Текст книги "Избранное. Публицистика, фантастика, детективы, стихотворения и афоризмы"

Дик, широко улыбаясь, благодарно посмотрел на нее.

А Салли про себя мельком подумала, что едва ли этот мальчик, дитя здешних лесов, хоть что-либо вообще соображал в тот самый момент, когда он чуть было, не опалил их из бластера.

И все-таки внезапно посуровев, с тем самым чисто напускным укором, от которого в глубине ее души сейчас не осталось уж и следа, она более чем назидательно и рассудительно заметила:

– Однако если у вас тут было самое настоящее сообщество и вполне должное воспитание, ты еще в далеком детстве кое-как явно ведь получил, то, как это ты мог тогда нацелить на нас бластер?

Салли, не сдержавшись, громко произнесла это, помня при этом и о вине Клавдии, которую им явно еще предстояло весьма подробно, затем разбирать и разбирать.

Как-никак, а инструкциями строго-настрого было предписано:

«Покидать станцию, оставшись совсем безо всякого прикрытия тому члену исследовательской экспедиции, что временно несет одиночную вахту, категорически запрещено!»

Клавдии надлежало следить за всем происходящим вокруг станции исключительно так изнутри, а из этого следовало, что ее выход наружу сам по себе есть грубейшее нарушение инструкции.

Правда, была оговорка: человек, даже оставшись на станции в полном одиночестве, все-таки может отдалиться от купола на пятьдесят метров, но только в случае самой крайней и весьма неотложной необходимости.

А уж поднимать шлем на биологически активной планете было явно так и близко попросту ведь вовсе совсем немыслимо и недопустимо!

И поскольку это грубейшее нарушение инструкций привело к таким откровенно тяжким последствиям, замять все это промеж членов их маленькой группы нисколько так вовсе совсем не получится.

Да и сама Клавдия даже в мыслях попытки чего-либо подобного никому и никогда совершенно уж не дозволит.

Чувство долга в ней развито до самой той еще чрезвычайности.

А значит, в свете сложившихся обстоятельств именно ей и выпадает нести на себе всю полноту ответственности, и, скорее всего, ей придется уйти из дальней разведки.

Думая о таких совсем уж невообразимо чуждых миру Дика вещах, Салли невольно внутренне содрогнулась, глядя прямо в глаза этого за всю свою недолгую жизнь совсем ведь вдоволь так насмотревшегося всяких ужасов первобытности, никак не по летам опытного и, несмотря на напускное мальчишество, давно уж полноценно зрелого человека.

А потому Салли притупила свой строгий взгляд, полностью так осознав трагедию, произошедшую в душе этого парня, когда он увидел, как их катер взмыл в небо, а он, пойдя по кровавым следам, обнаружил зловещую картину гибели своего несчастного друга.

А ведь отказав ему в помощи, его явно при этом обрекли на смерть от зубов здешних, до чего еще весьма хорошо с самого же детства довольно так близко знакомых Дику отвратительных тварей.

Дик несколько минут долго и упорно молчал, затем, насупившись, понуро ответил:

– Я был вне себя. Мне пришло в голову, что вы не впустили к себе Казика и это из-за вас он погиб, – сдавленно, чуть ли не с рыданием надрывно выдавил он.

Затем он беспокойно и нервно вздрогнул, невольно вот вспоминая о том, всего только уж несколько минут назад заданном ему Салли, вопросе.

А потому он, еще более понурившись, сбивчиво и сглатывая слова, произнес:

– То, что в той комнате был бой, я и сам это видел!

После некоторой паузы, смотря себе прямо под ноги, Дик, совсем уж насупившись, зычным полушепотом неспешно продолжил:

– Да только не знаю я, с кем эта ваша Клавдия так упорно и храбро до чего ведь отчаянно и стойко сражалась. Туши же зверя попросту так нигде не было видно.

При последних словах его лукавство дошло до наиболее верхнего предела, а именно поэтому и стало оно полностью так прозрачно, и Салли безо всякого труда уловила в его голосе явную неискренность.

«Ты все еще нам до конца не доверяешь», – подумалось ей в эту минуту.

А Дику в который раз во всех подробностях сходу припомнились неловкие, неуверенные движения второй женщины, а потому и весьма определенные выводы для себя он вполне уж окончательно полностью сделал.

Сколько раз он видел у других людей, да и на себе не раз и не два испытал этот дурманящий мысли и чувства туман в голове после блошиного укуса!

Он ведь далеко не сразу затем полностью так рассеивается, как каждому, наверное, действительно бы того более чем непременно вполне вот хотелось.

Но одновременно с этим Дик вовсе уж окончательно отказался от всякой мысли пускаться в самые пространные объяснения, благоразумно посчитав это делом нисколько так попросту явно неуместным, поскольку Салли ему, конечно же, никогда совершенно этак попросту не поверит.

А может, она еще, чего доброго, ненароком подумает, что какие-то местные живые существа умеют управлять людьми, делать их невероятно сильными и злобными.

И это и вправду вполне ведь со всей серьезностью действительно так могло бы как есть весьма еще неминуемо, затем привести именно к тому, о чем сколь упорно и беспрестанно бормотал в горячке один из тех мужчин Поселка, кто уж умер еще в прошлую эпидемию: «Всех нас на Земле обязательно ждет долгий и самый мучительный карантин».

Конечно, говорил он об этом, уже заболев и мучаясь от высокой температуры, но все-таки, будучи вполне пока в сознании.

Может быть, он попросту только вот и хотел, чтобы его все бросили из-за опаски заразить и погубить других людей, как потом скороговоркой объясняла крайне так взволнованная всем произошедшим Марьяна.

Как-никак, а этот умерший имел в молодости некоторое, пусть и самое мимолетное, но при этом вполне конкретное отношение к всесильной земной медицине.

Правда он бросил учебу и стал инженером из-за какой-то обнаруженной у него довольно же серьезной эмоциональной возбудимости, но то еще был не повод совершенно так явно пренебрегать сказанными им словами.

Но Эгли тогда сказала, что болезнь даже и отлично залеченная в земных условиях все равно вот здесь могла дать о себе знать.

А Борис (как его иногда называла мать Олега) тогда громогласно произнес ту долгую, прочувствованную и весьма запальчивую речь.

Уж, разом утихомирив начавшийся гвалт, он торжествующе известил всех молодых и старых, что, может, то и было бы правдой, но лишь при том случае, когда бы какой-либо житель Поселка был совершенно так беспричинно агрессивен сам по себе, безо всякого внешнего воздействия со стороны жалящего его наиболее отвратительного здешнего насекомого.

Да только как это вообще объяснишь земной женщине, от всего этого немыслимо ведь беспредельно  далекой?

Да уж теперь Дик стал значительно лучше понимать жалобные вздохи взрослых, когда они говорили, что попросту оказались они здесь после аварии как есть вовсе так никак уж совсем без ничего.

«И случилось то именно потому, что после перенесенного ими первоначального шока люди были не очень-то вообще в состоянии мыслить здраво, взвешенно и логически, а именно потому и остались мы с дикой природой один на один», – сказал как-то Старый.

У тех отдельных людей – членов экипажа корабля «Полюс», что все же сумели выжить после взрыва реактора, всех их невеликих сил разве что лишь и хватило на то, чтобы хоть как-то суметь одними голыми руками вытащить из служебных помещений своих погибших товарищей, но бластеры никто из них так и не взял.

В жилых отсеках бластеры не держали, ведь там были малые дети, вполне способные, играя, нажать на спуск и выпустить в кого-нибудь смертельно опасный луч.

Как после прошлогоднего возвращения с «Полюса» за спиной у матери Олега тайком поговаривали взрослые, отец Олега действительно остался жив после аварии, раз его тела так и не нашли!

Он вернулся в свою каюту, положил бластер и явно пошел догонять своих, однако при этом само собой уж понятно, что сильно так далеко он не ушел.

А впрочем, он на это вряд ли, что вполне всерьез так рассчитывал, иначе обязательно бы прихватил с собой оружие.

Но все это, со всею очевидностью, произошло несколько позднее, а не сразу после аварии.

А в тот страшный момент в жилых отсеках не осталось буквально ничего: ни освещения, ни отопления, да и радиация была, пусть и не самая большая, но никак уж нисколько не безвредная.

И, несмотря на то, что вовсе не была она смертельно опасной при том, как есть вполне полноценном наличии должного, надлежащего и вполне соответствующего квалифицированного лечения, а все же колонисты, имеющие на руках малых детей, само собой, разом потребовали незамедлительной эвакуации.

А все старшие офицеры корабля были мертвы, а потому и приструнить их было, собственно, некому.

Да и мороз поначалу не казался настолько уж действительно страшным препятствием: все-таки они были довольно тепло одеты.

Да вот, однако, те имевшиеся в наличии термокостюмы оказались нарядам, довольно-таки малопригодным для здешних суровых гор.

Их ведь должны были высадить в равнинной местности совсем так другой планеты…

Да и были они скорее только жалким подспорьем, нежели чем вполне ведь настоящей формулой всеобщего спасения.

Люди в них то и дело падали в пропасть и разбивались насмерть.

Однако без этих термокостюмов, пусть и с часто совершенно же вовсе внезапно садящимися аккумуляторами, из гор никто бы так и не вышел, как о том, часто же горько охая, причитала вслух Кристина.

И не было понятно, рада ли она этому обстоятельству или, как это с нею порою случается, призывает она на головы всех жителей Поселка самую скорую и на этот ведь раз никак неминуемую погибель…

Для долгой зарядки термокостюмов требовалось электричество, а временный начальный заряд не был даже снабжен надежной системой оповещения о том, что он вот-вот явно закончится.

Однако все эти разговоры о вещах, совершенно никак не имеющих никакого отношения к реалиям леса, не казались ни для кого из выросших здесь ребятишек чем-либо действительно достойным настоящего, серьезного внимания. Хотя дети и делали вид из уважения к старшим, что им все это очень даже вполне искренне интересно.

Вот и Дик, будучи от природы весьма рассудительным человеком, все это слушал и слушал, когда еще был совсем, совсем маленьким, однако по прошествии времени все это стало ему казаться сказкой или мифом, которым просто-напросто совершенно так беспрестанно утешают себя взрослые.

И вот этот миф ныне окончательно стал вполне полноценной реальностью, а главное, еще при этом и таковой, за которую никак и никому более не предстояло заплатить своею единственной жизнью.

Это радовало, но все же Дику было как-то несколько так не по себе, и он тихо ушел в свои прежние мысли.

Все остальное время, пока катер, взмыв в небо, летел к Поселку, они просидели молча, думая каждый о чем-то своем.

Сергеев с Олегом тоже притихли, они ведь уж были до чего на редкость совсем так слабы.

И лишь когда до Поселка стало попросту рукой подать, Дик обнадеживающе взглянул на Салли и негромко произнес:

– С вашей Клавдией все будет в полном порядке.

Я, кажется, догадался, что это именно с нею стряслось.

Салли отнеслась к этому просто, как к вполне естественному выражению простого сочувствия.

Она улыбнулась и ласково произнесла:

– У вас тоже все будет на Земле полностью так хорошо, вот увидишь.

Никто на вас как на дикарей смотреть и близко уж нисколько не станет.

Я обещаю.

А тем временем мать Олега, протолкнувшись сквозь всю толпу, буквально влетев в катер, прижала сына к груди.

Он почти полностью пришел в себя и как-то сразу обмяк, узнав о Марьяне.

Ее болезнь не слишком его сильно встревожила.

Для него главной вестью было то, что она вообще уж попросту осталась жива, а цела ли, невредима – неважно, до свадьбы заживет.

Олег всею душой верил в чудодейственную силу земной медицины.

А про Казика он в тот миг так и не вспомнил, и только через несколько минут, опомнившись, он негромко и хрипло произнес:

– Ну, как там наш Маугли? Все выспрашивает у землян про Землю?

И тогда Дик переминаясь с ноги на ногу, довольно же весьма невесело ему поведал всю ту до чего незамысловатую историю их неоправданно долго затянувшихся многодневных скитаний по гигантскому дереву, не позабыв при этом упомянуть и про свой великий гнев, когда он увидел, как земляне спешно покидают станцию.

И как это разве что чудом ему довелось набрести в водах озера на умирающего Казика, в которых тот едва-едва успел, истекая кровью укрыться, из последних сил отбиваясь от стаи шакалов.

С особым ожесточением он рассказал обо всем том, как уж совсем без разбора расстреляв множество роботов, он чуть было не разрядил бластер в их вовсе не к спеху вернувшихся хозяев.

Он полностью все до конца действительно понял и был зол на одних лишь проклятых снежных блох.

Однако другие себе этого еще нисколько не уяснили!

Тетя Луиза фыркнула и, широко раскрыв глаза, громко произнесла:

– Дик, ты в здешних лесах давно чувствуешь себя как дома.

Может, тебе тут одному за всех нас уж навеки остаться?..

И тут Дик повернулся к Салли и со сдавленным рыданием негромко произнес.

– Я не хотел причинять вам вред, но эти роботы…

Салли всплеснув руками громко изрекла…

– Неужели же ты думаешь, что одна человеческая жизнь для нас менее ценна нежели чем сто тысяч роботов?!

Но все равно Ирина, мать Олега, вымолвила с тем нисколько ей нескрываемым горьким упреком:

– Но почему же это вы до того поспешно улетели и не оказали мальчику должную и необходимую помощь?

Салли пришлось рассказать все об их путешествии на «Полюс» и о том диком разгроме, посреди которого они застали Клавдию.

Она с надеждой в голосе произнесла, оглядывая жителей Поселка:

– Может, вы хоть чего-либо знаете, уж, что именно с ней могло ведь такое случиться?

Какое это животное сумело проникнуть внутрь станции сквозь запертые двери, не оставив после себя совершенно так никаких видимых следов, и почему Клавдия даже и не помнит, с кем это она долго и упорно сражалась так и ведя тот самый неравный бой?

Взрослые покачали головами и меланхолично проговорили:

– Много тут всякого зверья водится, а к югу так и еще больше. Мы их всех и не знаем.

Все жители Поселка были попросту слишком потрясены радостью встречи, а потому совсем мало задумывались о проблемах своих спасителей.

«У нас тут и не такое бывало», – чувствуя в сердце небывалую радость, весело подумал Вайткус.

А кто-то из малышей громко выкрикнул:

– Это, наверное, была снежная блоха!

Но Салли не обратила на этот крик ни малейшего своего серьезного внимания.

Ей все еще немного казалось, что она находится посреди совершенно одичавших людей. «Наверняка они живут мифами и легендами, а снежная блоха – один из них», – подумалось ей.

Салли продолжила свой рассказ, и только под самый конец она лишь разве что вскользь упомянула об отлучке Клавдии в лес, как и о том, что та немного приоткрыла шлем своего скафандра.

Вот тут все разом опять неистово загалдели, снова и снова над ними проносился все тот же более и более громкий шепот: «Снежная блоха». Как будто страшный рок вмиг обрушился на плечи этих людей. Они стояли, безмолвно глядя на Салли, почти как на нечто им совсем разве что ненароком только во сне и привидевшееся.

Салли несколько опешила.

«Уж не больны ли все эти люди психически? – пронеслось у нее в голове. – Все-таки столько лет в изоляции на этой ужасной планете».

Но тут опомнился Старый:

– На этой планете существует насекомое, способное отравить мозг человека. На какое-то время он становится жертвой призраков. После окончания припадка он, обессилев, засыпает, а когда просыпается, ничего определенного обо всем им содеянном он нисколько не помнит. И самое ужасное – это то, что, находясь в этом состоянии, он может убить кого угодно, даже самого близкого ему человека.

И весь сущий страх он в том, что ваша Клавдия могла убить вас обоих, а потом, до смерти перепугавшись, законсервировать станцию.

Этот мир наверняка объявили бы опасным, особенно в связи с гибелью «Полюса». Кто бы это тогда стал выяснять, рискуя людскими жизнями, что же именно сгубило наш несчастный корабль?

Салли вскинула голову и очень четко произнесла:

– Я сейчас вызову станцию и обо всем внимательно расспрошу…

Она несколько побледнела.

– Но это ведь неопасно для жизни заболевшего, правда? – с надеждой в голосе спросила она.

– Мы почти все этим переболели, и многие не один раз, – вразнобой ответили ей.

Салли вызвала станцию.

– Клавдия уже чувствует себя вполне сносно, – ответил Павлыш, – но что-то ее явно мучает. Она сама не своя из-за того, что случилось с мальчиком. Она сидит возле него и громко плачет навзрыд.

Салли, – после паузы добавил Павлыш, – она все с рыданиями повторяет про какие-то маленькие одуванчики.

– Одуванчики! – воскликнул, сорвавшись в кашель, Сергеев.

И тут почему-то опять все совсем не на шутку разом всполошились и начали поднимать руки к небу.

Тетя Луиза сплюнула и в сердцах обозвала Клавдию полной дурой.

Старый грустно извинился за нее, просто и тихо сказав:

– Вы уж, Салли, ее простите. Мы все тут бесконечно одичали…

– И все же, – суровым тоном поведал Вайткус, – этот одуванчик похуже гнезда гремучих змей. Я как сейчас помню – девятнадцать лет назад я со всех ног удирал от своего лучшего друга, который тоже, наверное, себе вообразил, что здесь Земля, и в точности так беспечно подул на эдакий, с одного виду милый и совершенно безобидный, одуванчик.

Калдиша убил Познанский.

Он, может, и поторопился, но, по-моему, выхода у него попросту не было.

– Да, – вспомнил Старый, – я отлично помню, как он, чуть не плача, оправдывался, что раньше, мол, когда с кем-то такое случалось, у того человека, по крайней мере, не было в руках заряженного арбалета.

– А Калдыш имел предостаточно стрел – аж шесть штук, и трупов могло стать, куда только больше, – невесело напомнила ему тетя Луиза.

– И именно после этого случая мы и уяснили явную взаимосвязь между этими «одуванчиками» и нашими товарищами, вдруг ни с того ни с сего разом теряющими всякий разум.

– Но как это ваша Клавдия могла дойти до такой неимоверной глупости? – выкрикнула вдруг Ирина.

– Она не биолог, – отозвался за Салли Павлыш, и в его голосе, глухо доносящемся из динамика, явно зазвучали очень даже напряженные нотки, поскольку Павлыш сколь еще ясно и отчетливо вспомнил, кто это именно первым начал весьма этак решительно пренебрегать всеми существующими инструкциями.

– Все равно должна была знать, – отрезала мать Олега.

Ей все еще казалось, что Олегу лишь чудом удалось спастись.

В той цепи роковых случайностей, из которых состояла почти вся ее сознательная жизнь, эти последние дни оказались наиболее коварными и тягостными…

Павлыш, сделав небольшую паузу, задумчиво произнес:

– Вы ведь тоже допустили немало ошибок. Кто это из вас додумался попросту уничтожить все следы относительно благополучной высадки на планете? Корабль выглядел не покинутым, а вдребезги разбившимся так, что вполне создавалось впечатление, будто из всего экипажа и пассажиров не выжил буквально никто.

Ответил Старый:

– Мы знали, что планета никем не обследована, поскольку при подлете к ней не было сигнала радиомаяка, а значит, было совершенно так ясно, что искать нас здесь никто уж специально не станет.

Павлыш напомнил:

– Но не было ни малейшего признака, что кто-то вообще выходил из корабля.

На этот раз ответил Дик:

– Нам с Олегом вовсе не хотелось оттаскивать ящики, валявшиеся возле корабля, метров на двести в сторону – до ближайшей расщелины… Я их вообще поставил бы так, чтобы они собой заменяли ту лестницу, из которой мы когда-то сделали себе салазки. Да мы это и собирались сделать, но Марьяна сказала, что будет значительно лучше оттащить их в сторонку, чтобы, пока нас нет, никто вовнутрь точно ведь никак не проник. Мне было все равно, а Олег попусту не стал с нею напрасно спорить.

– Ну а записку можно было оставить? – простонала вдруг Салли.

– Мы тут об этом как-то и не подумали, да и чем нам было ее написать? – виновато ответил за всех впрямь всем телом поежившийся при этих-то словах, явно уж как-никак, а глубоко задетый за живое Вайткус.

– Главное, что вы все-таки прилетели, – выразив тем общие радостные чувства, умиленно произнесла Ирина, и ее лицо засияло, а глаза заискрились слезами радости. – Без вас мы бы все тут непременно погибли или же вконец одичали.

…А потом через некоторое время Поселок начали без спешки медленно эвакуировать. Покидая родные и обжитые места, маленькие дети безудержно плакали, навсегда расставаясь со своим родным и любимым домом, да и взрослые, как это ни странно, тоже.

Всех их ждала другая – добрая и светлая жизнь, но самые маленькие жители Поселка об этом даже еще нисколько и не догадывались.

ДОБРЕНЬКИХ НА СВЕТЕ МНОГО, А ВОТ ИСТИННОЙ ДОБРОТЫ, ОХ, КАК НЕ ХВАТАЕТ!

Услышал я эту историю из уст одного знакомого наркомана, и решил ее изложить. Подлинность гарантирую.

Это был поздний питерский вечер. Солнце давно зашло, и лишь фонари освещали пустынный городской проспект. По его асфальту где-то далеко лениво катились машины. С высоты восьмого этажа они казались маленькими коробочками.

Паша и Леша, еще немного шаля, ложились спать, когда из комнаты, где спала их любимая бабушка, раздался сдавленный стон. Паша как самый старший (ему было целых восемь лет) велел брату лежать и не ворочаться, а сам вбежал в соседнюю комнату.

Бабушка лежала на полу, – видимо, она так и не добралась до полочки с аптечкой. Паша, будучи неглупым мальчиком, сразу понял, что надо бы вызывать «скорую», но в бабушкиной квартире не было телефона.

Паша побежал за братишкой, поскольку мама велела всегда за ним присматривать и ни в коем случае не оставлять одного. Паша сказал ему, что бабушке плохо, и что нужно выйти, взяв в прихожей бабушкины ключи, и  срочно позвонить в «Скорую помощь».

Для этого им надо спуститься вниз и дойти до ближайшего телефона-автомата.

Времена были еще советские, поэтому все лампочки в подъезде были на своем месте, а вот лифт не работал.

Леша заартачился и сказал:

– А потом мы будем наверх лезть, как скалолазы! Я не хочу. Я тебя здесь подожду!

Мальчик взял брата за руку и твердым отцовским голосом произнес:

– А я тебе сказал, чтобы ты не упрямился!

Тот взвыл, но послушно пошел, держась за руку брата. Они спустились вниз, подошли к телефону, который стоял на углу. Паша слегка поежился, вспомнив фрагмент из телесериала «Место встречи изменить нельзя», когда мальчик выбегает из ограбленного магазина и спешит к телефону-автомату….

Но он быстро преодолел в себе этот страх. Он подумал, что, пока он будет размышлять о том о сем и бояться, бабушка может и вправду умереть. А потому он, смело набрав в грудь воздуха, набрал «03».

– «Скорая помощь!» – ответили в трубке.

Паша торопливо и не совсем четко назвал адрес бабушки.

– От детей заявлений не принимаем, – равнодушно и очень казенно ответили в трубке. – Слишком много вас, шутников, развелось.

– Тетенька, моя бабушка и вправду умирает! – всхлипнул Паша.

– Откуда я могу знать, может, тебе учительница двойку в четверти поставила, а ты ее решил разбудить посреди ночи,– чеканно отрезала трубка. –  А пока бригада поедет по ложному вызову, в другом месте действительно кто-нибудь  помрет.

В трубке раздались гудки. Глубоко задетый за живое Паша подбежал к первому попавшемуся прохожему и начал сбивчиво и нескладно все ему объяснять. Но тот, не дослушав, отодвинул мальчика с пути и буркнул, что его дома свои дети ждут, а чужие дела ему до фонаря, и весьма выразительно указал на ближайший уличный фонарь.

Прошло  несколько минут, пока Паша набрался храбрости обратиться ко второму прохожему. Он набрал полную грудь воздуха и выпалил:

– Помогите! Бабушка помирает, а Скорая помощь ехать не хочет, потому что они мне вообще не верят!

Прохожий остановился. Был это бородатый мужчина средних лет, интеллигентного вида. Лицо его выражало явное сочувствие.

– А где твои папа и мама? – спросил он.

Паша замялся.

– До них даже на метро далеко ехать! Мы у бабушки были!

Мужчина быстрой походкой подошел к телефону-автомату. Набрав нужный номер, он сообщил все, что нужно, и услышал в ответ, что вызов принят. Затем этот бородатый стал вместе с детьми дожидаться «скорой» и, по мере сил, утешал обоих.

Минут через двадцать подъехала бригада. Подойдя к дому и услыхав, что лифт не работает, люди в белых халатах, невесело чертыхаясь, потопали наверх. Мужчину попросили остаться во дворе, вместе с мальчиками.

Водитель «скорой», многозначительно кивнув, сказал Федору Ивановичу (так звали прохожего):

– Лучше уж вам здесь постоять!.. Еще неизвестно, чего оно там.

Федор Иваныч намек правильно понял. Не то чтобы он боялся мертвецов (в конце концов, все мы там будем), но вот детям слышать развязные разговоры медбратьев было ни к чему.

Медики вернулись. Они несли на носилках мертвенно-бледную бабушку.

Паша побежал к ней, но его остановили, сказав, чтобы он не путался под ногами, а то еще ногу отдавят или, не дай Бог, больную бабушку с носилок уронят.

Однако врач, видевший в квартире большое количество книг и репродукций, более мягко

Произнес: – Как тебя зовут, мальчик?

Паша ответил.

– Ты сейчас своей бабушке только тем и можешь помочь, что будешь сохранять спокойствие и здравый смысл, – протянув леденец, серьезно и  веско сказал мужчина. – А мы будем ее лечить. У твоих родителей есть телефон?

– Есть, – мальчик насупился, – но я номер не помню. Телефон только три месяца как нам провели. А мама сказала, что, пока мы маленькие, она все время на нем сидеть не даст. Ей ведь могут и с работы позвонить.

– А где она живет?

Паша назвал адрес.

– Только это далеко. На метро надо ехать.

Врач еще спросил.

– А у соседей вы не можете остаться на ночь? Твоя бабушка с кем-нибудь дружила?

– Да, дружила, но сейчас лето. Сейчас никого нет, – все разъехались.

– Куда разъехались?

– На море, на дачу, – неохотно вымолвил Паша. Его сейчас волновало

только то, что будет с бабушкой.

Тут вмешался Федор Иванович.

Он ужасно торопился из-за ревнивой жены. «Маша обязательно приплетет какую-нибудь любовную историю, – подумал бородач. Только детей на стороне мне не хватало!"

– Я дам им целый рубль, этого им хватит на метро и на мороженое, – твердым голосом сказал Федор Иванович. – Как-никак, они уже не маленькие, сами до дома доберутся.

На том и порешили. Бородатый даже немного проводил детей в сторону ближайшего метро. Дальше они пошли уже сами. То и дело разглядывая большую и блестящую монету, Паша направился в магазин, чтобы разменять ее на более мелкие монетки.

Недалеко от входа в метро его остановили двое мужиков. От них явно разило перегаром, а в глазах отражалось желание в очередной раз приложиться к бутылке. Ханыгам не хватало на водку. Вид целого железного рубля возбудил в одном из алкашей нездоровый интерес к чужому добру.

Широко и заискивающе улыбнувшись, он засунул одну руку за спину, вторую же протянул  вперед, к Паше.

– Пацан, будь другом, дай человеку на пиво, пока последний ларек не закрылся!

Расстроенный из-за всех переживаний этого вечера Паша громко воскликнул:

– Мы к маме едем, а ты пошел на… Он припомнил услышанное от кого-то грязное ругательство. – Эти деньги нам нужны на метро.

Ханыга рассвирепел. Его возмутило, что «жаждущего выпивки и забытья работягу здесь за человека вообще не держат» и что «какой-то малец,  его и не углядишь как следует, смеет взрослого так далеко посылать».

Он даже переспросил, выразительно указав на причинное место: «Сюда?».

Паша молча кивнул, у ханыги был умоляющий вид, и казалось, что он вот-вот развернется и пойдет своей дорогой.

Но не тут-то было, он ухватил Лешу за грудки и встряхнул. Не разобрался  с озлобления, кто именно его так сильно оскорбил.

Зато второй был  потрезвее и поздоровее, он с размаху ударил Пашу ногой в лицо.

Восемь лет –  это не тот возраст, когда подобные удары легко перенести, а тут еще и самосвал, который ехал по дороге.

Паша побежал звать на помощь и находился на самом краю бордюра. Второй ханыга, правильно оценив его намерения, швырнул его прямо под  неумолимо надвигавшийся силуэт проезжающей машины.

Время было позднее, и водитель спохватился только тогда, когда у него что-то отвратительно хрустнуло прямо под колесом.

Этот грозный цокот свиных копытец злодейки судьбы

Он пришел с цветами на кладбище…

Валентин не верил своим глазам этот человек посмел принести цветы на могилу той, которую он грязно изнасиловал со своими скотами приятелями, ну а потом уж довел ее своими уродливыми ехидствами до суицида.

Он не раз и не два потом вот выспрашивал нагловато присмирено останавливаясь возле ее

скособоченной фигуры в коридоре их не такого уж большого общего университета.

– Ты ведь все еще меня любишь? Правда? И денег моих тебе вовсе так и не надо?

Она улыбалась ему омертвелой улыбкой и говорила  – Прости меня дуру  за душу мою заблудшую…

Это повторялось  несколько раз и вот он печальный итог – всему конец и жизнь моя теперь уж пойдет в

тупик потому, что я не смогу это так ведь оставить.

А еще Сашка приятель предлагает продать старый бабушкин дом в деревне и нанять киллера  с

репутацией.

Ну как ему объяснишь,  что не жаба меня давит, а принципы у меня такие не дам я никому другому на

моем страшном несчастье, как следует заработать.

Я эту гниду сам удавлю своими руками.

Ох как не хочется мне своих родителей еще раз добивать, да и свою жизнь ломать, но эта золотая

молодежь должна же понять, что вовсе не все в этом городе решают деньги и связи.

Завтра им снова захочется того же веселья и вот снова тогда старая карга с клюкой постучится в

чей-то чистый, хотя и бедно обставленный дом.

Приятели Сереги они ведь просто придурки у которых денег куры не клюют и родители все их

детство попросту вот беспрестанно им во всем же потакали…

Да только Серега Васнецов это и есть дьявол искуситель  – черная душа этой компании.

Он углядел пылкую любовь в глазах неопытной девушки и судя обо всем этом мире лично этак только

ведь по себе оценил ее как самую же, несомненно наглую попытку сделать его мужем нелепой

провинциалки лезущей из кожи вон лишь бы только обратить на себя внимание многоопытного знатного

кавалера.

В принципе Серега мог бы все ее настойчивые призывы  либо совершенно так проигнорировать либо

закадрить простушку на два танца в кровати научить ее  всему рассказывая ей байки про их

счастливую дальнейшую жизнь, ну а потом, изрядно этак пройдясь по ее душевным и физическим

достоинствам беспардонно и похабно вытереть об нее  свои ноги.

Да вот уж беда так беда запала она ему в душу где-то до того ведь запала, что он испугался за свою свободу и даже ненароком поделился своими страхами со своими лучшими приятелями…

Ну а те и посоветовали,  что такую любовь надо бы обязательно вот разделить с товарищами, потому что