Текст книги "Папа. Мозаика прямого набора"
![](/books_files/covers/thumbs_240/papa-mozaika-pryamogo-nabora-229638.jpg)
Автор книги: Данил Яловой
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
– Влепил?
– Как есть: три лебедя, – одного за другим. Я журнал смотрел потом. Всё, Арман! Не выйти мне теперь даже на четвёрку в четверти. Когда такое было вообще? Отличник, блин. Ещё и по истории!.. Лопух.
– А как же тогда они договорились?
– А я знаю?
– Отцу сказал?
– Первым делом к нему. Мол, так и так: не выполнил Зайцев обещание. Он поржал. Говорит, разберусь. А вечером ещё и от него выхватил. Нечего, говорит, было честного из себя строить. А как? – спрашиваю. Як сере хряк! – орёт. Мол, за тебя, дурака, два серьёзных человека междусобойчик организовали, а ты обоих выставил недоделками, а сам, значит, самый умный. Читал! Оказывается, надо было сказать, что читал. Чёрта с два, говорит, теперь за меня хоть слово кому скажет. Всё! Приплыли. Бросай, чего ждёшь?
Мы сидели в тени старой, сильно ссутулившейся, пригнувшейся к самой земле, вербы. Рядом с ней протекала узкая, говняная речушка. В нескольких шагах от нас поскрипывала, в движение ветром приводимая, незапертая калитка двора.
– Вы же с Александром Фёдоровичем, вроде, кореша?
– В том-то и дело. Вдвойне обидно.
– А чё ты с Саидом водишься?
– Почему спрашиваешь?
– Просто.
– Хороший парень.
– У нас с ними тёрки вышли неделю назад. Слышал?
– Да.
– Как бы и тебя не прессанули.
– Арман, разбирайтесь без меня. Саид – нормальный парень. Мы с ним четыре года по соседству жили. То, что они с греками чего-то там не поделили, а вы подписались за Хунузиди, – не моё дело.
– При чём тут Хунузиди? Там вообще заварушка вышла из-за того, что они рынок под себя стали подминать. Нашим проходу не дают, покупателей не пускают.
– Это тебе папа рассказал?
– Да я сам знаю! Заняли прилавки, продают дёшево. У наших почти никто не берёт.
– А ты чего кипятишься? Они говядину продают, ваши – свинину. Где вы умудрились друг другу дорогу перейти?
– Твой ход, чего ждёшь?
– Три-два. Сегодня не мой день.
– Я, короче, не знаю, что там на самом деле. Альберт подошёл, сказал, что надо выйти. Я – за. Со мной?
– Я – нет. Ты же знаешь, что я с Саидом в хороших отношениях. Скажи лучше, напиздили вас в прошлую среду?
– Хера с два! Собрались на пятачке. От наших вышел Горик, от них – Заур. Слышал?
– Слышал. Всё село об этом говорит.
– Ну и вот. Они не успокоились, выцепили его потом где-то в городке. Пидорасы! Гор не успел обернуться, – Адам натянул ему на голову его же капюшон, затянул шнурки под подбородком и бил, пока его не отняли. После завтра снова стрелка. Горик с Какоевым не выйдут. Оба выхватили от души! Я пойду. Саид выйдет. Как думаешь, кто кому?
– Расуев – крепкий шкаф. Лабазан потом и тебе, и ему наваляет. Я тебе отвечаю: Лабаз пронюхает про ваш ма́хач, – сломает обоих. И на соревнования ты не попадёшь. Ни ты, ни Расуев.
– А ты думаешь, мне улыбается ехать в Пятигорск? Встречусь с Саидом, надеру ему задницу и никуда не поеду. Пускай сам едет и берёт край, если ему так надо для статистики. Я уже вырос из этих штанишек. Вот если бы на округ позвал – другое дело.
– Плохо это всё, Арман. Я не ссу, ты же знаешь. Просто не понимаю, что происходит. Я не могу прийти.
– Ты себе ещё хуй обрежь. За своего сойдёшь.
– Зря дерзишь. Хорошие ребята.
– Твой Саид – тоже?
– Саид справедливый парень.
– Да ладно, забей. Без тебя разберёмся. Сдаёшься?
– Нет.
– На марс?
– В конец оборзел?
– А смысл? Тормози! Ты свои шашки суёшь во все щели без разбору. Не понимаешь, что ли?
– А что тут понимать? Свободно, я и ставлю.
– Мой папа говорит: если, бросая зары, ты не понимаешь, какие кости тебе нужны, значит, ты не контролируешь игру и, скорее всего, проиграешь.
– Что, прям так и говорит?
– Он по-армянски говорит. Потому что русского не знает. Это я для тебя перевёл. Мотай.
– Намотаю.
– Марс?
– Марс.
– Лопух! – и тут Арман больно стукнул меня ладонью по лбу, залившись здоровым смехом.
Я сидел и улыбался. Как же «читал», если – нет?
Засеря
– Дедушка, что было потом? – спрашивал старика, оставив позади целый день и укладываясь в кровать перед сном
– Что помнишь?
– Цыгане ушли, когда стало холодно.
– Да. Всё так. Потому что оставаться в зиму под открытым небом – смерти подобно. По уходу набрал Гранко в охапку берёзовых дров и сложил их в костёр. «Пылай, – говорит цыган, – свети. Живи, покуда живётся. А как удушье нагрянет – так и меня прости: сегодня жив, а грядущего дня ещё дождаться надо». С тем и ушёл. Прошёл и этот день, – так же, как и всяк предыдущий: ничего не задержало солнца в небе, в своё время скрылось оно за горизонтом. Прошла и эта ночь. И, сколь много бы не случилось в мире радостей и трагедий за минувшие сутки, наступило морозное, ко всему равнодушное утро. Угли давно уже не полыхали открытым пламенем, пропуская стужу в самую сердцевину свою, всё ближе и ближе обрастая серебром окружающего пейзажа. И тут случилось, что тою дорогою пролетал… а ну-ка, внучек, угадай: по полю рыщет, поёт да свищет.
– Не знаю, дедушка. Кто это?
– Подумай. На то и загадка.
– А ну, ещё раз скажи.
– По полю рыщет, поёт, да свищет.
– Это ветер!
– Верно: пролетал тою дорогой молодой ветер, рождённый где-то за тысячу дней пути взмахом крыл какой-нибудь маленькой бабочки, да и разверз огненные маки пламени. Ветер нанёс в очаг сухой листвы, немного щепы, и тот вновь загорелся. Восхитился ветер невиданному чуду! Присматривался, обогревался. Несколько дней и ночей танцевал он близ пламени, вдыхая в сердце костра свежий воздух, чтобы тот мог жить.
– А давай ещё в загадки поиграем?
– А сказка что же… уже не интересно?
– Интересно.
– Так что тогда?
– Загадки. Сказку завтра, давай, дедушка?
– Ну, ладно. Дай, подумаю… Может, ты мне загадаешь?
– Нет, давай ты.
– Вышел месяц на балкон, там засеребрился. Кто остался на балконе, когда месяц скрылся?
– Не знаю. Кто?
– Э, нет. Так не пойдёт: думай. Иначе не интересно.
– Интересно! Кто остался, дедушка?
– Вот и подумай, внучек. Подумай.
– Вышел месяц на балкон и засеребрился…
– Там.
– А?
– Не «и», а «там»: вышел месяц на балкон, там засеребрился; кто остался на балконе, когда месяц скрылся?
– Не знаю.
– Хм! – прыснул Николай Данилович. – Подумай.
– Вышел месяц на балкон… – стал повторять полушёпотом мальчик загадку, изредка умолкая, думая. Затем продолжал: когда месяц скрылся… вышел месяц…
– Ну, ты подумай, а я подремлю пока.
– Нет, дедушка, нет! Ответь!
– Спокойной ночи. Завтра продолжим. А ты пока потрудись над отгадкой.
– Нет, давай сейчас!
– Поздно уже. Мне вставать рано. Спи. Ничего не случается в этой жизни здесь и сейчас, Даня. Над всякой вещью нужно сначала хорошенько подумать, поразмыслить. Вот, – и над загадкой тоже. Это всегда так… Спи. Утром проснёшься, – снова подумай. На свежую голову, глядишь, и найдёшь ответ.
Сомбреро
Не плохая музыка и щедрый бармен – вот, почему я возвращаюсь сюда. Какое-то время пресмыкался по другим клубам, но, так ничего и не открыв, завязал с экспериментами. Возможно, что у меня неприхотливый вкус.
– Hola! – посылаю привет за стойку, поднимая правую руку вверх.
Бармен неожиданно для меня протягивает навстречу свою и крепко жмёт ладонь – помнит. Приятно.
– Два по пятьдесят и колу.
– Лёд?
– И лёд.
Настроение – дрянь. Иначе меня бы здесь не было. А ведь помнит! Сколько времени уже прошло?.. да, кажется, больше полугода. Давно я тут не был. Всё по-старому. В прошлый раз на этих пьедесталах танцевали девочки. В одних трусах. Ещё рано. Только десять.
– Четыреста! – кричит бармен.
Я протягиваю пять. Знаю, что легче и спокойнее рассчитываться сразу. Потом не вспомнишь. Мне так комфортнее. Я знаю, что сильно переплачиваю. До утра наберётся до двух тысяч, наверное. Это если не есть. Плевать.
Истерила, когда уезжал. Хуй с ней. А, – нет: он со мной. Опа, быстро. На чистую кровь-то, а?
– Повтори! – и протянул бармену деньги.
– Колу? Лёд?
– Без.
Хорошая тут музыка. По крайней мере, не воротит. Когда только споткнулся, танцевал. Последние два года обхожусь без этого. Стоило посмотреть на танцпол, чтобы понять: я выгляжу так же. Лучше сиди и пей свои виски. Смотри на девочек. Через час начнут подтягиваться. Не свалиться бы к тому времени. Или меньше пить, или поесть чего-нибудь. Иначе не доживу.
– Дай меню!
– Поесть?
– Да.
– Возьми Нью-Йорк и греческий. Меню не дам – там нет ни хрена.
– Давай то, что есть.
– Рано ещё! К этому времени ассортимент хромает. Хочешь, подожди немного, – всё будет!
– Давай стейк и салат!
Первые дни кипела, аж зубы скрипели. Хватило на несколько дней. Потом прорвало. Сколько это уже продолжается? Октябрь шестнадцатого, семнадцатого… третий год. Сгинуть можно! Совсем я скатился. Ни одного свидетельства о прошлом. Всё удалил.
– Ещё!
Парень – просто виртуоз! Молодец он, столько лет уже на одном месте. Достойно уважения. На моей памяти только четыре года. А сколько на самом деле? Надо спросить как-нибудь.
– А кто сегодня на музыке?
– Заман!
– Не знаю такого!
– Новый! Только он сейчас ничего не поставит: пятница. Под утро если только. Или в завтра приходи, – людей будет поменьше.
– Я попробую!
– Валяй. Скажи, а что за тема тогда играла?
– ЦАО.
– А?
– Центр, «Ну чё? Как?».
– А! Я искал, искал – не нашёл. Спасибо! Нормальная тема!
Я выпил третью порцию, положил пять сотен на стойку и вышел на улицу, чтобы подышать морозным воздухом. У входа собиралась молодёжь, присматривались первопроходцы.
– Нормально здесь? – обратился ко мне незнакомый парень. Выпивший. Весёлый.
– Мне нравится.
– А вход сколько?
– Нисколько.
– Бухло дорого?
– Сто-пятьдесят, двести, четыреста.
– Ребят! Давай сюда. Тут, вроде, нормально. Спасибо, бро!
– Будь здоров.
Тысяча срезов жизни – в мусор. Блядь. Жалко. Тринадцать лет осознанного существования vnikuda. Осталась только память. Если ударят по голове, – и той не останется. Может, просто накопилась усталость? Ведь и для металлов существует такое понятие. Что и говорить о человеческом организме? психика устаёт несравненно скорее, нежели сталь. Ломается в каком-то самом истёртом месте и ломает своего же носителя.
Мама, родной отец, бабушка с дедушкой, друзья, сослуживцы, просто прохожие, дочь, первая жена, Москва, Питер, переулки, горы – всё! Что я? – то, что вобрал в себя за тридцать пять лет. Вот это я и есть. Больше ничего. Да ещё и бумажные снимки. Их-то зачем? Мать и дед мертвы, бабушка сходит с ума. Металл перекладин съела ржа. Может, она права? Мне бы было неприятно, если бы я нашёл в её компьютере фотографии её бывшего.
– А разве ты не нашёл их там? Полно!
– Уже нет.
– Ты дебил?
– Я был зол.
– На кого? На неё? Потому что ей не нравились голые сиськи твоих шлюх? Потому что она удивилась, увидев после свадьбы пизду твоей бывшей?
– Её можно понять, конечно. Но и меня – тоже. Ведь я смотрел на эти снимки и видел не сиськи, а красоту экспозиции! Мне были дороги сами фотографии, а не то, что на них изображено.
– Ты или кретин, или пытаешься оправдаться сейчас. Даже… допустим! просто – допустим такую вероятность, – даже если бы она поняла тебя, твой мотив и разделила бы твои эстетические вкусы, как женщина и как жена, в первую очередь, она – права!
– Пойдём обратно. Холодно.
– Действительно, было жаль потерять удачные кадры. Только ответь себе: она тебе дороже или твоя порнуха?
– Ответил уже.
– Так почему продолжаешь злиться? Похвали себя и гордись до конца жизни своей жертвой, напоминая ей при случае и нет о том, какой ты молодец.
– Я знаю, что поступил неразумно. Понимаю, что взрослый мужчина услышал бы свою женщину и удалил бы только то, что могло её расстроить. Даже нет: он вообще не допустил бы наличия таких снимков в своём компьютере.
– Да я уверен, что ты удалил все без разбору только затем, чтобы заставить её чувствовать себя виноватой перед тобой. А сам ты знаешь, как теперь выглядишь?
– Как обиженный ребёнок?
– Именно. А твой поступок звучит, как «На, сука, выжри!».
– Мне хреново ото всего этого. Пойдём, выпьем.
– Тебе уже харэ. Подожди немного. Съешь что-нибудь.
– Я знаю, что поступил по-свински. Она ещё не видела: её компьютер я тоже почистил. Не стал разбираться, – просто слил всё vnikuda, минуя корзину.
Так проще: зачем мне только часть из прошлого? К чему эта выборочная постановка? Всё, или ничего. Слабак. Подкаблучник.
Пидор! Доро́ги тебе мало, что ли? Сука, нарочно задел, гондон! Бычара, блядь! Успокоиться и выпить. Если не отпустит, – разобью ему ебальник.
– Продолжаешь радовать меня речами не юноши, но – мужа!
– Ты видел? Он нарочно. По-любому из-за бороды. Быкует перед своими тёлками.
– Он пьяный, и ты – тоже. Сядь, вот так. Уймись.
– Нью-Йорк – встретил меня у стойки бармен, протягивая огромное блюдо с мясом.
– Спасибо!
Наверное, разумно с моей стороны было не полезть в драку. Рыцарь, бля! После тридцати запала всё меньше.
Требуя удалить прошлое, будь готова к тому, что исчезнет и настоящее. Будущего тоже нет. Это следствие. Будущего вообще, и с тобой – в частности. Вкусный стейк. Или я просто не чувствую уже ничего. А!
– Посчитай!
– Тысяча восемьсот!
Дорого. Кажется, уже совсем хорошо. До полуночи больше ни глотка. Будет обидно выблевать в унитаз два косаря. А виски? И виски. На стойке оставлю. Найдёт.
Сколько раз ещё придётся драться в жизни? Всегда спрашивал себя. Просто интересно. И – когда? Знать бы, какая из драк была последней. Но – нет: этого знать невозможно. Глупо. Глупо лезть на рожон. Как тогда, когда купили дом. Постоянно выхватывал! Почему бы тогда не ходить к Лабазану!? С самого детства. Не знаю. Может, и к лучшему, что художественная школа.
– Не твоё.
– Думаешь?
– Нет в тебе упорства. Скажем, выхватывать от чеченов ты бы тогда перестал. А – дальше? Сам – мог бы? Чтобы достичь чего-то, нужно уметь нападать. Важно двигаться. Вперёд. Напролом. Нужно нападать, amice.
– Нет. Всегда занимал оборонительную позицию. Это я уже понял. Дело в характере. Его не исправить, наверное.
– Пробовал, или повторяешь за умными дядями?
– Пробовал. Что, ты думаешь, я сделал, когда получил от Мовсара в первый раз?
– Трусился, как заяц. Боялся даже выйти на улицу, чтобы опорожнить мусорное ведро.
– Да. Я сел на очко. До смерти боялся тех чеченов, что жили ниже по улице. Особенно младшего из братьев. Я был не рад, что мы купили там дом. Мика и Джебраил были справедливыми, а этот постоянно задирал. Адама все боялись. Я пробовал пройтись вниз по Мельничной. Я работал над характером.
– Подожди! Ты говоришь… А когда он Хана отпиздил так, что тот потом в оба глаза ничего не видел?
– То – другое. Там Хан сам в залупу полез. Адам – справедливый парень. Он и своим мог подвалить, если те поступали не по адатам. И я обходил их дом – только бы не попасться на глаза. Когда я приближался к кованым воротам, у меня сердце просто выпрыгивало из груди. От страха. Особенно, если калитка во двор была открыта. Так и чудилось, будто сейчас выйдет Мовсар и станет бить меня ногами в живот, по спине.
Только спустя много лет я смог заставить себя пройти мимо их дома. Теперь уже я́ желал встречи – тем упорнее, чем отчётливее помнил прошлое. Тогда бы я не дал сдачи, конечно. Всё, что мне было нужно – подавить в себе постыдный страх. Десять лет жить с этим сознанием: Мовсар снова надерёт тебе задницу! Стыдно.
– Не по этой ли причине ты храбришься теперь? Всё пробуешь исправить характер?
– Я не знаю, что это: храбриться или нет. Только мне стрёмно выходить из вагона метро, когда туда входят гопники. Или пьянь.
– Стыдно менять вагон?
– Да. Трое пьяных ждали поезд. Все трое – уголовники, как было видно. Я ехал в соседнем вагоне. Они приставали к девушке. На следующей станции я вышел из своего и сел к ним. Намерено. Не хотелось иметь никаких доводов в пользу того, что я испугался. Я просто пересилил себя – как тогда, когда сошёл вниз по Мельничной.
– А ты испугался? Садиться к ним в вагон – испугался?
– Да. Я бы не справился.
– А это – разумно?
– Нет. Я видел, что многие вышли тогда, на следующей станции, из их вагона, хотя обычно до ст. Новогиреево почти никто не выходит. Но тогда – вышли. Мужчины тоже. А я ехал и ждал, что вот сейчас они подойдут, и начнётся дикая заварушка.
– Подошли?
– Нет. Добрался без приключений. Но до самого конца маршрута я только и делал, что проворачивал в голове возможные варианты. Тогда я предпочёл пролежать в больнице, будучи избитым – это казалось мне меньшей потерей, чем снова обходить дом Мовсара стороной.
– Но страх от этого никуда не исчез.
– Нет. Всё, что я мог – затушевать его. Не показать людям. Себе. Из этого я делаю вывод, что характер не меняется с возрастом.
– Так же, как и менталитет. Мы несём эти подарки отцовского семени и материнской яйцеклетки до самого гроба, попутно наделяя ими в том или ином виде своих детей. Хочешь обвинить свою мать в том, что она отдала тебя в художественную школу вместо того, чтобы записать к Лабазану?
– Я продолжаю говорить ей спасибо за то, что не отдала в балет. Это был мой счастливый случай – поступить в художественную школу. Ты ещё не знаешь.
Бар наполнялся людьми. Пустых табуретов у стойки оставалось всё меньше. Сколько ещё осталось, за сидевшими было не видно. Слева уселась какая-то девочка. Боковым зрением видел её стан, туго обтянутый шерстяным свитером. Противный голос; писклявый. Глотку не прочищали тебе, что ли?
Сосёт? А как же. Накидать? Ты – накидаешь, да. Сколько там у тебя осталось? Тысяч восемь, наверное. Может, меньше. Она того стоит? Подожди, я ещё раз посмотрю. Нет. Посижу. Почистил весь диск.
– Будешь булочку с маком?
– Что? Прости, – не слышно!
– Купить тебе булочку с маком?
– Булочку? Н-е-е-е-т!.. Возьми мне лучше Лонг-Айленд!
Армавир
– Документы.
Я уже понял, в чём дело, и протянул сержанту паспорт.
– Багаж имеете?
– Да.
– Пройдёмте. Водитель, выгружай багаж пассажира и можете следовать дальше.
– Спасибо! А то люди уже извелись все. Больше часа стоим!
– Поговори мне.
– Забирайте.
– К машине лицом. Руки за спину. Что в сумке?
– Дом, вода, книги.
– Фёдор, открой.
– Там ничего криминального.
– Это что?
– Игрушечный дом. Дочери в подарок везу.
– Это? Чего, дома воды нет?
– Такой – нет. Бабушка просила, ей врач прописал. Для кишечника из Словении.
– Это?
– Книги.
– Что за книги?
– Официальное издательство, ничего плохого. Мне профессор их подарил, это он написал. Я у него дипломную работу защищал. Вот: всё по закону, официальное издание. Реквизиты, всё есть.
– И что с ним делать?
– В отделение, пускай пробьют.
– Так… Фёдор, открой буханку. Ты – в машину. В отделении разберёмся. Грузи!
– Хорошо. Товарищ сержант?
– Чего?
– У меня денег ни рубля. Если автобус уедет, я домой не доберусь: у меня билет до Невинномысска.
– А ты что же, рассчитываешь ещё домой попасть? – рассмеялся сержант.
– Да у меня ничего плохого, я чист!
– Разберёмся. Федор, свяжись с патрулём, пускай у начальника станции решат вопрос с гражданином. Скажи, если подойдёт такой-то, чтобы посадил до Невинномысска.
– Слушаюсь.
– И что, – спрашивал меня уже по пути в отделение г. Армавира сержант милиции, – что с тобой делать, если окажется, что ты нормальный парень?
– Не знаю, товарищ сержант.
– А ты чего такой спокойный? Обычно все возмущаются, за что да почему. Видать, знаешь, за что?
– Догадываюсь.
– А по национальности кто?
– Русский.
Оба милиционера рассмеялись в голос.
– А зачем тебе такие книги? Как там, Федь?..
– Жизнь мусульманина.
– Да. Зачем, если ты русский?
– Мне их Исхаков подарил.
– Автор, что ли?
– Ну, да. Доктор технических наук, профессор. Мы с ним хорошо общались, пока я дипломную работу писал.
– И что? пропагандировал?
– Нет! Вообще ничего такого. Увидел у него в библиотеке Коран, попросил почитать. Интересно стало.
– И что? А он взял, и подарил, да?
– Нет, это потом уже было. Через год, наверное. До того я у него много в гостях бывал. Я быстро печатаю, а он книгу про Пушкина писал в то время. Я ему помогал с книгой, он мне – с дипломом. Мы хорошо общались.
– Ну, вот и проверим, кто такой Исхаков и какие идеи он вдолбил в твою голову.
– Он умер месяц назад. Старый был человек. Очень уважаемый: Исхаков Харрис Исхакович. Профессор.
– Еврей, что ли?
– Татарин, вроде.
– А звучит, как еврей.
– Не знаю. Не интересовался.
– Прибыли. Выгружай.
– Огромный баул! Куда его?
– Пускай во дворе постоит. Не ссы, никто ничего не возьмёт.
– Слышь, паря? Там бомбы нет, я надеюсь?
– Нету.
– Проходи. Сюда. Лицом к стене. Руки. Пошёл. Гена, прими клиента.
– Из карманов всё на стол. Рюкзак – сюда. Это что?
– Чётки.
– Пользуешься?
– Ну… так. Когда руки нечем занять.
Младший сержант положил чётки на стол и, раздвинув полы рюкзака, не поднимая глаз, спросил:
– Там что?
– Коран.
– Давай сам.
Я достал книгу и выложил её рядом с чётками. Дальше сержант справлялся без меня. По окончании досмотра он сел за стол, достал бланк и приготовился писать.
– Встань к стене. Фамилия?
– Яловой.
– Дата рождения?
– Восемнадцатое февраля восемьдесят четвёртого.
– Место рождения?
– Невинномысск. А, не… по паспорту?
– По паспорту.
– Лисичанск Луганской области.
– А почему говоришь Невинномысск?
– Я там родился. Родители записали просто по-другому.
– Зачем?
– После рождения увезли в Лисичанск, отец родом от туда, кажется. Там и зарегистрировали. На самом деле я местный.
– Место регистрации?
– Курсавка Андроповского района.
– Улица? Дом?
– Титова пятнадцать.
– Родители и домашний телефон.
– Нету.
– Чего нету?
– Родителей и телефона.
– Куда едешь?
– К себе.
– В Курсавку?
– Да.
– Почему билет до Невинномысска?
– От туда можно добраться до Дворцовского. У меня там бабушка. Я к ней сначала хотел.
– Почему сразу билет до Дворцовского не взял?
– Нет прямого сообщения. Это глухая деревня.
– Может, у тебя встреча в Невинномысске с кем из друзей?
– Нет. Я с трассы сразу на вокзал, там же рядом, и – к бабушке.
– А родители где?
– Мать умерла десять лет назад, а отца никогда не было.
– А говоришь, из Лисичанска. Путаешься, парень?
– Я его не помню. Мать развелась с ним, когда я был маленьким.
– Ясно. Род занятий?
– Инженер.
– Чего?
– Да я по пожарной безопасности.
– Пожарник, что ли?
– Пожарник.
– А чего сразу не сказал? Где служишь?
– Я не служу. Уволился из органов три года назад. Я сейчас в коммерческих организациях.
– За что попёрли?
– Не попёрли. Я сам.
– Расскажи тогда, какие бывают огнетушители?
– Ну… пенные, порошковые… Переносные, передвижные.
– Верю, что пожарник. Куда попал по распределению?
– Сюда. То есть, в Ставрополь. К себе, я имею ввиду, в Андроповский район. Дознавателем. Инспектором.
– Серьёзно, – сам ушёл?
– Сам.
– Почему?
– Деньги нужны были.
– Ты был инспектором, и не хватало денег!?
– Да я по-честному хотел.
– А кто говорит, не по-честному? Давай в камеру. Там посидишь, пока не окончится проверка.
– Командир! Слышь, командир! – донеслось из соседней камеры, – кого ещё загребли нахуй? Наша компания растёт! Эй, командир! Дай закурить!
– Гордеев! Рот закрой и сиди тихо.
– Браток! Слышь, браток? За что тебя? А-а-а-а… За что!? Слышь, браток, есть закурить? Дай закурить! Слышь, командир! Брось ты хуйнёй заниматься, принеси курить приличным людям! Эй!
– Я сейчас тебе, блядь, дам прикурить! Руки! Руки убрал, сказал! Пальцы сломаю, сука!
– Командир, я же пошутил! Не кричи, командир! Сосед, дай закурить.
Больше четырёх часов я просидел в ожидании.
До самой ночи проецировал пассажи на пальцы левой руки, – те никак не желали укладываться в девять слогов (туда-обратно, начиная с крайнего пальца и им же завершая).
Пробовал снова, перебирая разные варианты. Начинал с указательного, тогда бы на обратном пути, достигнув большого, мотив исчерпал бы себя.
Получилось, наконец. Всего-то и нужно было подойти к этой задаче не стандартно, – не так, как делал это всегда.
– Гена, выпускай.
– Выходи, свободен.
– Ну, вот. Оказалось, что – нормальный парень.
Сержант вёл меня длинными коридорами в задний двор отделения и вполголоса говорил:
– Не держи на нас зуб. Сам понимаешь: поступило сообщение, мы были обязаны его проверить. Мы-то что? мы – понимаем. Думаешь, ты один такой? Отошёл бы в сторонку, чтобы никто не видел, сделал бы свой намаз и поехал бы дальше спокойно. Мы каждый вечер патрулируем город. Видим: там молится, тут молится. Мы уже знаем, кто это, и не трогаем: нам-то что? Главное, отошёл бы за деревцо какое, что ли… А то – встал прямо перед автобусом, у людей паника! После войны народ в себя никак не придёт. Дикие все.
– Буду аккуратнее.
– И что, прям вот пять раз в день надо молиться?
– Ну, да.
– И не устаёшь?
– Нет, что вы.
– То есть, утром, в обед, днём, вечером и ночью, – так, что ли, получается?
– Да.
– И сколько по времени занимает молитва?
– Когда как. Можно и за минуту справиться, а можно и полночи стоять, если хочется.
– А это… когда мы тебя приняли, значит, полуденный, получается, намаз был, да?
– Да.
– И что, прям ни одного не пропустил?
– Ни одного.
– И как давно вот так?
– Лет пять уже.
– А что случилось?
– Да ничего. Просто трудно стало одно время. Искал себя.
– И как командиры отреагировали?
– Никак. Поставили отметку в личное дело и передали в край.
– И что ты думаешь, тебе тут обрадуются, да?
– Где?
– Дома.
– Я в отпуске. Побуду две недели и обратно в Москву.
– Смотри, аккуратнее, парень.
– Я никому плохого не делаю.
– А если занят, что – всё равно?
– Конечно. В любом месте, где застанет время намаза, встал, и всё. Мне никто не мешает.
– Чудной ты, ей богу.
– Счастливо, товарищ сержант!
– Бывай. Доберёшься?
– Доберусь.
– Поздно уже. Может, останешься? – рассмеялся своей же шутке милиционер.
– Нет, пойду.
– Ну, извини, обратно не повезём: дела.
– Доберусь.
Крик
Тебя родила и здоровье потеряла.
Ради тебя из кожи вон лезу.
Ты должен стать генералом.
Её уже тринадцать лет нет в живых, а меня по-прежнему пугает всякая форма ответственности. Всё, что подразумевает собой обязательства, вызывает резкое отвращение. Налоги, отношения, работа… – всё!
Я – причина страданий и ничего не могу поделать, чтобы облегчить, помочь. Я ни как не могу исправить то, что натворил, родившись. Есть только один способ расколдовать маму – стать генералом.
Полезай из кожи вон. Даром, что её уже нет в живых.
– Не из-за любви же к маме? Её уже не вернуть.
– Нет, не из-за любви.
– Ты никогда её не любил.
– Это вопрос?
– Нет.
– Может, и любил. Когда был маленьким. Все дети любят свою маму. По крайней мере, в моей груди всегда шевелилось что-то приятное, чуть только завижу её, узнаю по походке, по силуэту на улице. Всегда. Это – любовь?
– Вряд ли. А если и любовь, то – по необходимости, потому что другой мамы не было. Ты не мог критически оценивать свои чувства. Все дети любят по необходимости. А всё, что по необходимости, не имеет ценности.
– Значит, не любил.
– Зачем же лез из кожи вон?
– Вчера ночью понял. Сегодня готов признаться.
– Ну-ка?
– Тщеславие. Только я очень долго не понимал этого. Жизнь сама вносила коррективы. Мне мешал бог, и я оставил его. Мне мешала семья, и я оставил её. Мне мешала совесть, и я оставил её. Мне мешала мораль, и я пересмотрел свои принципы наново. Всё, что мне мешало, было элиминировано. Так я стал никем.
– Нет, нет, парень. Так не пойдёт. Нужна конкретика.
– Серьёзно: всё, что делал, я делал лучше всех. Только сам результат работы был не важен. Мне насрать было на то, что там на выхлопе. Хотя все мне аплодировали и восхищались, мне было откровенно насрать. Я смеялся им в лицо, смотря прямо в глаза. Помню, я думал тогда: здесь – ничего сложного. Каждый может повторить, – стоит только включить голову. Бедные разумом люди, меня окружающие. Я носил корону! О… я был князем! И мне было плевать на то, что я принёс людям: как только всё заканчивалось, я срывал заслуженные аплодисменты и тут же забывал о достижениях. Они мне были не нужны.
– Один день ты говоришь мне, что никогда не позволял себе общаться с людьми свысока, другой – что ты плевал на всех, потому что ты царь. Объясни, чтобы я смог лучше понять тебя.
– Общаться – нет, не позволял. Это правда. Но не думать о том, что я – лучший, я не мог. Оно само как-то так получалось. Точнее, я даже не думал: просто знал это.
– И чего же ты добился? Что ты понял вчера ночью? Кроме того, что лез из кожи вон, тщеславием гоним.
– Я работал. Хорошо работал.
– Это не достижение. Все работают.
– Начиная с какого-то года, я относился ко всякому порученному мне делу очень ответственно. Кажется, я тогда уже жил один. После развода.
– А разве ты не сказал, что ответственность – это не твоё?
– Сказал. Но тут другое… я нашёл себя перфекционистом, педантом. Раскапывал любое поручение или задачу до самых основ её, и, вывернув наизнанку, находил самое лучшее решение. Меня ценили.
– Зачем тогда лез из кожи вон, если тебе было плевать на результаты? Тщеславие можно потешить, пуская пыль в глаза; у тебя бы получилось.
– Я достиг понимания многих вещей и кричал о них. Я хотел сделать лучше. Для себя. Только всё это было не нужно лично мне. Мне не нужна была карьера, должности, деньги. Всё, что я делал, я делал из тщеславия и, в основе своей, все мои поступки, поведение были направлены только на одно: секс. Мне нужен был секс. Я любил женщин. Всё, что я делал, так или иначе было направлено на то, чтобы затащить женщину в постель.
– Но ведь не это же ты понял, правда? Люблю женщин… Все любят женщин! Для того, чтобы это понять, не нужно размышлять тридцать лет.
– Не это, конечно. Слишком наивно. Нет: вся моя сознательная жизнь – это крик:
«Я не ущербный!».
– вот мой единственный императив. Мой мотив и мой капитал. Женщины – только средство. А бог у меня – тщеславие. Готовность женщины спать со мной – её признание мне, даже если сама она не понимает этого.
– В чём? Что ты не ущербный?
– Именно. Каждый раз, когда она раздвигает свои ноги, приглашая меня войти в неё, свершается акт признания: «я готова от тебя родить». Ведь самка не станет выбирать для продолжения рода ущербных? И тут очень важно её искреннее намерение, её желание. Крайне важно было, чтобы она этого сама захотела. Вот почему я никогда не снимал проституток. Вот почему я никогда не делал первый шаг.
– Даже так?
– Женщина – всегда посредник, тщеславие – конечный получатель. Эго, раздутое до непомерных значений.
– Открытие твоё – оно так себе. Хочу тебя расстроить: потратить треть жизни, чтобы выкопать сермяжную правду, – даже посредственным достижением это не назову я.
– Мне плевать. Мне не жаль. Главное, что я это понял. Не прочитал и кивнул головою, а сам дошёл до этого. Вывел, если угодно.
– Ну, знаешь… ещё сто лет назад Фрейд вывел. Вот ту именно формулу, о которой ты и сказал. Но у меня встречный вопрос. И даже два: первый. Коль скоро цель твоя – потешить своё тщеславие, зачем тогда идти дальше? Я имею ввиду, что секс – ведь это чистой воды механика. Не логичнее ли тогда тебе понять, что женщина готова раздвинуть перед тобой ноги, и остановиться на этом? Зачем совершать лишние движения? Ты же рациональный, как я понял, человек.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?