» » » онлайн чтение - страница 22

Текст книги "Письмо Виверо"

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

  • Текст добавлен: 4 ноября 2013, 20:47


Автор книги: Десмонд Бэгли


Жанр: Зарубежные приключения, Приключения


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 22 (всего у книги 23 страниц)

Глава 12

1

Оказавшись под водой, я начал стремительно погружаться, высматривая Кэтрин. Я увидел ее, но к моему изумлению, она снова поднималась наверх – прямо к поверхности. Я повернулся и последовал за ней, не понимая, что она хочет сделать, и схватил ее до того, как она успела вынырнуть на воздух.

Тут я увидел, что произошло. Маска слетела с ее лица, вероятно, от удара о воду, и воздушный шланг согнулся и запутался среди баллонов на спине в месте, где она не могла достать до него рукой. У нее быстро кончался воздух, но она не теряла головы и постепенно выпускала его изо рта тонкой струйкой пузырьков, как в плавательном бассейне Фаллона, когда я хотел ее испугать. Она не поддалась панике даже когда я схватил ее, а просто позволила мне оттащить себя под водой к краю сенота.

Мы вынырнули на поверхность, и она задышала широко открытым ртом. Я выплюнул свой загубник и распутал ее шланг, а перед тем, как надвинуть маску, она сказала:

– Спасибо! Но разве здесь не опасно?

Мы находились у самого края водоема прямо под склоном холма и были защищены от выстрелов сверху отвесной стеной сенота, но если кто-нибудь пройдет мимо Фаллона, то мы окажемся в положении сидящих на воде уток.

– Плыви под водой к якорному тросу и там подожди меня. Не бойся выстрелов – вода достаточно плотная субстанция, она останавливает пулю на протяжении шести дюймов. Тебе ничто не будет угрожать на глубине в два фута, ты будешь там как за броневой плитой.

Она нырнула под воду и исчезла. Я не мог ее видеть из-за отблесков, танцующих по волнистой поверхности воды, потерявшей свое сходство с зеркалом под порывами ветра, но судя по внезапно вытянувшимся в линию фонтанчикам, ребята на склоне холма различали Кэтрин достаточно хорошо. Я надеялся на то, что был прав, повторяя эту фольклорную историю насчет пули, попадающей в воду, и вздохнул с облегчением, когда увидел всплеск воды около плота, означающий, что она в безопасности.

Теперь пришла моя очередь. Я нырнул и поплыл к плоту, держась на глубине четыре фута. Будь я проклят, если не увидел пулю, опускающуюся вертикально на дно, ее кончик был расплющен от удара о воду. Народное предание оказалось верным.

Я нашел Кэтрин, держащуюся за трос под плотом, и, вытянув руку, показал ей – вниз. Она послушно начала погружение, придерживаясь одной рукой за трос, а я последовал за ней.

Мы опустились до глубины шестьдесят пять футов, где на тросе был отмечен уровень пещеры, и, заплыв в нее, я с чувством глубокого облегчения вынырнул на поверхность. Кэтрин всплыла рядом со мной, и я помог ей взобраться на уступ, после чего включил свет.

– Мы сделали это, – сказал я.

Она усталым движением сняла с себя маску.

– Но как долго мы здесь продержимся? – спросила она и посмотрела на меня укоризненно. – Ты оставил Фаллона умирать, ты бросил его.

– Это было его собственное решение, – сказал я коротко. – Закрой свой клапан, ты расходуешь воздух.

Она машинально повернула его, а я переключил свое внимание на пещеру. Она была достаточно большой, и, по моей оценке, ее объем составлял три тысячи кубических футов – нам пришлось накачать сюда с поверхности большое количество воздуха, чтобы вытеснить всю воду. На такой глубине воздух находился под давлением три атмосферы, таким образом, он содержал кислорода в три раза больше, чем в эквивалентном объеме на поверхности, что было нам на пользу. Но с каждым выдохом мы выпускаем из легких двуокись углерода, и когда содержимое СО2 возрастет, у нас появятся неприятности.

Некоторое время я отдыхал и смотрел, как желтый свет фонаря отражается от груды золотых тарелок, сваленных в дальнем конце уступа. Проблема была простой; решение несколько сложнее. Чем дольше мы будем оставаться внизу, тем больше времени нам понадобится на декомпрессию на пути вверх – но баллоны аквалангов не содержат воздуха, достаточного для длительной декомпрессии. Наконец я нагнулся вниз и ополоснул свою маску водой, перед тем как ее надеть.

Кэтрин выпрямилась.

– Куда ты собрался?

– Я ненадолго, – ответил я. – Только опущусь на дно сената, чтобы поискать способ продлить наше пребывание здесь. С тобой все будет в порядке – просто расслабься и ни о чем не беспокойся.

– Я могу тебе помочь?

– Я немного подумал, а затем сказал:

– Нет. Ты только зря израсходуешь свой воздух. Его достаточно в пещере для того, чтобы поддерживать наше дыхание, а мне еще может понадобиться тот, что в твоем акваланге.

Она, подняв голову, посмотрела на фонарь и вздрогнула.

– Я надеюсь, что он не погаснет. Странно, что он до сих пор горит.

– Батареи находятся наверху, и в них еще много энергии, – сказал я. – Тут нет ничего удивительного. Не падай духом, я скоро вернусь.

Я опустил маску, скользнул в воду и выплыл из пещеры, после чего опустился на дно. Я нашел там один из наших рабочих фонарей и подумал над тем, стоит ли его включать, поскольку свет будет заметен с поверхности. В конце концов я рискнул – вряд ли Гатт сможет меня достать, не имея при себе глубинной бомбы, и очевидно, что ему не удастся ее сделать за короткое время.

Я поискал большие баллоны, которые мы с Рудетски скинули с плота, и оказалось, что они рассыпались в разные стороны. Найти распределитель, который мы сбросили вслед за баллонами, оказалось значительно сложнее, но я обнаружил его под кольцами воздушного шланга, свернувшегося на дне как огромная змея, и удовлетворенно хмыкнул про себя, увидев, что вентиль по-прежнему привязан к распределителю веревочной петлей. Без этого вентиля я оказался бы в трудном положении.

Собрать баллоны в одно место оказалось задачей, достойной Геркулеса, но в конце концов я с ней справился и присоединил баллоны к распределителю. У подводников возникает та же проблема, связанная с невесомостью, что и у космонавтов, и каждый раз, когда я пытался завернуть потуже гайку, мое тело начинало вращаться вокруг баллона в обратном направлении. Я провел внизу почти целый час, пока наконец мне удалось присоединить все баллоны к распределителю с открытыми кранами и привинтить воздушный шланг с закрытым клапаном на конце к выводу распределителя. Теперь весь воздух в баллонах был доступен через клапан воздушного шланга.

Я заплыл в пещеру, волоча за собой шланг, и, вынырнув на поверхность, поднял его вверх в триумфальном жесте. Кэтрин сидела в дальнем конце уступа, и когда я воскликнул: "Держи его!" – она никак не прореагировала, и лишь только едва повернулась, чтобы посмотреть на меня.

Я выбрался из воды, с трудом удерживая концы шланга, а затем вытравил его побольше и закрепил на месте, усевшись сверху.

– Что с тобой случилось? – поинтересовался я.

Некоторое время она не отвечала, а потом произнесла бесцветным голосом:

– Я думаю о Фаллоне.

– Ох!

– Это все, что ты можешь сказать? – спросила она со страстью в голосе, но внезапно гнев ее утих, не успев разгореться.

– Ты думаешь, он мертв? – спросила она более спокойно.

Я задумался.

– Вероятно, – ответил я наконец.

– Боже мой, я ошибалась в тебе, – сказала она с горечью. – Оказывается, ты расчетливый и жестокий. Ты можешь оставить человека умирать и больше не вспоминать о нем.

– Что я чувствую, тебя не касается. Это было решение Фаллона – он принял его сам.

– Но ты извлек из него выгоду.

– Так же как и ты, – заметил я.

– Я знаю, – сказала она безысходно. – Я знаю. Но я не мужчина; я не могу убивать и сражаться.

– Я и сам не привык к этому, – сказал я едко. – В отличие от Гатта. Но ты будешь убивать, если это будет тебе необходимо, Кэтрин. Так же как и все мы. Ты человеческое существо – способное на убийство при самозащите. Мы все можем убивать, но некоторых из нас нужно к этому вынудить.

– И ты не считаешь, что тебе нужно защищать Фаллона, – сказала она тихо.

– Нет, не считаю, – произнес я так же тихо. – Поскольку я буду защищать мертвого человека. Фаллон это знал, Кэти; он знал, что умирает от рака. Он узнал об этом еще в Мехико и поэтому вел себя так безответственно. А теперь его мучает совесть. Он хотел успокоить ее, Кэти. Он хотел сделать так, чтобы совесть его вновь стала чиста. Ты думаешь, я имел право отказать ему в этом – тем более, что в любом случае мы все скоро будем мертвы.

Я с трудом расслышал слова:

– О Боже! – прошептала она. – Я не знала – я не знала.

Я почувствовал себя пристыженным.

– Прости меня, – сказал я. – Я немного запутался. Я забыл, что ты не знаешь. Он сказал мне об этом перед самой атакой Гатта. Ему предстояло вернуться в Мехико, чтобы умереть через три месяца. Не слишком много времени, чтобы строить какие-то планы, не так ли?

– Вот почему ему так не хотелось отсюда уезжать. – Ее голос прервался всхлипыванием. – Я видела, он смотрел на город так, словно у него с ним любовный роман. Он гладил те вещи, которые мы для него доставали.

– Он был человеком, который прощается со всем, что любит, – сказал я.

Некоторое время она сохраняла молчание, а затем тихо произнесла:

– Мне очень жаль, Джемми; я сожалею о тех словах, которые тебе сказала. Теперь я многое бы дала за то, чтобы никогда их не произносить.

– Забудь об этом.

Я сосредоточился на охране шланга, а затем начал размышлять над тем, что мне с ним делать. Средний аквалангист не помнит на память Адмиралтейскую таблицу для подводников; и я не был исключением. Однако в последнее время я сверялся с ней достаточно часто, особенно в связи с глубинами, имеющими отношение к сеноту, и неплохо помнил все цифры. Рано или поздно нам придется подниматься на поверхность, а это означает декомпрессию по пути наверх, а продолжительность декомпрессии зависит от достигнутой глубины и длительности проведенного на ней времени.

Я только что провел целый час на глубине почти ста футов, после чего поднялся до шестидесяти пяти футов, и если я проведу в пещере по меньшей мере еще один час, то потом, при декомпрессии, смогу не принимать во внимание погружение на дно сенота. Избыточный азот к тому времени уже постепенно выйдет из моих тканей.

Останется только подняться на поверхность. Чем дольше мы будем находиться в пещере, тем больше времени понадобится на декомпрессию, а время декомпрессии строго ограничено количеством воздуха, оставшегося в больших баллонах на дне сенота. Будет большим несчастьем остаться без воздуха во время, скажем, двадцатифутовой декомпрессионной остановки. Придется либо остаться в воде и задохнуться, либо подняться на поверхность и получить кессонную болезнь. Главная проблема заключалась в том, что я не знал, сколько воздуха осталось в баллонах – Рудетски сам проводил все поверхностные работы на плоту, и у него не было повода говорить мне об этом.

Поэтому мне оставалось только положиться на волю случая, и я решил исходить из того, что баллоны полны наполовину. Баллоны моего акваланга были почти пусты, но те, что у Кэтрин, оставались практически полными, и у меня был небольшой резерв. Я наконец рассчитал, что если мы проведем в пещере три часа, то на декомпрессию понадобится два часа – всего пройдет пять часов с того момента, как мы, нырнув, укрылись от пуль. За пять часов наверху вполне могут произойти какие-нибудь перемены. Я слабо усмехнулся. Никогда не стоит терять оптимизма – Гатт даже мог пустить себе пулю в лоб в припадке ярости.

Я посмотрел, сколько прошло времени, и подумал, что моя привычка постоянно носить водонепроницаемые, устойчивые к давлению часы подводника оказалась весьма полезной. Мы находились внизу уже полтора часа, так что, перед тем как покинуть пещеру, оставалось провести здесь еще столько же времени. Я вытянулся на твердых камнях, по-прежнему придавливая шланг, и приготовился к ожиданию.

– Джемми!

– Да.

– Никто раньше не называл меня Кэти – за исключением отца.

– Не надо смотреть на меня как на отца, – сказал я угрюмо.

– Не буду, – пообещала она торжественно.

Свет погас – не после серии последних отчаянных вспышек, как бывает, когда садятся батареи, а внезапно, словно кто-то повернул выключатель. Кэтрин издала испуганный крик, но я успокоил ее.

– Не бойся, девочка! Беспокоиться не о чем.

– Это батареи?

– Возможно, – ответил я, хотя знал, что это не так.

Кто-то выключил свет намеренно, или произошло повреждение цепи. Мы остались в темноте, которая ощущалась физически – влажный черный покров, окутавший нас. Темнота, сама по себе, никогда меня не беспокоила, но я знал, что она порою оказывает необычайное влияние на других, поэтому протянул руку.

– Кэти, иди сюда, – сказал я. – Давай не будем отдаляться друг от друга.

Я почувствовал ее руку в своей.

– Я надеюсь, этого никогда не произойдет.

Потом мы непрерывно говорили, чтобы не чувствовать гнетущей тишины пещеры, – говорили обо всем, о чем только можно говорить – про ее отца и ее работу в колледже, про мои спортивные увлечения фехтованием и подводным плаванием, про ферму Хентри, про Багамы, про мое будущее, про ее будущее – про наше будущее. В этой темноте мы забылись настолько, что поверили в то, будто у нас есть будущее.

Один раз она спросила:

– Откуда взялся этот ветер, который налетел так внезапно?

– Какой ветер?

– Тот, что поднялся перед тем, как мы побежали к сеноту.

Я резко вернулся к суровой действительности.

– Я не знаю. Ридер говорил мне, что неподалеку от побережья бушует ураган. Может быть, он свернул вглубь континента. Насколько мне известно, Ридер постоянно прослушивал сводки погоды.

Авария вертолета и погоня в лесу, казалось, произошли столетие назад.

Я посмотрел на часы, и люминесцентный циферблат призрачно проплыл в темноте. Пришло время всплывать, о чем я и сказал. Кэтрин восприняла это практично.

– Я готова, – сказала она.

Мои губы стали сухими, и я с трудом выговаривал слова.

– Ты останешься здесь, – произнес я.

Я услышал, как она перевела дыхание.

– Почему?

– Воздуха хватит только одному из нас. Если мы начнем всплывать вместе, то оба погибнем. Ты не можешь плыть, поскольку только Бог знает, что творится на поверхности. Даже если Гатт уже убрался отсюда, все равно тебе придется найти детали компрессора, который спрятал Рудетски, и снова заставить его работать. Ты сможешь это сделать?

– Вряд ли, – ответила она. – Думаю, что не смогу.

– Значит, это должен сделать я. Бог свидетель, мне не хочется оставлять тебя здесь, но другого выхода нет.

– Сколько времени тебе потребуется?

– Почти два часа на то, чтобы всплыть, и приблизительно час на то, чтобы собрать компрессор. Ты не останешься здесь без воздуха, Кэти; его тебе хватит на семь или восемь часов.

– Семь часов это слишком много, не так ли? Если ты не вернешься через семь часов, значит, не вернешься совсем. Верно, Джемми?

Она была права – и я знал это.

– Я вернусь гораздо раньше, – пообещал я, но мы оба представляли себе, каковы наши шансы.

Ее голос стал задумчивым.

– Лучше сразу утонуть, чем медленно задыхаться от недостатка воздуха.

– Ради Бога! – воскликнул я. – Ты останешься в этой проклятой пещере до тех пор, пока я не вернусь, ты слышишь меня? Ты останешься здесь – обещай мне!

– Я останусь, – сказала она мягко, а затем внезапно оказалась в моих объятиях. – Поцелуй меня, милый.

Ее губы прижались к моим, и я крепко обнял ее, не обращая внимания на эти чертовски неуклюжие и неромантичные гидрокостюмы, одетые на нас.

Наконец я легонько оттолкнул ее.

– Мы не можем терять время, – сказал я и нагнулся, пытаясь нащупать шланг. Мои пальцы наткнулись на что-то металлическое, со стуком упавшее на камень, и я сжал это в руке, а затем другой рукой нашел шланг. Я опустил маску и нетерпеливо сунул то, что держал в руке, под ремни акваланга. – Я вернусь, – пообещал я и соскользнул в воду, потянув за собой шланг.

Последнее, что я услышал, перед тем как скрыться под водой, был голос Кэти, одиноко звучавший в темной пещере:

– Я люблю тебя – люблю.

2

Шланг длиной около семидесяти футов тянул меня вниз, и я частично потерял высоту, пока добрался до якорного троса, но, схватившись за него рукой, сразу начал подтягивать шланг к себе. Почувствовав сопротивление, я остановился, а затем прикрепил шланг к тросу застежкой от одной из моих ласт. Я больше не нуждался в ластах, а шланг было необходимо закрепить, чтобы избавиться от его тяжести. Сделав это, я медленно поднялся до тридцатифутовой отметки, выпуская изо рта пузырьки воздуха, который освобождался из моих легких с уменьшением давления, и поддерживал свою скорость ниже скорости всплывающих пузырьков.

На тридцати футах я забрался в ремни на якорном тросе и присоединил воздушный шланг к впускному клапану на акваланге, после чего начал получать воздух из больших баллонов, расположенных на дне сенота, оставив маленькие баллоны аквалангов в качестве резерва. Затем я посмотрел на часы. Я должен был провести пятнадцать минут на тридцати футах, тридцать пять минут на двадцати футах и пятьдесят минут на десяти футах.

Декомпрессия долгое и утомительное занятие и в лучшие времена, а на этот раз та неопределенность, которая меня ждала на поверхности, делала мое положение совсем невыносимым. Остановка на глубине десять футов была самой ужасной, поскольку я знал, что меня легко увидит всякий, кто подойдет к краю сенота. Обстановка стала еще более нервозной, когда через десять минут пребывания на десятифутовом уровне у меня кончился воздух, и я был вынужден переключиться на резерв; в больших баллонах его оказалось меньше, чем я рассчитывал, что существенно урезало мой запас. И Кэтрин, очевидно, обходилась несколько расточительно с воздухом в своих баллонах, поскольку он весь вышел за пятнадцать минут до того, как закончилось мое время, после чего я быстро всплыл на поверхность.

Я вынырнул в стороне от плота, надеясь на то, что это неважно, и с удовольствием набрал в легкие нагретый на солнце воздух. Поднырнув под плот, я высунул в свободное пространство голову и напряженно прислушался. Ничего не было слышно за исключением шороха ветра, который значительно стих за то время, что я провел под водой. Я не слышал ни голосов, ни каких-либо звуков, связанных с человеческой деятельностью.

Через некоторое время я выплыл из-под плота и, с трудом на него взобравшись, скинул с себя акваланг. Что-то застучало по доскам плота, и перед тем как нагнуться и поднять то, что упало, я тревожно огляделся по сторонам, опасаясь оказаться застигнутым врасплох. Это был кусок золота из пещеры – статуэтка девушки майя, отлитая Виверо. Я сунул ее себе за пояс и, прислушавшись, снова не услышал ничего настораживающего.

Я подплыл к берегу, к грубому деревянному пирсу, сколоченному Рудетски, и поднялся по ступеням, выбитым в отвесной стене сенота. Наверху я застыл в глубоком изумлении. Лагерь был полностью разрушен – большинство домиков исчезло, от них остались только бетонные основания, и вся территория представляла из себя мешанину из сломанных ветвей и целых древесных стволов, принесенных сюда Бог знает откуда. И нигде не было видно ни одного человека.

Я посмотрел в сторону домика, в котором мы держали оборону, и обнаружил, что он обрушился под весом большого дерева, чьи корни несообразно смотрели в небо. Ломая ногами ветки, я начал прокладывать себе путь по направлению к домику, и когда оказался уже совсем рядом, из развалин, громко хлопая крыльями, вылетела ярко раскрашенная птица, на мгновение меня испугав.

Я обогнул развалины, а затем полез внутрь, осторожно перебираясь через ветки толщиной с мое тело. Где-то среди этих обломков находились запасные акваланги, которые были мне необходимы, чтобы поднять Кэтрин на поверхность.

И где-то среди этих обломков был Фаллон!

Я нашел два мачете, лежащие крест-накрест, так, словно кто-то положил их, собираясь исполнить танец с саблями, и взял одно, чтобы очистить от мелких ветвей то место, где ожидал найти Фаллона. После десяти минут работы я обнаружил руку и пальцы, сведенные смертельной судорогой, но еще несколько ударов открыли залитое кровью лицо Смита. Пробравшись чуть дальше вдоль линии стены, я сделал еще одну попытку, и на этот раз я его нашел.

Фаллона прижало к земле веткой дерева, и когда я потрогал его руку, то с изумлением обнаружил, что она еще теплая. Я быстро пощупал его запястье и ощутил слабую пульсацию. Фаллон был еще жив! Он не погиб от руки Гатта, устоял против старого врага человека и, что почти невероятно, остался живым, невзирая на неистовство стихии, обрушившей на домик целое дерево.

Я взмахнул мачете и приступил к работе по его освобождению, что оказалось не слишком сложной задачей, поскольку он лежал в углу между полом и стеной, и это спасло его при падении дерева. Вскоре я вытащил его на свободу, после чего устроил с максимальным комфортом в месте, защищенном от солнца. Когда я это сделал, он по-прежнему находился без сознания, но цвет его лица заметно улучшился, и на нем не было заметно никаких следов повреждений, за исключением черного синяка на лбу. Я подумал, что теперь он сможет прийти в себя без посторонней помощи, поэтому оставил его, чтобы заняться более важной работой.

Детали компрессора были спрятаны в яме возле домика и засыпаны сверху землей, но всю территорию покрывали сломанные ветки деревьев и прочие обломки, среди которых попадались целые стволы. Я на мгновение задумался над тем, откуда они здесь появились, и бросил взгляд на склон холма позади сенота. От открывшейся передо мной картины у меня перехватило дыхание. Цепь холмов была расчищена от растительности так, словно над ней поработала бригада Рудетски с бензопилами и огнеметами.

Это сделал ветер – сильный ветер, который налетел на деревья и вырвал их с корнем. Я повернулся и, снова взглянув на домик, увидел, что дерево, чьи корни торчали так необычно, устремившись в небо, вероятно, было брошено со склона холма и, пролетев над сенотом, упало вниз как гигантское копье. И вот почему вся территория лагеря, насколько я ее мог видеть, была завалена деревьями и усыпана листвой.

На склоне холма, очищенном от деревьев, обнажилась голая скала, до этого скрытая под тонким слоем почвы, и на самом верху – Храм Юм Чака, гордо вырисовывающийся на фоне неба, выглядел теперь точно так, каким его когда-то увидел Виверо. Я отступил назад, чтобы охватить взглядом всю цепь холмов и посмотреть на то, что скрывалось за развалинами домика, после чего мною овладел священный ужас.

Потому что я увидел знак Виверо, начертанный горящим золотом на склонах холмов. Я никогда не был религиозным человеком, но в этот момент мои ноги стали ватными, я опустился на колени, и слезы навернулись мне на глаза. Оказавшийся на моем месте скептик, разумеется, объяснил бы все простым капризом солнечного освещения, игрой света и тени, вспомнил бы о подобных явлениях в других частях света, где необычные природные формации из горных пород хорошо известны, но скептик не прошел через то, что я пережил в этот день.

Это могло быть игрой света и тени, но тем не менее казалось полностью реальным – настолько реальным, словно являлось делом рук искусного скульптора. Садящееся солнце, прерывисто сияющее сквозь рваные облака, отбрасывало огненно-желтый свет вдоль цепи холмов и освещало огромную фигуру Христа Распятого. На руках, распростертых вдоль всей гряды, был виден каждый напряженный мускул, а шляпки гвоздей в ладонях отбрасывали глубокие тени. Широкая грудь сменялась впалым животом у подножия холма, и в боку, точно под ребрами, зияла глубокая рана, которую скептик счел бы за простую пещеру. Вся структура ребер была видна так же четко, как на рисунке из анатомического атласа, и создавалось впечатление, что эта могучая грудь раздалась для глубокого вдоха.

Но основное внимание к себе привлекало лицо. Огромная голова, склонившись на бок, покоилась на плече, и острые пики скал формировали терновый венец, четко вырисовывающийся на фоне темнеющего неба. Грубые мазки теней, опускающихся от носа до уголков рта, придавали лицу выражение глубокого страдания; полуприкрытые глаза смотрели на Кинтана Роо; и губы, казалось, были готовы раздвинуться, чтобы каменный голос произнес: "Или, Или! лама савахфани?"[11]11
  «Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?» (др.-евр.)


[Закрыть]

Я обнаружил, что руки мои трясутся, и теперь мне было легко представить, какое впечатление произвело это чудо на Виверо, человека взращенного в традициях веры более простой, но и более глубокой, чем наша. Неудивительно, что он хотел, чтобы его сыновья покорили город Уашуанок; неудивительно, что он сохранил все в секрете и снабдил свое письмо золотой приманкой. Если бы этот феномен был обнаружен во времена Виверо, то он несомненно стал бы одним из чудес христианского мира, и открывших его даже могли причислить к лику святых.

Вероятно, этот эффект проявлялся не каждый день и, наверное, зависел от определенного положения солнца и, возможно, даже от времени года. Майя, воспитанные на других изобразительных традициях и не имеющие представления о христианстве, могли даже не понять, что это такое. Но Виверо, несомненно, понял.

Находясь в каком-то трансе, я стоял на коленях посередине разрушенного лагеря и смотрел на великое чудо, столько веков скрывавшееся под покровом деревьев. На солнце набежало облако, и огромное лицо утратило свое выражение мягкой скорби, исказившись в мучительной агонии. Внезапно я почувствовал приступ сильного страха и закрыл глаза.

Поблизости раздался треск веток.

– Давай, возноси свои молитвы, Уил; ты занялся нужным делом, – произнес скрипучий голос.

Я открыл глаза и повернул голову. Рядом со мной стоял Гатт с револьвером в руке. Он выглядел так, словно все эти деревья упали ему на голову. От аккуратной утренней элегантности не осталось и следа, он потерял свой пиджак, рубашка была порвана и висела на нем клочьями, открывая волосатую грудь, покрытую кровавыми ссадинами. У брюк появились дыры на коленях, и пока он обходил вокруг меня, я заметил, что у него появилась легкая хромота и на одной ноге нет ботинка. Но все равно, он находился в лучшей форме, чем я, – у него было оружие!

Он потер рукой свою потную щеку, запачкав ее грязью, и поднял другую руку, в которой держал револьвер.

– Просто оставайся там, где стоишь, – на коленях. – Он прошел немного дальше и остановился прямо передо мной.

– Видел то, что у тебя за спиной? – спросил я тихо.

– Да, я видел это, – ответил он равнодушно. – Эффектное зрелище, не так ли? Лучше, чем гора Ричмор. – Он усмехнулся. – Думаешь, это тебе как-то поможет, Уил?

Я ничего не сказал, а просто посмотрел ему в глаза. Мачете лежало сбоку от меня, и я мог до него дотянуться, если бы немного нагнулся. Но вряд ли Гатт позволит мне зайти так далеко.

– Так, значит, ты молишься, малыш? Что ж, у тебя есть право. – Культурный налет из его речи исчез вместе с элегантностью одежды; он вернулся к своему примитивному началу. – Ты имеешь на это полное право, потому что я собираюсь убить тебя. Ты хочешь помолиться еще? Давай, начинай – пользуйся моей добротой.

Я по-прежнему не раскрывал рта, и он рассмеялся.

– Откусил себе язык? Тебе нечего сказать Джеку Гатту? Ты был весьма нахален этим утром, Уил. Теперь я скажу тебе кое-что. У тебя будет достаточно времени для того, чтобы помолиться, потому что ты не умрешь быстро и легко. Я собираюсь всадить горячую пулю прямо в твои кишки, и тебе понадобится очень много времени для того, чтобы присоединиться к тому парню. – Он ткнул пальцем через плечо. – Ты знаешь, кого я имею в виду – Святого Иисуса на небе.

В его глазах появился маниакальный блеск, а правая щека конвульсивно задергалась от нервного тика. Он уже не мог рассуждать здраво и находился вне досягаемости каких-либо доводов. Исчезла идея насчет того, чтобы заставить меня достать сокровища, – он хотел только мести, утешительной награды, способной подсластить горькую пилюлю.

Я смотрел на зажатый в его руке револьвер и не мог увидеть в нем кончиков пуль. То, чего я не знал про огнестрельное оружие, могло составить целую библиотеку, но у того револьвера, которым мне пришлось пользоваться, при нажатии на курок барабан поворачивался, чтобы патрон попал под боек, и перед выстрелом этот патрон был виден спереди. Я не видел ни одного патрона в револьвере Гатта.

– Ты доставил мне массу неприятностей, – сказал Гатт. – Больше неприятностей, чем любой человек из всех, кого я когда-либо знал. – Он хрипло рассмеялся. – Улавливаешь? Я использовал здесь прошедшее время, потому что никто из тех парней, кто причинял мне неприятности, не остался в живых. И ты не будешь исключением. – Он расслабился, наслаждаясь игрой в кошки-мышки.

Мое же состояние никак нельзя было назвать расслабленным. Я собирался поставить свою жизнь на то, что не бывает двух разных типов револьверов. Я медленно нагнулся и сжал пальцы на рукоятке мачете. Гатт напрягся и вскинул пистолет.

– О, нет, – сказал он. – Брось его!

Я этого не сделал. Наоборот, я сжал мачете покрепче и начал подниматься на ноги.

– Хорошо, приятель! – воскликнул Гатт. – Вот пришел твой конец! – Он нажал на курок, и боек, сухо щелкнув, ударил в пустое гнездо. Он с изумлением посмотрел на свой револьвер, а затем, увидев, что я приближаюсь к нему с поднятым мачете, быстро попятился назад, повернулся и бросился бежать.

Он начал перебираться через ствол дерева и запутался в ветках. Я взмахнул над ним мачете, и на землю посыпался град листьев и тонких прутиков. Гатт вскрикнул от страха и вырвался на свободу, после чего попытался покинуть открытое пространство и добраться до леса, но я обежал дерево и отогнал его назад, направив в сторону сенота.

По-прежнему сжимая в руке бесполезный пистолет, он его поднял и попытался выстрелить снова, заставив меня еще раз испытать неприятное ощущение, но револьвер безвредно щелкнул. Я продолжал теснить его назад, и он осторожно отступал, не осмеливаясь поднять на меня глаза, пока не ступил на бетонное основание домика.

Должен сказать, что действовал он быстро. Внезапным резким движением Гатт бросил в меня револьвер, и я невольно пригнулся, а когда выпрямился снова, то его рука уже сжимала мачете, которое он подобрал на полу домика. Он расправил плечи, по-видимому, снова почувствовав себя уверенно, взявшись за рукоятку широколезвенного холодного оружия. Его губы разжались и растянулись в улыбке, но во внимательных глазах не было юмора.

Я автоматически принял сабельную стойку – классическую позицию "к бою". И словно откуда-то издалека до меня долетел призрачный голос тренера: "Используй пальцы при ударе, Уил!" Я взмахнул мачете. Это совсем не легкая спортивная сабля, которой можно фехтовать при помощи пальцев, как меня учил венгерский мастер; его скорее можно было сравнить с абордажным тесаком.

Гатт бросился вперед и нанес удар, который я с лязгом парировал отработанным движением, а затем отпрыгнул на шесть футов назад, чувствуя, как по груди под резиновым костюмом катится пот. Я использовал неправильный прием, забыв о том, что у мачете нет гарды, защищающей руку. Гатт использовал боковой рубящий удар, который я парировал в секунде, поймав его лезвие на свое. Если бы я не отпрыгнул назад, то лезвие его мачете, скользнув вверх, могло отрубить мне руку, чего никогда не случается с саблей.

Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 | Следующая

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.


  • 0 Оценок: 0
Популярные книги за неделю

Рекомендации