Текст книги "Избранное. Публицистика, фантастика, детективы, стихотворения и афоризмы"

Всевозможные банды безостановочно терроризировали население.

Словно крысы, почувствовавшие запах сыра, стали там сами собой размножаться разномастные барышники и спекулянты. Вооружившись запальчивыми речами о всеобщем благе России, они прибирали к рукам все, что где-либо тогда плохо лежало.

Подобное положение дел неизменно уж вызывало самую негативную реакцию со стороны буквально всякого российского обывателя.

Ему зачастую было совершенно так наплевать и на красных, и на белых.

И уж тем паче не было ему никакого дела до всего того сообщества дезертиров-зеленых, до чего еще лихо «оседланных» всегда ведь до чего предприимчивыми кавказскими бандитами.

Единственное, чего он тогда всем сердцем желал, – защиты от бесчестных и безжалостных мародеров.

Многие люди попросту тогда пытались как-нибудь еще переждать весь этот сущий бедлам, и ничего уж собственно более.

Конечно, хватало и людей действительно идейных, да только были они донельзя разобщены и подавлены всеобщей смутой, да и всеми прочими нескончаемыми бедами, постигшими их славное отечество.

Также еще весьма уж значительной преградой к единению всех сил в борьбе с большевизмом можно вот в принципе смело назвать и тот совсем отчаянно въедливый националистический сепаратизм.

Ему совершенно не желали потворствовать люди с твердыми, а не изощренно конформистскими убеждениями.

Это вот главари противоположного лагеря были всегда всецело готовы направо и налево раздавать любые обещания, лишь бы уж сколько-то поближе приблизиться к безоглядно искомой ими цели.

Причем не только ведь беспардонно раздавать всяческие те еще пустые обещания, но и в случае крайней так «революционной необходимости» их действительно затем неукоснительно выполнять.

При самых тяжких обстоятельствах (как это было с нэпом) они были готовы вывернуться буквально так именно что наизнанку, лишь бы только остаться у горнила политической власти.

Белые генералы, наоборот, выполняли свой долг чересчур честно и прямолинейно, что явно еще дозволяло всяческим князькам, правившим от их имени на местах, делать уж все, чего бы ни пожелалось их черным от копоти и гари, мелким душонкам.

Эти беспардонные людишки, словно попугаи, самозабвенно тараторили самые нужные и правильные слова, да и корчили крайне так весьма раздосадованные всяческим еще недоверием рожи, когда кто-либо явно позволял себе выражать даже и малейшую долю сомнения во всей их истинно кристальной честности.

Пресловутые западные союзники были ничуть их нисколько не лучше. Самовлюбленный националистический сепаратизм многих южных народов по большей части весьма этак успешно подогревался заигрываниями

иностранных союзников, которые преследовали в Гражданской войне именно что всегда ведь свои личные цели.

Они прекрасно осознавали, что отделившаяся от России Украина или Грузия окажется им во всем еще явно так неизбежно обязанной, а, следовательно, будет от них всецело вассально зависима.

Их совершенно не интересовала горестная судьба России.

Они делали собственную политику, вовсе ведь никак небеспочвенно надеясь за счет распада огромной империи значительно уж затем увеличить зону своего геополитического влияния.

А между тем для судьбы всего белого дела все эти националистические дрязги были словно вонзенный в спину по самую рукоятку острый финский нож.

Довольно многие искренне, всем вот сердцем преданные контрреволюции люди выступали с позиции единой и неделимой российской державы.

Ну а потому для них вывешенный в общественном месте украинский национальный флаг был чем-то вроде эмблемы распада родины на отвратительно мелкие кровавые ее ошметки.

Надо бы понимать, что на гражданской войне идти против своих было подчас вовсе этак до чего только совсем немыслимо трудно.

Это явственно подрывало все их и без того поиссякшие еще на прежней войне истинно мужественные силы да и вообще попросту взводило курок для духовного самоубийства.

Кроме того, планы белых, касающиеся оздоровления общества, как правило, носили чисто декларативный и голословный характер.

Причем они еще и безнадежно во всем полностью запоздали, и вовсе не на один тот навеки отныне упущенный десяток лет.

Любая власть в России неизменно лгала своему народу, пытаясь выжать из него самый максимум для себя добра, не давая при этом абсолютно так ничего взамен, кроме разве что чувства защищенности от всех, какие только есть, превратностей судьбы, вполне вот могущих только и привести народ к явной потере всей своей государственности.

Принадлежностью к сильной империи в России всегда доподлинно заменяли настоящую свободу, и она неизменно являла собой третий Рим во всех его только возможных же ипостасях.

Однако отсутствие сильной руки, держащей за запястье время, сколь мерно и степенно отсчитывающей его учащенный пульс, незамедлительно привело к анархии и самому неприглядному превращению бывшей иерархической государственности в никем отныне не охраняемый обоз со всяческой рухлядью.

Обветшалая прошлая жизнь вообще вмиг уж разом истлела в пламени печей со столь неприглядно символическим названием «буржуйка».

Причем все то житейское существование сделало сколь еще крутой вираж только лишь потому, что смерть проклятого прошлого никак не могло не создать попросту так безвременное «самое еще будто бы наилучшее пролетарское будущее».

И при всех его беспросветно-светлых потемках те, кто даже и ненароком оказывался тогда на целую голову выше, всяческой той еще закоренело обыденной серости, должны были теперича именно разом смиренно пригнуться.

И то было ужаснейшей трагедией всех тех, кто посмел остаться на родине в тот до чего горький час ее вовсе уж бездумного расставания с былым и безыдейным житием-бытием.

Всем уж тогда стало ведь нисколько не по себе от всей той неистово вздымающейся к самым небесам алой пеной революционной волны, что смела все и вся даже вот отдаленно напоминающее о том, что когда-либо было еще до нее.

Да только, то более чем неприятно пахнущее «крепостническое» прошлое некогда как-никак изначально же сталкивали в бездну именно господа прекраснодушные либералы с их поистине сказочным набором абстрактных и добрых клише.

Они к ним весьма старательно и прилежно, весьма ведь изощренно приноравливают абсолютно так все их, так или иначе, ПОВСЕМЕСТНО окружающее.

Ну а то, что вовсе и не нужно для действительно достойного восприятия всех окружающих реалий, будет ими наскоро и безжалостно попросту так именно что более чем незамедлительно разом отрезано.

И это именно их всеобщее сочувствие всяким отчаянно кровавым делам и послужило сигналом к мятежу, впоследствии явно же  неизбежно и неотъемлемо приведшему к крайне-то весьма вот неприглядному превращению Золушки российской демократии в то, во что она превратилась в сказке Шарля Перро после того, как часы сколь внезапно пробили полночь.

И все тут дело было не только лишь в том, что исчезла вся прелесть бала свободы, поскольку все неизменное и непристойное полилось уж разом наружу неистовым и бешеным кровавым потоком.

Да и вообще, одной лишь той бессмысленно осатанелой анархией и оказалась тогда на деле свобода для всего того в единый миг раскрепощенного пролетариата, что был разом так вдруг совершенно нелепо очищен от всякого того былого векового рабства!

Ранее, значит, его до чего долгими столетиями бессердечно так попирали и угнетали.

Однако и во времена бессмысленного бунта он совершенно во всем этак по-прежнему оставался все тем же разве что глухонемым.

Революция действительно благосклонно даровала вожделенную, хотя и безнадежно временную, мнимую свободу.

Однако всенепременно уж являла она собой разве что лишь той еще самой адской мощности ядерный взрыв, плод накопления критической массы, бессмысленно разрушающей собой все и вся.

Большевистская революция не оставила камня на камне от прошлого ради последующего создания весьма уж грандиозного во всей своей казенной серости царства донельзя въедливой, да еще и явно так полностью обескровливающей души демагогической идеологии.

Причем сама так полезность или вредность всех тех свойств минувшего бытия для данного злокачественного новообразования их нисколько вообще и близко уж совершенно не волновала.

И весь тот последующий за Октябрьским переворотом осатанелый фанатизм стал именно так продуктом перегонки и переработки прежнего проклятого прошлого, в котле кипящего бешеным энтузиазмом нынешнего революционного настоящего.

И ведь все части того вконец разложившегося общественного организма до чего и впрямь весьма активно участвовали в формировании нового люциферова бытия.

Его жертвы ввиду всей своей слабости разве что только всецело до чего еще поспособствовали лишь только значительно большей убежденности своих палачей в их совершенно вовсе безраздельном и безнадежном всесилии.

Боязнь испачкаться в чем-либо грязном и нарочито отвратительном зачастую сколь прискорбно мешала интеллигентным людям того времени более чем явственно приступить к самым решительным действиям, проявляя при этом весь свой великий ум и нисколько так совсем вот явно невзирая на лица.

Будучи в каком-то более чем определенном смысле истинной частью прежних разрушительных сил, которые полуискренне разочаровались в самой так как она есть концепции построения чего-либо небывало нового, белое движение своими внутренними склоками разве что только докалывало прямо-таки штыком в сердце ту вековую и до чего еще славную империю.

Нынче ей было суждено оказаться полностью развенчанной в прах, а ее заменой стала та красным знаменем удушающе укутанная страна отныне как никогда уж до чего и впрямь весьма многострадальной шестой части суши.

И причиной тому стало, в том числе и безмерное озлобление всех тех, кто, пожалуй, подчас только-то поневоле участвовал во всей той братоубийственной войне.

Причем ослаблению и так довольно-таки весьма шаткой позиции белых послужил также и их никак не менее бесчеловечный террор.

Ну а красный террор вообще был образцом беспросветно опсовевшей, лютой осатанелости.

На этом фоне ярко выделялся батька Махно, который не вырезал рядовых красноармейцев, а лишь разве что разоружал их, а затем уж отпускал на все четыре стороны, а впрочем, и красные поначалу действовали схожим образом.

Причем белыми войсками командовали вовсе не потомственные аристократы.

Антон Деникин и Лавр Корнилов, как и Нестор Махно, были самыми доподлинными представителями простого народа с тем только отличием, что им удалось выйти в люди еще при том заклятом царском режиме.

Махно же вознесся над серой толпой в стране, от края до края объятой диким пламенем совершенно так бессмысленной бойни.

В революционные годы ею была охвачена вся империя.

Буквально везде тогда сладковато попахивало зверски убитой имперской государственностью.

Сменившая ее пролетарская помпезность всегда ведь служила одним лишь фиговым листком, прикрывающим всеобщую нищету.

Разница между первым и вторым была невероятно огромна.

Люди, подобные Нестору Махно, искренне желали лучшей жизни, да только они воспринимали всю имеющуюся реальность именно на одном лишь осатанело яростно-негативном уровне.

Ну а тот же Деникин видел ее, куда поболее многоплановой, поскольку всему тому немало способствовали его широкая образованность, да и очень большой житейский опыт.

Однако старое имперское воспитание придавало ему, в том числе и более чем предостаточно самых еще наглядных и первостатейных холуйских качеств.

Правда, надо бы, нисколько уж не мудрствуя лукаво, все-таки более чем справедливо признать: без малейшей в том тени сомнения с посильным управлением простонародной армией генерал Деникин непременно бы как-нибудь явно бы справлялся.

Однако в его непосредственном подчинении оказалось слишком много всяческих осанистых вельмож.

И хоть были они нынче оплеваны всем их восставшим народом, однако никак этак и не успели они в связи с этим действительно подрастерять весь свой прежний лоск и барскую надменность.

Деникин нелепо робел перед ними, а именно поэтому и устроили они в тылу белой армии гигантскую бюрократическую машину, дабы после славной победы над гидрой большевизма быть во всеоружии, дабы никак еще затем не оказаться столь ведь запросто не у дел.

Ну а простой народ вовсе так ничего не мог понять в той только лишь нарастающей неразберихе.

Слишком он был темен и безграмотен, а потому и шел за теми, кто его умело и властно в свою сторону сагитировал.

В царской России рабочих и крестьян к образованию старались нисколько не допускать, поскольку, овладев науками, те могли стать чересчур вольнодумными и действительно разбирающимися в каких-либо своих гражданских правах.

Следовательно, это неизбежно заставило бы до чего многих мелких и больших представителей власти внести самые так коренные изменения в их до чего исключительно полноправное владение, всем уж значит и вся.

А еще это могло возвести ужаснейшие препоны к их безудержному и безбожному неуемному законотворчеству.

Кстати, данное вот «доблестное поведение» власть имущих в связи с революцией ни на йоту нисколько вот тогда явно не изменилось.

А между тем именно в условиях, когда все стало разом рушиться, и надо было начинать с народом весьма этак конструктивный мужественный диалог.

Но вместо этого всем тем господам вздумалось до чего поспешно себе возвращать все то, что у них изъяли и растащили по разным крестьянским закуткам.

Хотя этим вполне можно было заняться и несколько позднее, а именно после твердого установления прочного мира и порядка.

Заниматься отъемом своего домашнего скарба у мародеров, когда весь дом объят диким пламенем революции, могли вот разве что люди исключительно так во многом весьма недалекие.

Бывшим либеральным господам все тогда явно показалось попросту временным, и именно поэтому после отречения царя как раз-таки временным и было прозвано это их «однолетнее» правительство.

Временность, само собой, подразумевала его замену на что-либо постоянное и истинно прочное.

Однако чтобы это осуществить, требовались воля и характер, а министры Временного правительства были сплошь мягкотелы и корыстны.

Их руководитель Керенский совсем этак недолго изображал из себя всесильного властителя.

Размежевав всех своих врагов, он разом так тогда  погубил и все остатки власти в Российском государстве, буквально пропитанном ядом вековой коррупции.

Укрепить его вновь могли разве что куда только поболее суровые правители.

Однако построенное ими «светлое будущее» вовсе не было всем нам заранее именно что как есть всецело так именно что  предначертанным.

Да вот уж чтобы та чудовищно кровопролитная Гражданская война действительно принесла белому движению, куда и впрямь вполне еще плодотворные и победоносные результаты, онаи впрямь должна была стать не только твердой в целях, но и более чем разумной во всем их последующем достижении.

А между тем противостояние красным нередко несло в себе одну лишь лютую ненависть к нечисти, возомнившей о себе Бог знает что.

Причем многие из составляющих самое ее нутро элементов вовсе не были еще изначально сугубо демоническими по всей уж своей главной природе.

В ту пламенную всеми своими идеалами эпоху многие люди, попавшие в систему сухого и бесслезного советского механизма, были разве что лишь наивными детьми всего своего нелепого и вовсе ведь совсем непутевого времени.

Их души быстро так внутри тех пламенно верных своему делу карательных органов революции прямо ведь сразу же обесцвечивались, тускнели и черствели.

Безропотно выполняя приказы революционного начальства, они быстро затем разом так потеряли всякий свой былой человеческий облик.

А начальство то было свирепо и воинственно благодушно к одним лишь и только тем еще кроваво аляповатым идеалам, а даже и своих людей считало только за винтики в хорошо смазанном механизме.

Да и вообще все та черная духом и телом эпоха была полностью так всецело же бесцветно равнодушна к попавшим в ее мясорубку обыкновенным людям.

А революционное правительство тогда состояло из неучей, абсолютно апатичных буквально ко всему, кроме крайне щепетильного служения их безликой и бесполой идее.

Оная всегда черпала силы из масс простого народа.

И кое-кто из главарей большевиков попросту так явно обратил самого себя в ее живой и бестрепетно восторженный символ.

Всем до единого полагалось идти в ногу к единой цели, отмеченной рукой Ильича, хотя всякий раз она явно убегала за самую дальнюю линию горизонта.

Бездушный, лишенный всяческих нравственных основ паук большевизма высасывал из слабых в моральном отношении людей всю ту еще изначальную как-никак, а вполне вот присутствующую внутри их душ всякую человечность.

Да и белое движение тоже ведь оказалось как в паутине беснующегося и беспутного времени.

И причиной тому было все более и более разгорающееся пламя анархии.

Состояние глубокой психопатии, ведущее как к бессмысленной жестокости, да и к совершенно апатичному к ней затем отношению, охватило тогда буквально всю великую державу.

В этаком положении удерживать власть было куда только полегче именно всем тем, кто в обстановке сущего уныния и хаоса как раз-таки и почувствовал себя словно рыба в воде.

Этим нелюдям было жизненно необходимо держать свой народ в коконе, сплетенном из мрачных и недобрых реалий.

Именно поэтому они вот тогда и стали хозяевами крепостных рабов в том от края до края залитом кровью российском государстве.

СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННЫХ АВТОРОМ ПЕРВОИСТОЧНИКОВ

«Записки» генерала Врангеля.

Произведения Марка Алданова: «Бегство», «Самоубийство», «Истоки», а также его многочисленные публицистические работы.

В. П. Федюк «Керенский».

Николай Стариков «Февраль 1917: революция или спецоперация?».

Генерал Деникин «Очерки русской смуты».

Н. Н. Головин «Российская контрреволюция в 1917—1918 гг.».

Генерал Краснов «От двуглавого орла к красному знамени», «Единая – неделимая».

Лев Толстой «Анна Каренина».

Михаил Пришвин «Дневники», другие книги и статьи.

Писатель Иван Ефремов коммунист?

Ефремов коммунист?

Некоторым людям так ведь оно свойственно смешивать образ писателя с царившей во времена его жизни идеологией. Бывает, что это просто-таки необходимо сделать, когда автор своими произведениями предвосхитил всю будущую эпоху.

Например, если в зрелые годы свежим взглядом перечитать русскую классику, то в ней, если пристально вглядеться можно обнаружить явные предначертания будущей революции.

Причем не в произведениях Максима Горького, а в творчестве Чехова и Льва Толстого они ведь явно подлили масло в огонь общественных страстей своими просоциалистическими взглядами.

В то время как  русский геолог и прозаик Иван Ефремов ни в чем не сформировал свою эпоху и принципы будущего общества у него вполне подлинные.

Ничем не привязанные к конкретной идеологии нашей нынешней современности.

Он никогда не проповедовал коммунистических идей.

Он просто жив эпоху тоталитаризма, и вовсе не более того.

Отрицая явные достоинства тогдашней литературы можно  ведь и вообще все, что было создано в советские время и о советской жизни считать полностью  бездарным и прокоммунистическим.

А все же как раз таки наоборот многие деятели искусства, творившие истинные чудеса при сатрапе СССР во времена подлинной доморощенной демократии опустились до самого смрадного свинства и абсолютно циничного делания денег.

Наверное, это произошло все-таки потому, что при всей свой низости, жестокости и кровавости советский режим все же в чем-то имел и хорошие черты, естественно, что от его свойств цербера, а вовсе не от ума и совести.

Западная дешевая культура, как только отступил всякий партийный контроль  тут же пронзила умы свой сахарной вязкостью.

И вот уже возвышенное искусство, в единый миг поменяв своего хозяина, вдруг стало чем-то вроде голой ни чем неприкрытой девицы, которой более нечего стало далее скрывать, а все потому, что наступила полная свобода и никто более никого не ограничивал в виде выбора своего репертуара.

Значится, свобода тоже ведь может быть злой усмешкой над всем разумным, добрым, вечным, если талантливые деятели искусства до того взиравшие на все низменное с высоты птичьего полета вдруг опустились до низин убожества наспех переделанных принципов кормить свой народ той самой тошнотворной, гнилой пошлостью.

Попросту то, что ранее было строго ни-ни, теперь стало можно и его оказалось в неимоверном изобилии, словно грязи в слякотную осень.

Попросту ранее всему этому мешал строгий контроль властей, а теперь они наоборот стали все это строго поощрять…

Линия у них теперь изменилась.

Подверженность влиянию времени и ее конъектуре выявилась у многих больших творцов нашей современности и если не так сразу, то со временем.

А вот Ефремов живя в атмосфере развитого социализма отрицал, все деланные коммунистические идеалы и его образы почти начисто лишены всякого влияния красной химеры популизма.

Конечно можно ему припомнить самое начало его «Лезвия бритвы» однако, чтобы выпустить в печать любой роман после «Часа быка» ему было просто необходимо проявить самую наглядную лояльность к власти.

В его книгах нет как нет дрянных плакатов всеобщего счастья в едином порыве всех пролетариев соединиться в одну дружную семью.

Ефремов всегда и во всем подлинный гуманист и у него не найти трафаретной панорамы борьбы за всеобщее счастье.

Как автор Ефремов приоткрывает мир, в котором все иначе, чем оно должно было казаться по выставленной напоказ пустопорожней самой себе лести агиток советской идеологии.

Поскольку главным в них элементом являлась начинка человека, а не его душа и мысли.

Выставлялось наружу его поверхностная экипировка и его быт, а не полет его мысли и чувств.

В принципе как раз таки мыслительный процесс советскому человеку строго настрого  возбранялся поскольку сегодня он чего-то себе надумает, ну а завтра он себе чего-то требовать начнет, а это в нашей стране победившего своих классовых врагов раз и навсегда воспрещено.

Не надо человеку не о чем думать ему родное государство само все на блюдечке преподнесет, если, конечно оно ему положено.

Развивать какие-либо идеи отличные от слащавого восхваления данного строя и его мудрой политики вообще преступление против тоталитаризма и более умный, чем советский режим Ефремова бы вообще не печатал.

Однако он нашел для себя такую нишу, где он не ощущался таким уж вирусом зла

соцреализму, однако всякий яркий художник не лижущий пятки тоталитарному режиму его заклятый враг даже если он этого и сам не всегда четко осознает во всей полноте данного ярко выраженного положения вещей.

Мысли вслух

От морали, прочитанной кем-либо наспех, вовсю сколь вот раздольно и беспросветно веет запашком собственных до чего ведь весьма ретиво посеянных в сырую землю грехов.

Нацизм скверная игра в несусветную и безликую зверскую жестокость

Большевизм ее извечно окровавлено бесцветная самая твердь и суть.

Лизание грязных пяток отпетой глупости есть удел мудрецов, неизменно желающих быть, как можно уж рачительно ближе к званому обеду и как можно так исключительно же подалее от мусорного бака всей широкой общественной жизни.

Истинная бесстрашная человечность зачастую свойство людей самих уж немало хлебнувших горя, ну а удачная и обеспеченная жизнь не столь ведь и редко приводит к  умиротворенной сытости взглядов в плане самого так доподлинного более чем недалекого непонимания всех тех, кто беспрестанно находится в глубокой тьме.

Именем справедливости зачастую прикрывают зло совершаемое во имя торжества добра, методами для него, по сути, совершенно так вовсе ведь неприемлемыми.

Нет вот на всем белом свете ничего уж более воинственно гнусного, нежели чем та до чего только поистине безотрадная попытка сразу так сходу отринуть людей от всех их социальных истоков никем еще доселе праведно нехожеными путями сущего кровавого очищения всего того и так ведь тяжело дышащего общественного организма.

Подлинное влияние личности на весь ход новейшей истории начинается лишь с  обретением кем-либо истинно своего места у извечно бурлящего интригами горнила политической власти, ну а иначе чье-либо физическое существование в этом мире всего-то лишь блик исторической перспективы, попросту и невозможной к ее воплощению в будущую действительность без неимоверно могучего толчка со стороны чрезвычайно беспечных титанов своей эпохи.

О сколько же гордых страною героев вывела в люди великая Русь

И надо ведь, сколько подонков посеяли на ней свою гнусную гнусь?

Святые не воюют, воюют простые смертные, чьи грехи и мерзость безо всякой уж тени сомнения давно бы переполнили всякую чашу божьего терпения, если б конечно не их великое самопожертвование во имя защиты родного крова и всех его обитателей от тех невыразимых ужасов сколь неизбежно сопутствующих, буквально-то всякому вражескому нашествию.

В почках одной сколь немилой мне дамы

Камнями,  навечно ж застрянут мои эпиграммы.

Тем, кому не дышала в лицо своими ядовитыми испарениями безмерно же гадкая жизнь никогда ведь никак не понять никого уж из тех, у кого – это было именно так.

Всякие сколь уж нелепо лакействующие пред некими абстрактными высшими истинами держиморды совершенно так не причудливо, а скорее, наоборот, до чего только глубокомысленно и предметно более чем беспристрастно собою напоминают в самых-то наилучших чувствах невинно оскорбленную добродетель, будучи с ней явно ведь одного поля ягодками.

Иногда уж сначала нечто более чем взвешенно, амбициозно и компетентно враз объявляется чему-либо веками признанному простым и поистине бесталанным подражанием беспредельно же от него далеким, как и в корне, чужим ему по духу, ну а затем оно вдруг оказывается в этом самом виде искусства, совершенно свежим словом и делом, чему непременно еще последуют очень многие другие.

Пронафталиненные истины зачастую проявляют себя в виде навечно же кем-либо «безошибочно» обведенных кружочком штампов, однако их до чего непременно размывает большое половодье новых веяний, которые самым неудержимым, бешеным потоком, в конце концов, попросту проламывают плотину косности всех тех сколь бессчетных параграфов, по которым значится и должны вершиться те или иные дела.

Только то, что еще изначально было из чистого золота безупречно и вечно, ибо было оно полноправно вписано в саму книгу жизни, ну а как уж затем будет выглядеть его отражение в душах людских целиком будет зависеть вовсе не от отдельных подчас до чего предвзято настроенных личностей, а от всего общества в целом, так как оно порою принимает на ура то, что бонзы литературной критики беспрестанно ругают почем свет стоит.

Невыразима суть природы, но тот, кому дано воспеть ее дыханье

Не канет в вечность, ибо время не сотрет его природы осязанье.

Как приятно порою бывает посреди всевозможных слов изобильного хлебосольного обилия

Наткнуться именно на то,  что вовсе так не есть плод над музами весьма уж слащавого насилия.

Истинные идеалисты будут сумрачно раздумывать о благе всего человечества даже и стоя на краю внезапно разверзшейся пред ними пропасти, в которую их столь усердно станут сталкивать руки нелюдей сколь ласково вкрадчиво думающих лишь о своем дремучем эгоизме, а потому и служащих обществу разве что ради удовлетворения своих собственных самых насущных потребностей.

Насилие, безусловно, так повивальная бабка всей нам давно общеизвестной человеческой истории, однако во внутренних делах любого государства оно уж при всем  том сколь систематическом «жизнеутверждающем использовании» и есть самый истинный враг всякого степенного, а не вкрадчиво восторженного духовного прогресса.

Высшим счастьем является умение простить своим близким все вот даже и наиболее тяжкие их недостатки (кроме,  конечно,  откровенного предательства).

На любые самые прекрасные и высокие моральные качества может быть наложен крест чьей-либо самой уж обыденно простой злой повседневности, поскольку и дух поистине сильных натур может оказаться всецело надломлен или же в виде самой невзрачной альтернативы будет он донельзя извращен некими внешними неистово суровыми, как и безнадежно бесславными жизненными обстоятельствами.

Современная философия вся ведь сплошь запуталась в крайне так неприглядных внутренних противоречиях, да и вконец же забегалась в самых тщетных попытках, заглянув уж себе под хвост разом так углядеть там сияющее ярким светом солнце наивысших истин.

Антон Палыч Чехов создатель новой (не существовавшей до него) интеллигенции яростно самоутверждающейся в самом же упоенном и безмерно так сладостном самосозерцании всей уж своей собственной духовной чистоты, как и высоты ее сколь же безмерно вот восторженно возвышенных помыслов.

Верно, сказано вполне, что, уйдя в зыбучий песок, вода любви или разбивается о камни забвения или же становится ядом, камнем преткновения, порой обращающегося в плаху для чей-то буйной головы.

Стезя всякого удачливого критика весьма уж яростное и до чего только безудержное шельмование всей же его персоны со стороны всех тех, кому его критика совершенно так не по душе – однако – это только лишь доказывает, что все его стрелы попадают точно в цель, а не мимо.

Всякое пусть даже и самое высокое добро, не сочетаемое с широким, развитым и прежде уж всего именно житейским разумом запросто ведь может сходу так на время переродиться в наихудшее из всех зол – сатанинскую любовь к мести за поруганные и наскоро бездумно отторгнутые чувства.

Более всего в поте лица непримиримо же рвутся освобождать весь этот мир от всякой вот в нем застарелой скверны именно те, кто уж сами и олицетворяют собой все его наиболее так наихудшие недостатки.

Серьезнее всего ко всей существующей действительности относятся как раз таки сущие кретины, без году неделя, ставшими внешне религиозными, а потому их неофитство и делает их немного помешанными на данной почве.

В этой жизни чужой кулак с кастетом вполне уж может оказаться, куда только явно милосерднее, нежели чем свои собственные твердые принципы.

Факты всеобъемлющей,  вполне уж от века до чего только простецки обыденно процветающей действительности вовсе вот не всегда имеют хоть какое-то же существенное отношение к чьей-либо более чем конкретной вполне уж наглядно для кое-кого повседневно же существующей тоскливой реальности.

Жестокость, помноженная на глупость – есть квинтэссенция по-житейски быдловатого идиотизма.

Непохожих на остальных толпа (а всякая часть общества это, прежде всего толпа) либо вознесет высоко над собой, либо уж до чего только тщательно растопчет в отныне сколь невзрачную и обезличенную кровавую слизь.