых и у кого-то из них были прыщи на физиономии, я бы нас поздравил, – заметил я, несколько удивленный ее возбуждением. – Но в двухмиллионном городе это не особенно существенное подспорье для розыска.

– Я провозилась с анализом целых три дня, потому что это не такое лекарство, которое продается в аптеках. Оно изготовлено по специальному рецепту. Если мы найдем дерматолога, который его выписал, или провизора, который выполнил заказ, мы выйдем и на преступника.

А вот это было другое дело.

– Нужно опросить всех кожных врачей и все дерматологические отделения больниц, амбулаторий, а также военных госпиталей, – сказал я, заразившись азартом. – Я составлю полный список и оформлю соответствующий запрос. Приступайте к этой работе, а я продолжу поиск по картотеке отпечатков.

После этого видеться мы перестали, лишь раз в день обменивались телефонными звонками. «Что у вас?» – спрашивал я. «Пока ничего». – «У меня тоже».

15 июня был днем, когда перед полуночью я перелистнул последнюю карточку и устало потер глаза, перед которыми вихрились дельты и завитковые узоры.

Огромная работа была проделана впустую. Человек, касавшийся лаковой туфельки, полицейской регистрации не проходил.

Я попросил оператора соединить меня с особняком Хвощовой, где в комнату к сыщице была проведена отдельная линия.

– А я сегодня как раз завершила обход петербургских и пригородных дерматологов, – вздохнула Мари, выслушав мое нерадостное известие. – Сто шестьдесят пять раз мне сказали, что мази именно такого состава никому не выписывали. Одно из двух: или рецепт выписан не дерматологом, что маловероятно, поскольку формула нашей мази не вполне стандартна и требует высокой медицинской квалификации, либо же врач практикует не в столице, а значит, мы его не найдем.

– Не будем опускать руки, – подбодрил ее я. – Перейдем к аптекам. Минуту…

Взял с полки справочник «Весь Петербург», открыл соответствующую страницу. Провел по ней пальцем, считая строчки, перемножил на количество колонок.

– В городе и ближайших окрестностях 182 аптеки. Поделим их. Поскольку я могу заниматься поисками только после присутствия, буду посещать по десятку в день, а вы, вероятно, успеете обходить по двадцать или даже тридцать. Управимся меньше, чем за неделю.

Но понадобился всего один день. И нашел того, кто нам был нужен, я, не Мари.

Мне просто повезло. Да и пора уже было фортуне ко мне подобреть, после стольких неудач.

Будучи человеком методичным, я решил начать с правой верхней городской окраины, а потом постепенно двигаться влево и вниз.

На почин я выделил себе целый день, сказавши помощнику, что во вторник поработаю дома с бумагами – такое изредка случалось.

Сел в автомобиль, с утра пораньше объехал семь аптек Большой Охты и Матросской слободы, позавтракал в кухмистерской и переехал через речку на Малую Охту, где имелось только две аптеки. Первая, близ верфи, меня ничем не порадовала, но во второй, расположенной на улице полудеревенского вида…

Впрочем нет. Мне приятно вспомнить свой триумф в мельчайших деталях.

Итак, я вошел в одноэтажный бревенчатый дом, перед которым пышно цвела яблоня.

Предъявил служебное удостоверение, показал бумажку, на которой рукой Мари был написан состав мази, и скороговоркой, чтоб не тратить много времени, спросил, изготавливалось ли здесь подобное лекарство.

Медлительность седенького провизора, который сначала долго протирал пенсне бархоткой, потом щурился и шевелил губами, меня раздражила. Я наметил себе объехать за первую половину дня пятнадцать аптек, а эта была еще только девятая.

– Как же, помню, – покивал головой старичок, и я так порывисто наклонился, что ударился лбом о стеклянную перегородку.

– Кто принес рецепт?!

– Дама с красной сыпью на щеках. Она была здесь дважды. Первый раз несколько недель назад, и еще совсем недавно. Угодно подождать, пока я проверю по журналу?

Мне было угодно. Я сжал кулаки, еще не веря везению.

– …Вот-с. Первый раз я делал эту мазь 7 апреля…

Через три дня после похищения, подсчитал я.

– …И потом на прошлой неделе. В среду заказано, в четверг выдано. У меня, знаете ли, с регистрацией всегда полный порядок. За тридцать девять лет ни одной неприятности ни с полицией, ни с акцизом, потому что Леопольд Бауэр с уважением относится к законам и правилам, хотя, по правде говоря, иногда они бывают довольно…

– Адрес. Адрес заказчицы у вас не записан? – вкрадчиво перебил я разговорчивого провизора.

– Зачем? Аптечный регламент этого не требует.

– А рецепт вы у дамы не взяли?

– Нет. Оставила у себя.

– Попытайтесь вспомнить, кто его выписал. Фамилию врача.

Старичок задумался.

– Мне кажется, там был штамп какой-то больницы.

– Столичной?

– Виноват, не обратил внимания. Если бы рецепт был на что-нибудь, содержащее препараты ограниченного использования, я бы, конечно, проявил надлежащую бдительность, но кожная мазь? Помилуйте.

Я вздохнул.

– Опишите заказчицу.

– Веселая такая дама, довольно молодая. В шляпке. Впрочем, все дамы в шляпках…

– Она что-нибудь говорила? Где живет? Что-то о себе рассказывала? Любая мелочь.

Аптекарь пожевал губами.

– …Нет. Кажется, про погоду что-то. Не помню.

– Вы сказали «веселая». В чем это проявлялось?

– Напевала что-то. Даже, кажется, слегка пританцовывала, пока я выдавал сдачу. А, вот еще. Говорит: «Какая прелесть ваша яблоня! Совсем как наши в саду! Не устаю ими любоваться». Да, что-то в этом роде.

XХVI

– По-видимому, объект проживает там же, на Малой Охте. Нам нужно найти дом с садом, в котором яблони, – говорил я уже не в первый раз, всё не мог справиться с ажитацией.

Мы сидели в машине, на Калашниковской набережной, готовясь повернуть на Охтинский мост. Мешали две зацепившиеся колесами повозки. Вокруг собралась неизбежная в подобных случаях толпа. Кто-то давал советы, кто-то ругал извозчиков за дурость. К скоплению людей подошел мальчишка-газетчик, звонко завопил:

– Трагедия в австрийском императорском семействе! Застрелен наследник престола! Вместе с супругой! Подробности только в «Ведомостях»!

– Что за несчастная судьба у Франца-Иосифа, – заметил я. – То сын покончит с собой, то жену зарежут, а теперь еще наследника убили. Интересно, что-то мелодраматическое или террористы?

Но газету я не купил, потому что набережная задвигалась, въезд на мост расчистился.

Время было уже вечернее. Искать дом с яблоневым садом без Мари я не стал, поехал за ней на Сергиевскую, и пришлось ждать, когда она вернется из своих аптечных путешествий. Но в середине июня белые ночи, и темнота нашему поиску помешать не могла.

Мы оставили автомобиль и методично принялись обходить тихие малоохтинские улицы, отличающиеся живописными названиями: Пустая, Глухая, Весенняя, Молчаливая. Если имелся двор или сад – заходили. Кое-где попадались яблони, но по одиночке, а дама сказала во множественном числе: «не устаю любоваться ими».

Наконец, уже неподалеку от Малоохтинского кладбища, мы нашли нечто похожее.

За подворотней двухэтажного дома находился заросший деревьями двор, в глубине которого белели цветущие кроны и стоял небольшой флигель.

– Сначала потолкуем с дворником, – сказал я, непроизвольно понизив голос, хотя кто бы меня услышал? – Они обязаны оказывать помощь полиции.

Постучали в дворницкую.

– Шево надо? – откликнулся грубый женский голос с пришепетыванием.

– Дворника.

– Ефим Штепаныча нету. Они к мамаше пошли.

– Ну так вы со мной поговорите. Я из полиции. Открывайте немедленно! – потребовал я.

Вышла простоволосая баба в фартуке, обсыпанном мукой. Поглядела с испугом на мое удостоверение.

– Кто проживает в флигеле?

– Петровы…

– Какие-такие Петровы?

Дворничиха стала рассказывать, и я незаметно взял Мари за руку, стиснул ей пальцы. Она в ответ сжала мои.

Всё было невероятно, даже сказочно хорошо!

Баба рассказала, что Петровы – молодая семья, муж с женой и при них малая дочурка. (Тут-то я и не удержался, вцепился Мари в руку.) Чем кормятся, кто их знает, но плату вносят исправно. Сняли флигель в начале апреля. Люди хорошие, игреливые, часто регочут, песни поют, проживают душа в душу. Только хворые все. Сам – кожа да кости, поди чахотошный. У дамочки на роже чирьи. Дочки вовсе не видать, даже во двор не выходит, только голосишко слышно. Ейная матерь говорит, болезнь в дите какая-то, внутренняя.

– Ну вот мы и у цели, – шепнул я своей соратнице, делившей со мной тяготы и потрясения два с лишним месяца. – Даша жива. Это чудо из чудес.

Выйдя из дворницкой, мы стали обсуждать ситуацию.

– Кто могут быть эти Петровы? И зачем они похитили ребенка? – обескураженно спросил я.

Мари вспомнила одно дело, которым занималось агентство Пинкертона, когда она там работала.

Искали двухлетнего мальчика, украденного у самых обычных родителей, незнаменитых, небогатых, не имевших никаких врагов. В конце концов выяснилось, что ребенка похитила семейная пара, которая не могла иметь собственных детей и мечтала именно о таком «ангеле», голубоглазом и златокудром.

– Оба были не вполне нормальные, одержимые общей навязчивой идеей, – рассказала Мари. – Быть может, здесь то же самое. Но что гадать? Скоро узнаем. Давайте лучше решим, как нам действовать.

Я предложил попросту обратиться в полицию. Прямо сейчас явлюсь в Охтинскую часть, к дежурному, назовусь, истребую наряд, и делу конец.

– Слишком рискованно, – не согласилась Мари. – Если эти двое с психическими отклонениями, от них можно ждать чего угодно. Они ведь напали на няню – значит, способны на агрессивное поведение. Знаете, чем кончилась та пинкертоновская история? Когда агенты ворвались в квартиру, мужчина схватил мальчика и вместе с ним выкинулся в окно, с четвертого этажа. Женщина выпрыгнула следом. Взрослые убились насмерть. Ребенок выжил – дети ведь живучи, но остался инвалидом.

– О господи! – ужаснулся я. – Вы правы, это опасно. Охтинские городовые наверняка еще менее расторопны, чем пинкертоновские агенты. Безопасность Даши, конечно, важнее всего. А что предлагаете вы?

– Давайте сначала понаблюдаем. Смотрите, окна во флигеле открыты и светятся.

Мы тихо прокрались под деревьями. Мари спряталась за яблоней. Я при моей комплекции за деревом не укрылся бы и пристроился за поленницей.

Два распахнутых окна находились всего в десятке шагов от моего наблюдательного пункта. Занавески были раздвинуты – вероятно, чтобы впустить в комнату свежий вечерний воздух. Внутри горела лампа. Хоть небо оставалось серым, но из-за деревьев в комнате без освещения было бы темно.

Первое, что я услышал – заливистый детский смех.

– Еще, еще! – потребовал капризный голосок.

Запела женщина:

 
Прилетели курочки
К Дашеньке-Дашурочке.
«Ко-ко-ко, да ко-ко-ко,
Пей-ка, Даша, молоко».
 

Снова смех.

Я высунулся подальше, рассудив, что из освещенного помещения меня будет не видно.

Передо мной предстала идиллическая семейная сцена.

У стола, перед чашкой и вазочкой печенья, сидела маленькая девочка. Я сразу узнал Дашу Хвощову. Рядом, на скатерти, разместились плюшевые игрушки, заяц и свинка.

Женщина лет тридцати, с пятнистыми, блестящими от мази щеками, весело улыбалась ребенку, ее глаза оживленно лучились, поднятая рука пощелкивала воображаемыми кастаньетами.

В углу горела еще одна лампа. Там сидел в кресле, со странной застывшей улыбкой, полуприкрыв глаза, тщедушный молодой мужчина с длинными волосами до плеч и донкихотовской бородкой, очень бледный, с кругами под глазами. Он курил папиросу, пуская вверх колечки удивительной аккуратности.

– Еще! – попросила девочка. – Про попугаев!

– Нет, кое-кому пора бай-бай. Допивай молоко, и в постель. Про попугаев я тебе в кроватке спою.

Меня потянули за рукав. Это сзади подобралась Мари. Увлеченный озадачивающим зрелищем, я не заметил, как она покинула свое укрытие.

Поманив меня пальцем, Мари бесшумно двинулась прочь от дома.

На улице, под незажженным фонарем, мы обсудили, что делать.

– Пусть женщина уложит Дашу и вернется в гостиную, – сказала Мари. – Тогда можно будет взять их обоих, не опасаясь, что они причинят вред ребенку.

– Виноват, я не взял с собой оружия, – сокрушенно молвил я. – Исходил из того, что мы только найдем прибежище похитителей, а производить задержание будет полиция. Но вид у преступников не особенно грозный. Полагаю, у меня хватит сил справиться с этим заморышем, если он вздумает сопротивляться.

– Тем более, что у меня при себе мой FNS.

Мари показала «браунинг».

Мы вернулись под окна.

Женщины и девочки в комнате не было. Издали доносилось приглушенное пение. Должно быть, Дашу уже уложили.

Мужчина вдруг выпрямился в кресле, отложил папиросу и громко сказал, повернувшись к смутно видневшемуся дверному проему:

– Я нам с тобой тоже молочка приготовлю.

– Умничка, Клим! – откликнулась мадам Петрова.

Клим (теперь я знал имя) встал, подошел к тумбочке, чем-то звякнул.

Блеснул металл.

Приблизившись к лампе, молодой человек стал проделывать какие-то манипуляции.

– Заправляет шприц, – шепнула мне Мари в ухо. – Вот оно что. Это наркоманы. Теперь понятно, почему она так лучится весельем. Наркотическая эйфория. И понятно, почему он такой квелый – у него период эмоционального спада. Непонятно лишь, зачем такой парочке красть ребенка. Вероятно, они существуют в каком-нибудь фантазийном мире…

– Тссс!

Я кивнул на окно.

В гостиную вернулась женщина, плотно затворив за собой дверь в детскую.

– Чур я первая! – сказала она, засучивая рукав. – Только я сама, у тебя руки трясутся.

– Вот теперь можно. – Мари от меня отодвинулась. – Через минуту они оба расслабятся. Держите пистолет. Вы возьмете на мушку парочку, а я сразу кинусь к девочке, чтобы она не испугалась шума. Ну и вообще: наша главная забота – ее сохранность. Помните про двойной предохранитель?

– Помню, помню. И первый на всякий случай сниму прямо сейчас.

Мы поднялись на крыльцо, я осторожно потянул ручку, но дверь оказалась заперта.

– Что будем делать? – шепнул я.

Мари слегка меня отодвинула, громко постучала и вдруг – я и не ожидал от нее таких дарований – совершенным голосом дворничихи прогудела:

– Соседуфки, это я, Ефимиха! Сольцы бы шшепотку!

Шаги. Скрип засова.

На пороге стояла Петрова.

Я сунул ей в лицо ствол пистолета.

– Тихо стоять!

Толкнул в прихожую, пропуская Мари. Она быстро прошла в гостиную, а оттуда сразу в детскую.

Я перевел дух. Теперь девочка была под надежной защитой.

– Ну-ка, шагом марш!

Втащил преступницу за руку из темной прихожей в освещенное помещение. Оттолкнул к стене.

Петрова не упиралась. Кажется, она была в оцепенении.

Я направил оружие на мужчину. Под воздействием наркотического дурмана сила иногда удесятеряется, и даже такой дохляк может быть опасен.

– Сесть! – рыкнул я.

Он плюхнулся в кресло с шприцем в руке, таращась на меня с некоторым сомнением, словно не понимал, настоящий я или привиделся.

Отводить от женщины взгляд однако не следовало.

Я услышал шорох, повернулся.

На меня с исказившимся лицом, растопырив руки, шла Петрова.

– Стой! – крикнул я, но она задержалась у стола всего на мгновение – схватила хлебный нож.

Пугать ребенка не хотелось, но что поделаешь? Я выстрелил в потолок, чтобы привести фурию в чувство.

Посыпалась штукатурка, из детской донесся писк. Но нападавшую выстрел не испугал и не остановил. Она налетела на меня и схватилась за пистолет. Я, в свою очередь, едва успел поймать ее руку с ножом.

Человек я физически крепкий, массивного сложения, но противница не уступала мне силой.

Совсем близко перед собой я видел бешеные глаза и оскаленные зубы. Если б я не дернул головой, они вгрызлись бы в мой нос.

Пытаясь высвободить руку с пистолетом, я непроизвольно нажал на спуск. Снова грянул выстрел, сверху опять посыпалась крошка.

Вывернув голову, чертова баба вцепилась мне зубами в горло. Было ужасно больно. Уже ни о чем не думая, я высвободил наконец правую руку, ткнул «браунингом» в мягкое, сжал палец.

На сей раз выстрел был едва слышен. Петрова замычала и расцепила зубы. Я оттолкнул ее со всей силы, и она шмякнулась на пол. Сбоку на кофте у нее была дырка, быстро темнеющая от влаги. Но прыщавое лицо дергалось не от боли, а от ярости.

Всхрапывая по-звериному, ужасная женщина стала подниматься.

Я шарахнулся от нее и пятился до тех пор, пока не уперся в стену.

– Стой… Убью… – проговорил я, но получилось не грозно, а жалобно.

С ревом она ринулась на меня. Нож обронила, бежала с голыми руками. Это было очень страшно, я весь словно обмяк.

Сам не знаю, почему я не выстрелил. Может быть, потому что она неотрывно смотрела мне прямо в глаза.

Без особенного труда Петрова вырвала пистолет и швырнула его через плечо, словно застрелить меня ей казалось недостаточным.

Две цепкие, как клешни рака, руки схватили меня за горло и стали душить, одновременно стуча моей головой о стену.

Не знаю, сколько времени это продолжалось. Наверное, всего несколько секунд.

Потом что-то грохнуло, железные пальцы расцепились.

Я стоял у стены, тяжело дыша, а у меня под ногами лежало недвижное тело. На простреленном затылке пузырилась черная кровь.

Я увидел Мари Ларр. Она стояла в нескольких шагах с «браунингом» в руке.

– Осторо… – крикнул я, но не успел.

Сбоку на сыщицу налетел Петров. Куда подевалась его оцепенелость? Только что безвольно сидел в кресле – и вдруг в несколько прыжков пересек комнату, сбил Мари с ног, занес над ней руку с шприцом.

Пистолет отлетел в сторону, закрутился на ковре, сам собой выпалил. Пуля с визгом отрикошетила от печки, пробила плинтус.

Опомнившись, я бросился на выручку, но Мари обошлась без моей помощи. Одной рукой она ухватилась за шприц, другую сложила щепотью и с размаху ударила наркомана в глазницу. Он взвыл, перекатился по полу, подобрал «браунинг» и поднялся.

Зажимая глаз – между пальцев струилась кровь, – Петров направил дуло на Мари.

Я был уже рядом с ней, помогал ей подняться на ноги. Но под прицелом замер. Промахнуться с расстояния в пять шагов было невозможно.

Очень спокойно Мари сказала:

– В пистолете шесть зарядов. Пять выпущены. Остался только один патрон. А нас двое. Даже если вы застрелите одного, со вторым вам не справиться. Этот господин сильнее вас. А я, как вы могли убедиться, владею приемами боя.

– Тогда я застрелю тебя, суку! За Тосю! – выкрикнул он, метя ей в голову.

И я сорвался с места.

Не знаю, что на меня нашло. Нет, знаю. Воображение на миг опередило реальность, и я увидел – отчетливо, как наяву, – что Мари падает мертвая. Что ее больше нет.

Сам не слыша своего крика, я ринулся прямо на дуло. Его маленькая черная дырочка показалась мне огромной воронкой, которая сейчас всосет меня без остатка.

Воронка изрыгнула огненный шар. Мне показалось, что он ударил меня прямо в череп. Комната с невероятной скоростью завертелась – невозможно было удержаться на ногах. Я ударился обо что-то, и увидел очень близко полированную ножку стола.

Подумал: убит, я убит.

Испугался этой мысли и рывком сел.

Схватился за горячий, мокрый висок, ничего не понимая. Голова кружилась и звенела, в ушах пульсировал визг на высокой ноте – но и только.

Я поднял глаза.

Петров стоял на том же месте и качался, щупая пальцами тонкую костяную рукоятку, торчавшую у него из горла. Начал заваливаться назад. Рухнул.

Надо мной склонилась Мари, мягко отодвинула мою руку, потрогала висок.

– Прошло по касательной. Повезло… Зачем вы сунулись? У меня в рукаве стилет. Только я собралась метнуть! Чудо, что вы живы. Сейчас я вас перевяжу, только успокою девочку.

Лишь теперь я понял, что визг – не следствие контузии. Это кричала в детской перепуганная Даша Хвощова.