Текст книги "Девушка из разноцветных яблок"
![](/books_files/covers/thumbs_240/devushka-iz-raznocvetnyh-yablok-186286.jpg)
Автор книги: Борис Мирза
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Мышка в клетке
Муж у нее хороший человек. Просто немного неромантичный. Но хороший.
«Немного» – глупое слово. Муж у нее совсем неромантичный человек.
Высокий, чуть полноватый. С грубоватыми чертами лица, что, впрочем, всегда компенсируется выражением снисходительной мягкости и терпения.
Он говорит:
– Как хорошо, что мы оба считаем, что дарить цветы – пошлость. Зачем убивать цветы, вырывать их и дарить? Правда?
Он давно забыл, что это только его, а не общие их мысли.
Трупы цветов. Она слушала и соглашалась. Вернее, не опровергала, хотя казалось очевидным, что эти цветы и растят для того, чтобы они приносили радость…
Но ему то ли выгодно, что не надо тратиться на бессмысленные подарки, то ли он правда вывел целую теорию о трупах цветов…
Ей всего тридцать пять и ему немногим больше. Она смотрит на себя в зеркало. Маленькая блондинка, чем-то похожая на лисичку. Остротой черт, наверное. И выглядит вполне еще ничего. Привычно следит за собой. Мужчины на улицах оборачиваются. Незнакомые все еще обращаются к ней: «Девушка…»
«Зато, – думает она, – с ним спокойно. За него всегда можно быть уверенным. Хороший человек. Честный. Не предаст».
Ее мать восхищается зятем. Какой он, что называется, настоящий семьянин. Все время думает о хозяйстве, о детях. В доме всегда порядок.
– Всегда! Посмотри, какой он у тебя! Зарабатывает. Следит. В доме всегда ножи точены. Лампочки экономные. Перегорела – вот и запас. В кладовке. А видела в кладовке-то какой порядок? Все по номерам. Как в кладовке – так и в жизни. Порядок.
Ее мать восхищается им. А она молчит.
– Опять же ты жизни не знаешь. Как еще отец так любит своих детей?! Все внимание им.
Да, он ответственно относится к детям.
Все эти аргументы приводят ее в какой-то непонятный ступор. И она пока не догадывается почему.
– Может, у вас что-то с этим не так? – допрашивает мать.
– С чем? – Дочь, конечно, поняла, про что пойдет речь, но хочет заставить маму сказать все прямо.
Это не так просто.
– Ну с этим! – И мать многозначительно поднимает и опускает брови.
– С этим все в полном порядке. В строго отведенное для этого время все достигают удовлетворения, как по расписанию.
– Чего еще хотеть?!
Мать и правда не понимает. Ее муж пил. Быстро потерял форму и при этом успевал где-то подгулять. Ее муж умер от инфаркта в туалете. Ее муж был сплошной нелепостью.
– В чем ваша проблема? Он хороший, отличный даже, работящий, честный. Это все тоже регулярно…
– У нас нет проблем.
– Тогда чего ты сидишь на балконе, как только минутка выдастся? Сидит с телефоном и курит. Курение вредно, между прочим.
– А вот я, – дочка начинает злиться, – может, хочу сделать что-то вредное! Вот посидеть на балконе! На воздухе! Покурить! Испортить здоровье!
– У тебя дети! Ты мать!
Дочка молчит. Не отвечает. Берет пачку сигарет, смартфон и идет курить на балкон.
– Надо мне вас оставить в покое. Может, из-за меня все? Матери должны жить отдельно!
О нет. Конечно, нет! Она прекрасная теща. И если бы не ее помощь с детьми, если бы не ее правильное и тактичное поведение, то, возможно, они давно бы развелись. И потом, кто бы сидел с детьми?
Уж точно не дочь.
Приходит с работы он. Садится есть.
– Ты никогда не хвалишь то, что я готовлю. Тебе не нравится?
– Нравится, что ты? Все нормально.
– Мы ходим к Саранским, у него жена всегда готовит один и тот же салат. И он от восторга только что не захлебывается. «Попробуйте салат! Восторг! Какой рис! Какие креветки!» Я готовлю хуже?
– Нет, ты, конечно, лучше.
– Но ты не орешь про мои рис и креветки, почему?
Он задумывается.
– Мне неудобно хвастаться.
Доев, он складывает посуду в посудомойку, засыпает по инструкции порошок, ставит правильный режим, нажимает кнопку «СТАРТ».
– Тебе неудобно хвастаться?! – Голос ее дрожит. – Это что, ты приготовил? Хвастаться можно тем, что твое! А это я приготовила. Ты все съел. Тебе понравилось?! Или все же неудобно хвастаться крепостной поварихой Настькой?
– Что ты? Вот взбеленилась.
– Ничего. – Она вдруг резко успокаивается. – Пойду на балкон. Покурю.
И тут он, хотя и понимает, что надо бы удержаться, но не может справиться со своей натурой.
– Это вредно. Ты вредишь здоровью.
Она уже с пачкой сигарет в руках. У раскрытой двери на балкон:
– Тело мое. Хочу – врежу.
– Ты мать моих детей, подумай об этом хотя бы.
– А ты отец моих. Кем мы еще друг другу приходимся? – спрашивает она и, не выслушав ответа, закрывает дверь.
Теща, которая присутствовала при этом разговоре, подходит к нему и, несколько стесняясь, задает важный вопрос:
– У вас с ней все в порядке, Василий?
– Ну, в какой семье без ссор, – пожимает плечами он.
– Я о другом.
– О чем, простите?
Теща затрудняется. Но в конце концов находит проверенный способ.
– Как у мужа и жены, простите за вопрос? – говорит она и, приподняв и опустив брови, показывает весь тайный смысл и опасность своего вопроса.
– Ах, об этом! – Василий пожимает плечами. – Все в пределах нормы, по-моему…
А она ушла на балкон. Это ее любимое место. Здесь всегдашний склад вещей, которые «могут понадобиться» и которые, конечно, никогда не пригодятся. Здесь табуретка, заляпанная краской, которая осталась после ремонта. Здесь пепельница в виде клубники, которую ей подарили одногруппницы в училище на день рождения.
Но главное – здесь ветер. У них такой ветреный балкон, возможно потому, что предпоследний этаж. И красивый вид на лесопарк.
Муж, один раз похвалив вид с балкона, с тех пор использовал его только для хранения вещей, которые «могут еще пригодиться».
А для нее это самое лучшее место в их квартире. Пока дети в школе, или гуляют, или с бабушкой, она может выйти, и смотреть вдаль, и думать ни о чем, мечтать о чем-то расплывчатом и несбыточном и радоваться, что у них такой балкон, на котором всегда ветер.
Ей приятно подставлять ветру лицо. А когда он стихает, ей нравится ловить каждое, пусть самое небольшое дуновение. Ей нравится курить…
– Курение – это зло и безответственность, – говорит он. – Ты, во-первых, наносишь вред себе, во-вторых, показываешь дурной пример детям… И наконец, курящая женщина похожа на пепельницу. И пахнет так же. Отвратительно.
– Я пепельница-клубничка, полная окурков, – отвечает она. Он морщится.
– Если бы ты не курила, ты могла бы почувствовать, как отвратительно пахнет курящий человек… А у курящих людей способность обонять атрофируется. Но главное для меня, что ты мать наших детей…
– А для меня главное, что ты отец наших детей.
Она уходит на балкон. Закуривает. Смотрит. Кругом. Чувствует небольшой ветерок.
Улыбается и думает: «Да, надо бросить. Прав отец моих детей».
А вдалеке лесопарк, а внизу машины разноцветные и люди как муравьи. А вверху небо.
На кухне слышно, как муж разогревает обед. Шкворчит сковородка.
– Мне надоело! – кричит она. – Надоело!
– Что? – Он отвечает с кухни и то ли спрашивает ее о проблеме, то ли просто не расслышал.
– Я хочу букет мертвых цветов, убитых недавно! Шампанского! Курить в ванной!
Он стоит в дверях балкона.
И смотрит на нее. Спокойный и безмятежный.
– Зачем? Шампанского можно, конечно… Ты что, плачешь? Почему?
– Потому что я мышка.
– Что?
– Ты оглох? Я – мышка.
– Больше на лисичку похожа.
– Нет, я мышка. Папа когда-то давно поймал мышку. Настоящую дикую мышку. Не лабораторную. Она была такая черная и маленькая. Он ее посадил в трехлитровую банку и подарил мне. Она поначалу совсем не могла жить в неволе. Металась по банке. Пыталась выпрыгнуть. А потом папа купил на птичьем рынке отличную клетку. Кажется, для хомяка. С колесом, домиком и опилками. Там был ящичек для корма и бутылочка-поилка. Но мышке не нравилось. Она пыталась грызть дно. Рыть ход в опилках. Металась по клетке… Понимаешь?
– Мыши плохо пахнут.
– Да, моя тоже плохо пахла. Вероятно, курила. Так вот. Через пару недель она привыкла. И стала как хомяк. Она стала скучным хомяком.
– Нельзя дикое животное держать в клетке. Тем более мышь.
– Я тоже так думаю.
– Мы всегда с тобой находим общий язык, – говорит он и улыбается.
– Да, – отвечает она. – Потому что я стала хомяком. Клетка захлопнулась.
– Не понимаю, к чему это.
– К мертвым цветам. К тому, чтобы надраться шампанским, прокурить все вокруг.
– Дети вернутся с бабушкой.
– А мы про это забудем! Слышишь, просто забудем! Ты даже не понимаешь, насколько будет лучше, если мы на пару часов забудем о том, что цветы дохнут, сигареты отравляют, а дети нуждаются!
– Не кричи. Дети вернулись. Я все понял. Тебе не хватает внимания. Это моя вина…
Ссора так и не перерастает в скандал.
Дети ждут ужина.
В дальней комнате бабушка громким театральным шепотом сообщает в трубку мобильного:
– Уверена, что у них проблемы именно с этим!
Через пару дней, вечером, когда она возвращается домой после целого дня хлопот, ее встречает идеальная семья. Дети с бабушкой, и муж сияет.
– Я понял, что мало обращал внимания. И вот решил приготовить тебе сюрприз. Да, дети?
Дети кивают. Теща улыбается.
– Сюрприз?
– Да! Мы эгоистично забывали о тебе. Да, дети? Так вот. Что тут говорить? Пойди взгляни. Проходи!
Она проходит. В комнату. И дальше на балкон.
Теперь отсюда вынесли весь мусор. Помыли. Почистили. Поставили кресло.
И застеклили.
– Вот тут включается вытяжка, – говорит он. – Можно комфортно курить. Если уж тебе это необходимо. Ты рада?
Она молчит. И не смотрит на него. Дети уходят в комнату.
– Я думал, тебе будет приятно.
– Спасибо, – отвечает она, – мне очень приятно. Я вижу, как вы все меня любите. Как ты заботишься…
Она обнимает и целует его в щеку.
– Спасибо. А теперь я обновлю мой стерильный балкон.
– Теперь это твоя лоджия, – говорит он и довольный уходит на кухню.
Она вынимает пачку сигарет. Закуривает. Садится в кресло. И через мгновение, спохватившись, включает вытяжку.
Здесь теперь так чисто. Так стерильно чисто.
– Клетка захлопнулась, – говорит она. И тушит едва начатую сигарету в чистую пепельницу. – Мышка стала хомяком.
Рассекая тьму
Он все боится не успеть. Чуть опоздаешь, и пошло-поехало. Одно цепляется за другое, минута натыкается на другую, час прилипает к часу, и за днем обязательно приходит вечер.
Ночь.
Тьма.
Он боится не успеть попасть домой до темноты.
Ничего мистического, просто от постоянного глядения в монитор компьютера, в экран айпеда, смартфона или в белые листы тетради что-то случилось и к вечеру зрение его падает. Слепой котенок в очках, которые устарели. Сколько сейчас? Какой минус? Минус четыре или уже минус пять?
Объясняй теперь офтальмологу, что просто боялся не успеть и работал, работал, работал…
Все писал: в компьютер, в айпед, в тетрадь.
(Море их мать
и сестра их тетрадь
вот уж в течение многих столетий.)
Но все в прошлом. В хороших очках можно и во тьме.
Да и в этот раз он обязательно успеет до наступления ночи.
Летит его «Тойота», сумерки еще не наступили. И музыка хорошая.
(Море ты море, ты – родина волн.)
С ней просто не так страшно.
А весело оттого, что у него сегодня родился сын. Сегодня, спустя два дня после Нового года.
Сын!
Тот самый, маленький живой человек, которому можно сказать: «Здравствуй. Давай знакомиться? Мне очень хочется узнать, какой ты».
У него родился сын. Какое счастье!
Сын! Сын! Сын!
(Волны – это морские дети.)
* * *
Сумерки и туман. Отличное сочетание. А уж если второе января, то…
– Чего ж вы делаете-то, а?! Я чуть в вас не въехал!
– Прости брат, забыл!
– Чего забыл?
– Аварийку включить.
И вдруг, где-то впереди, где-то там, в тумане, за вереницей машин, моргающих аварийными огнями, женский крик.
– Это они! Они на встречку!
И вот уже закончились скандалы и нужно пробираться туда, вперед.
Зачем?
Потому что там случилось что-то очень плохое.
Господи! Там случилось что-то очень плохое! Господи!
(И жили они хорошо.
И часто молились.
Море – Богу,
и дети – Богу.)
* * *
Одна машина, вернее, то, что от нее осталось, была когда-то «Ауди ТТ», лежит на боку с продавленной крышей и совсем без переда.
Женская машина. К ней, как минута к минуте, приклеивается женский крик, который он слышал недавно:
«Это они! Они на встречку» – еще на бегу, когда лес проносился, как черные волны, мимо.
(Море их мать и сестра их тетрадь.)
* * *
– Мужчины, миленькие, – кричит она и вытирает ладонью кровь со лба. – Я не пила ни капельки! У меня дети дома! В городе со свекровью, правда-правда!
– Да успокойте ее! Помогите!
– Кровь надо подтереть.
– Женщина, никто вас не винит.
– Это они… они на встречку!
Она садится на обочину, в грязь, плачет и растирает кровь по лицу, отталкивая того, кто прибежал к ней с аптечкой.
Внутри, во чреве помятой, искореженной рыбы, которая когда-то была «Ладой Гранта», двое.
Один впереди, там, где должен быть руль. Но руля нет. Нет ни руля, ни лобового стекла, а только…
(Море ты море, ты – родина волн.)
* * *
Один спереди, но его уже нет.
Другой сзади.
И вокруг мужики – водители. Кто-то светит мобильником, двое пытаются отогнуть дверь и еще один, с зубилом и кувалдой, не знает, как подобраться.
– Надо машиной дернуть, у меня трос хороший, рывковый.
– Нельзя, сдвинем, менты приедут, нельзя…
– Чего нельзя, вон парень на «прадике», выдернет эту дверь и все дела.
– Я что, я могу…
– Может, он еще живой…
Живой. В свете мобильника белая-белая рука парня, зажатого между промятой крышей дохлой рыбы-гранты и кожаным, залитым чем-то черным сиденьем, вдруг дернулась, и пальцы пошевелились.
– Жив! Я видел! Рука дернулась! Давай зубило, мужик! Давай, говорю, зубило!
И он вырывает у мужика зубило и выхватывает кувалду с такой яростью, что тот даже не сопротивляется.
Удар. Удар. Удар.
У меня родился сын!
Удар.
– Парень, подожди, сейчас подцепим!
– Его рука дернулась! Я видел. Вытащим его, говорю, вытащим!
Удар. Удар.
– Мальчики! Это не я, они на встречку! Пожалуйста! Господи!
Удар. Удар.
– Окна оставшиеся выбить!
(Учил он двери и окна играть,
в берег, в бессмертие, в сон и в тетрадь.)
* * *
Удар.
Кувалда летит мимо и натыкается на руку, как минута натыкается на минуту, и волна боли накатывает черная, а за ней другая, и они затягивают все.
(Волны – это морские дети.)
У меня сегодня родился сын. Жена еще в роддоме, конечно, она лежит в палате на три койки. С такими же мамашками они обсуждают качество памперсов и мужей.
Обсуждают квартиры и дома, в которых живут. И родителей. И родителей мужей.
И в палате у них тепло. И дома тепло.
А здесь, кажется, какие-то капли. Дождь.
(И вырос на месте дождливом дом. Жил дом хорошо.)
* * *
– Врача, врача пропустите!
– Пустите!
– Мы дверь отогнули.
– Тот еще, может, жив. Сзади. Спереди-то точно труп…
И доктор смотрит на парня, что зажат во чреве рыбы-гранты, и щупает шею и руку. И говорит:
– Давно уже нет. Наверное, сразу. Мгновенно.
Дождь. Идет дождь.
Пахнет бензином. Как сильно пахнет бензином.
(А после на небо переселились.
Откуда брызгали дождем.)
– Доктор, гляньте, вон парень руку разбил! Кувалдой, когда доставали.
– Этого в травмпункт надо. Сейчас обработаем…
– Я сам доеду. У меня сын родился.
– Поздравляю. Второе января. Повсюду в кюветах алкашня лежит. Тут не только сына родишь. Кого угодно родишь, лишь бы другую работу найти.
– О, менты приехали…
И все-таки ведь он жил. У него совсем недавно шевелилась рука.
– Я всегда запоминаю детали. У него шевелилась рука. Я видел.
– Теперь чего уж. Вон, ментам расскажешь…
– Они вылетели на встречку! У меня машина, кредит недоплачен еще!
– Рука такая белая. Кисть дернулась и пальцы пошевелились. Я всегда записываю детали…
(В берег, в бессмертие, в сон и в тетрадь.)
* * *
Он едет домой. И дождь льет. Стучит по стеклам. Он все боится не успеть. Ведь чуть опоздаешь, и пошло-поехало. Одно цепляется за другое, минута натыкается на другую, час прилипает к часу, и за днем обязательно приходит вечер.
Ночь.
Конечно, теперь придется ехать в ночи. Он этого и боялся. Не успел приехать засветло.
Но где-то за спиной его жена в палате роддома прижимает к груди новорожденного сына. Им хорошо и тепло вместе.
Там маленький живой человек, которому можно сказать: «Здравствуй. Давай знакомиться? Мне очень хочется узнать, какой ты».
А его впереди ждет монитор компьютера, экран айпеда или просто тетрадь.
(Море их мать и сестра их тетрадь.)
Он летит вперед.
(…вот уж в течение многих столетий.)
И «Тойота» фарами рассекает тьму.
Никому не нужная ворона
Учитель был маленький, худой, в вечном коричневом костюме, перемазанном мелом. В учительской шептались, что от него сбежала жена к коллеге, и сам он вынужден был уйти из института, где работал, чтобы не стать бесконечной мишенью для насмешек. Чуть позже это узнали и мы, ученики.
Внешне он напоминал уменьшенную копию пародиста Иванова, который вел телепередачу и издевался над чужими стихами.
Передача была популярна, и учителя тут же прозвали Вокругсмеха.
Вокругсмеха преподавал у нас недолго, заменяя ушедшую в декрет любимую учительницу литературы Анну Абрамовну.
С ней мы могли рассуждать, разбирать произведения по-своему, высказывать мысли. Я очень увлекся этим.
Мы проходили «Горе от ума» и как раз про эту пьесу я, казалось, придумал интересную, не соответствующую школьному учебнику версию. Дело в том, что…
Но Анна Абрамовна неожиданно ушла в декрет.
То есть этого можно было ожидать, глядя на ее все увеличивающийся живот. Но я все равно был обескуражен и расстроен. Каков-то будет новый учитель? И можно ли будет ему рассказать мою идею?
Разочарование меня постигло сразу. Вместо стремительной, живой и острой на язык Анны Абрамовны предстал перед нами измазанный мелом карлик – Вокругсмеха.
– Сегодня мы будем изучать параграф… – Он полистал учебник. – Параграф…
– В учебнике нет параграфов, – крикнул кто-то с задних рядов. – Это ж не физика.
– И задач тоже нет, – сказали откуда-то справа, – это не Рымкевич.
Класс заржал. Задачник Рымкевича был пыткой для многих.
– Тише, тише, – сказал Вокругсмеха. – Тема: «Образ Чацкого». В плане его соответствия передовой мысли того времени…
После этого Вокругсмеха понес все, что обычно говорят по теме. Словно бы он хорошо выучил нужный несуществующий параграф. В классе заскучали.
– На каком месяце Анна Абрамовна была? – прошептала красавица Нонна Джиоева, моя соседка по парте.
– В смысле? – не понял Вася Шведов. – Ааа! Кто ж ее знает.
И обратился ко мне доверительно:
– Вот кого бы я отбуцкал, так это Рымкевича. Попадись он мне. Прям его же задачником и по башке.
– Тише! Тише! – Вокругсмеха остановил урок и посмотрел на нас сквозь очки. – Вам что-то непонятно? Есть вопросы?
«Ну наконец-то, – подумал я. – Наступил мой звездный час».
– Да! У меня вопрос, – поднялся и даже сделал полшага в проход между партами. – Вот вы говорите, что Чацкий – образ декабриста. Предвестник дворянского революционного движения, так?
– Так, – кивнул Вокругсмеха. Видно было, что он растерян.
– А я думаю иначе. Какой же он декабрист, если так глупо вступает в препирательство с теми, кто легко может донести на него. В частности, с Молчалиным и Фамусовым. У декабристов было Тайное общество. Конспирация! А это просто болтун! Пушкин сказал: Чацкий, конечно, дурак, но Грибоедов очень умен…
Я почувствовал, что класс замер. Покосился на Нонну. Она улыбалась.
– Теперь возьмем Софью… Разве же Чацкий мог не видеть, что она ему изменяет? Он что, слепой? Или глупый?
По наступившей вдруг мертвой тишине я понял, что сказал что-то не то. Даже Нонна отвернулась и смотрела в окно.
Я осекся. Взглянул на Вокругсмеха. Он смотрел на меня.
Потом словно бы увидел свой испачканный мелом пиджак и отряхнул его.
– Это твой вопрос? – сказал он.
– Да, – ответил я и сел за парту.
– Понимаешь, если рассуждать чисто психологически, то вполне понятно, почему Чацкий не подозревал Софью. Быть может, он излишне прямолинеен, быть может, не красив, даже, может, и не талантлив, и, конечно, о карьере речи нет… – Вокругсмеха задумался на мгновение и продолжил: – Но не замечал он потому, что любил Софью. Когда любишь, то не можешь подумать плохо, понимаешь? И все время уговариваешь себя, что все хорошо. Ты, получается, как слепой.
– И зачем такая любовь? – вдруг сказала Нонна с места. – Вот я бы…
– Нет, нет! – перебил ее Вокругсмеха. – Любовь в данном случае драматическая пружина…
– Ты же любишь и тебя же дурят, – сказал Шведов. И прибавил короткое ругательство.
– Тише, тише! – сказал Вокругсмеха. И вроде бы в наступившей тишине хотел добавить еще что-то, и даже набрал для этого воздуха в грудь, но передумал. И понес опять привычную пургу из учебника…
После уроков я играл в футбол в школьном спортзале до тех пор, пока не начало смеркаться. Надо было идти домой.
Но в коридоре меня окликнул Вокругсмеха:
– Тоже домой не идешь, вольнодумец?
– Иду вот, – хмуро ответил я, опасаясь, что он будет ругать меня за выступление на уроке.
– Мне вот тоже торопиться некуда, – сказал Вокругсмеха. – Иди сюда.
Он стоял у окна, и я подошел к нему.
– Я думаю, ты прав, – сказал он и стал смотреть в окно. Его взгляд блуждал где-то вверху, на крыше второго школьного корпуса. – Ты прав, в нашей литературе слишком много идеологии. И мало человеческих отношений.
Я кивнул, хотя вовсе и не пытался это высказать на уроке.
– Но знаешь, чего еще меньше?
– Чего?
– Смотри. – Он указал на крышу. – Видишь, там скачет ворона.
Я увидел.
– Она скачет туда-сюда. И таскает обертку от мороженого. Зима, холодно, одинокая ворона и обертка. Видишь?
– Вижу.
– Вот этого и не хватает, понимаешь? Никому не интересны ощущения, мгновения, атмосфера, всем нужны типы характера, движение мысли, идеологическая борьба. Никому не нужна ворона с оберткой…
Я ничего не понял, но меня вдруг поразила эта ворона, она прыгала там, на крыше, в зимних сумерках. Почему? Зачем? Прыгала давно. Таскала бумажку и ничего не выражала. В рассказе о ней не было мысли, не было ничего типического, никакого сюжета, только вечер, летящий снег, черные пятна гудрона на обледеневшей крыше и серебристая бумажка.
– Думаешь, ей там одиноко? – спросил Вокругсмеха.
– Животным не бывает одиноко, – ответил я неуверенно.
– Жаль, – сказал Вокругсмеха и улыбнулся. – Получается, никому не нужная ворона. Нет в ней движения мысли. Борьбы идей. Что ж, неумолимое время и его течение…
Он посмотрел на часы. Потом попрощался и пошел по коридору.
Я видел его растрепанную прическу и пиджак, испачканный мелом, еще пару мгновений. Маленький и худой, он брел по коридору.
А когда он ушел, я обернулся и посмотрел в окно. Ворона была все еще там. В сумерках прыгала по крыше. Перетягивала обертку от мороженого с места на место.
В ней не было морали и смысла. Она не участвовала в борьбе идей. Трудно было сказать, глупа она или умна. Она ничего не символизировала и ничего не выражала.
Это была просто никому не нужная ворона.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?