Читать книгу "Долг: первые 5000 лет истории"

Бирки использовались не только для кредитов, но и вообще для любых контрактов – именно поэтому первые контракты, записанные на бумаге, тоже разрезались надвое и каждая сторона забирала себе половину [604]604
  Подобные вещи происходили и в Англии, где первые контракты тоже разрывались напополам в подражание биркам: эта практика породила словосочетание «законтрактованный работник» (indentured servant), поскольку именно таким образом заключались контракты с работниками; слово происходит от зазубрин (indentations), или меток на бирке, использовавшихся в качестве контракта (Blackstone 1827 I: 218).


[Закрыть]. Бумажные контракты позволили превратить половину кредитора в долговую расписку – а значит, ее можно было передавать другим людям. Например, к 806 году, как раз когда буддизм в Китае достиг апогея, купцы, вывозившие чай с юга страны, и чиновники, перевозившие налоговые платежи в столицу, прекрасно отдавали себе отчет в том, как опасно было возить металл на далекие расстояния, и потому стали оставлять свои деньги у банкиров в столице и разработали систему простых векселей, получивших название «летучих денег». Они, как и бирки, тоже делились надвое и могли обмениваться на наличные в провинциальных филиалах банкиров. Вскоре векселя стали переходить из рук в руки и выполнять роль денег. Поначалу правительство попыталось запретить их использование, но год или два спустя – и это стало обычной моделью поведения в Китае – осознало, что не может их упразднить, и сменило тактику, организовав ведомство, наделенное правом выпускать такие векселя [605]605
  L. Yang 1971: 52; Peng 1994: 329–331. Пен проницательно замечает, что «этот метод сопоставления бирок для получения наличности был одним из следствий процесса, при помощи которого занимались деньги, за тем лишь исключением, что выплата кредита превратилась из движения во времени в движение в пространстве» (Peng 1994: 330).


[Закрыть].

В начале эпохи династии Сун (960–1279) банковские филиалы на местах производили такие операции по всему Китаю, принимая наличность и монеты на хранение и позволяя вкладчикам использовать свои квитанции в качестве простых векселей, а также обменивать на правительственные свидетельства об уплате налогов на соль и чай. Многие из этих векселей фактически стали выполнять функцию денег [606]606
  Их называли лавками для вкладов, а Л. Ян (Yang 1971: 78–80) называет их протобанками. Пен (Peng 1994: 323–327) отмечает, что нечто в таком роде уже существовало, по крайней мере для купцов и путешественников, в эпоху династии Тан, однако правительство строго следило за тем, чтобы банкиры не инвестировали деньги повторно.


[Закрыть]. Правительство, как обычно, сначала решило запретить эту практику, затем попыталось установить над ней контроль (предоставив монополию шестнадцати крупнейшим купцам) и, наконец, ввело собственную монополию, учредив в 1023 году Ведомство средств обращения. Вскоре в различных городах действовали фабрики, использовавшие печатный пресс, изобретенный незадолго до того; на них работали тысячи рабочих, выпускавших миллионы банкнот [607]607
  Впервые эта практика получила распространение в Сычуане, где существовала особая форма наличных денег: они изготавливались не из бронзы, а из железа и потому были намного менее удобными.


[Закрыть].

Изначально бумажные деньги должны были находиться в обращении ограниченный период времени (срок действия банкнот истекал через два, затем через три, затем через семь лет) и обменивались на металл. С течением времени, особенно когда династия Сун оказалась под сильным военным давлением, соблазн печатать деньги с небольшим обеспечением или вообще без такового становился всё сильнее – более того, китайское правительство далеко не всегда было готово принимать собственные бумажные деньги в качестве уплаты налогов. Если учесть, что за пределами Китая эти банкноты ничего не стоили, то удивительно, как эта система вообще работала. Конечно, инфляция была постоянной проблемой и деньги приходилось изымать и выпускать заново. Время от времени вся система обрушивалась, но тогда люди находили другие способы решения проблемы: «…выпускавшиеся в частном порядке чайные чеки, чеки за лапшу, бамбуковые бирки, винные бирки и т. д.» [608]608
  Peng 1994: 508, так же 515, 833. Всё это очень похоже на символические деньги, которые имели хождение в Европе в Средние века.


[Закрыть]. Тем не менее монголы, правившие Китаем с 1271 по 1368 год, предпочли сохранить эту систему, от которой окончательно отказались лишь в XVII веке.

Это важно отметить, потому что китайский эксперимент с бумажными деньгами обычно считают неудачным, а для сторонников металлической теории денег он служит доказательством того, что «фиатные деньги», обеспеченные только силой государства, рано или поздно обречены на провал [609]609
  Крупнейший ученый, придерживающийся этого мнения, – фон Глан (von Glahn 1994), хотя Пен (Peng 1994) придерживается схожей точки зрения); оно, судя по всему, преобладает среди экономистов и в других кругах.


[Закрыть]. Это тем более странно, что динамичнее всего китайская экономика развивалась именно в те столетия, когда бумажные деньги находились в обращении. Конечно, если правительству Соединенных Штатов придется отказаться от банкнот Федеральной резервной системы в 2400 году, никто не станет утверждать, что бумажные деньги в принципе не работают. Тем не менее я здесь хочу прежде всего подчеркнуть, что широко распространенные термины вроде «фиатных денег» обманчивы. Почти все новые формы бумажных денег изначально вовсе не создавались правительствами; последние лишь признавали и расширяли использование кредитных инструментов, рождавшихся из повседневных экономических операций. Если в Средние века бумажные деньги применялись только в Китае, то так было во многом потому, что только в Китае было достаточно сильное правительство, которое настолько подозрительно относилось к купечеству, что было готово взять подобные операции на себя.

Ближний Запад
Ислам (капитал как кредит)

Цены зависят от воли Аллаха; это он их поднимает и снижает.

Приписывается пророку Мухаммеду

Выгода каждого партнера должна быть пропорциональна его доле в предприятии.

Норма исламского права

На протяжении большей части Средних веков экономическим центром мировой экономики и источником самых важных финансовых инноваций был не Китай и не Индия, а Запад, под которым с точки зрения остального мира понимался мир ислама. В течение почти всего этого периода христианство, получившее распространение в клонившейся к упадку Византийской империи и в невнятных полудиких европейских княжествах, особого значения не имело.

Поскольку люди, живущие в Западной Европе, давно привыкли считать ислам воплощением «Востока», легко забыть о том, что с точки зрения любой другой великой религиозной традиции разница между христианством и исламом ничтожна. Достаточно лишь взять книгу, посвященную, допустим, средневековой исламской философии, чтобы обнаружить, что споры, которые вели между собой багдадские последователи Аристотеля, неопифагорейцы из Басры или персидские неоплатоники, по сути, преследовали всё ту же цель – вписать религиозную традицию откровения, берущую начало от Авраама и Моисея, в категории греческой философии и в более широкий контекст купеческого капитализма, универсальной миссионерской религии, научного рационализма, поэтического воспевания романтической любви и периодических волн восхищения мистической мудростью Востока.

С точки зрения мировой истории намного разумнее рассматривать иудаизм, христианство и ислам как три разных проявления одной великой западной интеллектуальной традиции, центром которой на протяжении большей части истории были Месопотамия и Левант и которая постепенно распространилась в Европу до Греции и в Африку до Египта и далее на Запад, вдоль Средиземного моря, и вниз по Нилу. В экономическом плане бо́льшая часть Европы вплоть до раннего Средневековья пребывала в том же положении, что и основная часть Африки: обе они были в лучшем случае вовлечены в более крупную мировую экономику, куда поставляли рабов, сырье и различные экзотические товары (янтарь, слоновьи бивни…) и откуда импортировали промышленные товары (китайские шелка и фарфор, индийские ткани, арабскую сталь). Чтобы дать представление о сравнительном развитии экономики (пусть даже примеры не всегда относятся к одной эпохе), я приведу эту таблицу [610]610
  Таблица взята из: MacDonald 2003: 65.


[Закрыть].

Более того, на протяжении большей части Средних веков ислам не только был центром тяжести Западной цивилизации; он еще и вел постоянную экспансию, прокладывая себе дорогу в Индию, расширяясь в Африке и Европе, отправляя миссионеров и обращая в свою веру людей по всему Индийскому океану.

Отношение ислама к праву, правительству и экономическим вопросам было ровно противоположным тому, которое преобладало в Китае. Последователи Конфуция с подозрением относились к правлению на основе подробных сборников права, предпочитая полагаться на врожденное чувство справедливости образованного мужа, который по совместительству также был правительственным чиновником. Средневековый ислам, напротив, проявлял большой интерес к праву, которое считалось религиозным институтом, происходящим от Пророка, однако чаще всего рассматривал правительство как злосчастную необходимость, как институт, которого по-настоящему благочестивый человек должен избегать [611]611
  Когда речь заходила о правлении легистов при всеми ненавидимой Первой династии, очень часто приводилась история о том, как они отлили большие котлы из латуни, на которых были записаны все законы, а потом использовали их для того, чтобы варить преступников живьем.


[Закрыть].

Отчасти это было обусловлено специфической природой исламской власти. Арабские военачальники, которые после смерти Мухаммеда в 632 году завоевали Сасанидскую империю и создали Аббасидский халифат, продолжали считать себя людьми пустыни и никогда до конца не ощущали себя частью городской цивилизации, оказавшейся в их власти. На преодоление этого дискомфорта обеим сторонам понадобилось много времени. Прошли века, прежде чем основное население обратилось в религию завоевателей, но даже после этого оно не отождествляло себя в полной мере со своими правителями. Правительство рассматривалось как военная сила – возможно, необходимая для защиты веры, но совершенно чуждая обществу.

Это объяснялось еще и специфическим союзом между купцами и простым народом, который сложился против властей. После неудачной попытки халифа аль-Мамуна установить теократию в 832 году правительство перестало вмешиваться в религиозные вопросы. Различные школы исламского права могли свободно создавать свои образовательные учреждения и придерживаться собственной системы религиозного правосудия. В эти же годы именно улемы, ученые-правоведы, сыграли главную роль в обращении в ислам основного населения империи, проживавшего в Месопотамии, Сирии, Египте и Северной Африке [612]612
  О процессе обращения см. Bulliet 1979 (также Lapidus 2003: 141–146). Буллит также подчеркивает (там же: 129), что главным следствием массового обращения в ислам стало внешнее оправдание власти как силы, защищавшей и распространявшей веру, однако на поверку оно оказалось неискренним. Массовой поддержкой халифы и политические лидеры пользовались лишь в отдельные периоды вроде Крестовых походов или во время реконкисты в Испании, когда исламу приходилось обороняться, как это происходит в современном исламском мире по схожим причинам.


[Закрыть]. Однако, как и старейшины, курировавшие цехи, гражданские объединения, торговые и религиозные братства, они сделали всё для того, чтобы держаться подальше от правительства с его армией и показухой [613]613
  «Бо́льшую часть времени низшие слои платили подушные налоги и заботились о себе. Точно так же правительство получало налоги и обеспечивало определенную безопасность, но в остальном занималось делами, которые волновали его самого: внешние войны, покровительство наукам и искусствам, показная роскошная жизнь» (Pearson 1982: 54).


[Закрыть]. Лучшие государи те, что посещают религиозных учителей, гласила одна пословица, худшие религиозные учителя те, что пускают к себе государей» [614]614
  Пословица приписывается самому пророку и появляется в «Китаб аль-Ильм» аль-Газали. За ней следует длинная череда подобных утверждений: «Саид бин Мусайиб сказал: „Когда вы видите, что богослов посещает государя, избегайте его, ибо он вор“. Аль-Аузаи сказал: „Для Аллаха нет ничего отвратительнее, чем богослов, посещающий чиновника“» и т. д. Такое отношение не исчезло. Подавляющее большинство иранских аятолл, например, возражают против идеи исламского государства на том основании, что оно неизбежно извратит религию.


[Закрыть]. Средневековая турецкая история отражает это еще ярче:

Однажды шах велел Насреддину явиться ко двору.

– Скажи мне, – сказал шах, – ты, мистик, философ, человек необычайно проницательный. Меня заинтересовала проблема стоимости. Это интересный философский вопрос. Как определить истинную цену человека или предмета? Возьмем для примера меня. Если бы я попросил тебя оценить мою стоимость, что бы ты сказал?

– О, – ответил Насреддин, – я бы сказал, около двухсот динаров.

Шах был ошарашен:

– Что?! Но ведь двести динаров стоит только пояс, который я ношу!

– Я знаю, – сказал Насреддин. – На самом деле стоимость пояса я учел.

Это различие имело серьезные экономические последствия. Оно означало, что халифат и позднейшие мусульманские империи во многих отношениях могли действовать так же, как старые империи Осевого времени, то есть создавать профессиональные армии, вести завоевательные войны, захватывать рабов, переплавлять добычу и раздавать ее в виде монет солдатам и чиновникам, требовать, чтобы эти монеты им возвращали в виде налогов, – но вместе с тем всё это не оказывало того же влияния на жизнь обычных людей.

В ходе завоевательных войн, например, во дворцах, храмах и монастырях было награблено огромное количество золота и серебра, что позволило халифату чеканить золотые динары и серебряные дирхемы высокой пробы, то есть практически не фидуциарные: стоимость каждой монеты почти точно соответствовала весу содержавшегося в ней драгоценного металла [615]615
  Lombard 1947; Grierson 1960. Часто это называют мудрым отказом от «порчи» монеты, однако это можно воспринимать и в том смысле, что подпись халифа не придавала монете никакой добавочной стоимости. Эксперимент с бумажными деньгами в китайском стиле, проведенный в Басре в 1294 году, провалился, поскольку никто не хотел принимать деньги, обеспеченные лишь верой в государство (Ashtor 1976: 257).


[Закрыть]. В результате халифы могли очень хорошо платить своим войскам. Жалованье солдата халифской армии было почти в четыре раза выше, чем у римского легионера [616]616
  MacDonald 2003: 64. Со временем продолжать выплачивать такие суммы стало невозможно, и мусульманские империи перешли на более традиционную средневековую систему «икта», в рамках которой солдатам жаловали налоговые поступления с определенных территорий.


[Закрыть]. Если здесь и можно говорить о «военно-монетно-рабском» комплексе, то существовал он в виде своего рода пузыря. Завоевательные войны и торговля с Европой и Африкой обеспечили постоянный приток рабов, однако, в отличие от Древнего мира, лишь немногих из них отправляли работать на поля или в мастерские. Большинство были украшением домов богачей и – с течением времени всё больше – служили солдатами. В эпоху династии Аббасидов (750–1258) империя в военном отношении стала полагаться почти исключительно на мамелюков, вымуштрованных рабов, которых захватывали или покупали в тюркских степях. Политики использования рабов в качестве солдат придерживались все последующие исламские государства, в том числе Моголы, а своей кульминации она достигла в государстве мамелюков в Египте в XIII веке; однако в истории такая практика не имела прецедентов [617]617
  И позже рабов тоже не использовали в качестве солдат, за исключением временных и экстраординарных случаев (например, маньчжуры или на о. Барбадос).


[Закрыть]. Чаще всего по очевидным причинам рабы – это последние люди, которых подпускают к оружию. Здесь это было нормой. Но как ни странно, в этом был свой смысл: если рабы по определению были людьми, ожесточенными против общества, то это было логическим следствием стены, созданной между обществом и средневековым исламским государством [618]618
  Примечательно, что (1) «инквизиция» 832 года, то есть неудавшаяся попытка Аббасидов установить контроль над улемами, (2) самое массовое обращение подданных халифа в ислам, пришедшееся на 825–850 годы, и (3) окончательное принятие тюркских солдат-рабов в аббасидские армии, которое часто датируют 838 годом, относятся более или менее к одному и тому же времени.


[Закрыть].

Богословы сделали всё для того, чтобы эту стену сохранить. Одна из причин, по которым рабов превращали в солдат, заключалась в том, что богословы пытались отвадить верующих от службы в армии (поскольку это могло заставить их сражаться с единоверцами). Созданная ими правовая система практически исключала вероятность того, что мусульманские – или, если уж на то пошло, христианские и иудейские – подданные халифа могли попасть в рабство. Судя по всему, в этом аль-Вахид был прав. Исламское право искоренило все наиболее значимые злоупотребления обществ Осевого времени. Все формы обращения в рабство: похищение, судебный приговор, долги, продажа детей и даже самого себя – были запрещены или объявлялись юридически недействительными [619]619
  Elwahed 1931: 111–135. Как он пишет (там же: 127), «неотчуждаемость свободы – это один из основных и неоспоримых принципов ислама». Отцы не имеют право продавать своих детей, а частные лица не имеют права продавать себя – или, по крайней мере, если они всё же это делают, ни один суд не признает претензии со стороны собственника. Замечу, что это полная противоположность принципам «естественного права», которое позже получило развитие в Европе.


[Закрыть]. То же касалось всех прочих форм долговой кабалы, которые грозили бедным ближневосточным крестьянам и их семьям с самого начала письменной истории. Наконец, ислам строго запрещал ростовщичество, под которым понималось любое соглашение об одалживании под любым предлогом денег или товаров под процент [620]620
  Здесь есть известное противоречие: некоторые ученые, в том числе современные мусульманские, выступающие против исламского экономического движения, утверждают, что «риба», которая, бесспорно, осуждается в Коране, изначально относилась не к «проценту» в целом, а к доисламской арабской практике наказывать за просрочку платежа, удваивая сумму долга, и что неверно понимать под ней безоговорочное осуждение процента (например, Rahman 1964; Kuran 1995). Я не могу судить, но если это так, то это может означать, что запрет на ростовщичество на самом деле появился в Ираке как часть процесса создания местной вариации ислама, – это лишь подтверждает мои основные доводы.


[Закрыть].

В определенном смысле создание исламских судов можно рассматривать как окончательный триумф патриархального бунта, который начался за много тысяч лет до того; триумф этики пустынь или степей, реальной или воображаемой, несмотря на то что верующие прилагали все усилия, чтобы тяжеловооруженные потомки кочевников не покидали пределы своих лагерей и дворцов. Это стало возможным благодаря глубоким изменениям в союзах между классами. В великих городских цивилизациях Ближнего Востока всегда господствовал фактический союз между чиновниками и купцами, которые держали остальное население либо в долговой кабале, либо в постоянном страхе в нее попасть. Обратившись в ислам, купцы, которых обычные крестьяне и городская беднота считали главными злодеями, перешли в другой лагерь, отказались от своих наиболее одиозных приемов и стали лидерами общества, противопоставлявшего себя государству.

Это стало возможным потому, что ислам с самого начала относился к торговле положительно. Мухаммед сам начал свою взрослую жизнь с занятия торговлей, и ни один исламский мыслитель никогда не считал честное стремление к выгоде безнравственным по своей природе или враждебным вере. Да и запрет ростовщичества, который, как правило, строго исполнялся, даже в случае торговых ссуд ни в коей мере не препятствовал росту торговли и сложных кредитных инструментов [621]621
  Наиболее подробные сведения, имеющиеся в нашем распоряжении, относятся к общине еврейских купцов в Генизе, в Египте XII века. Они придерживались запрета на взимание процента в сделках друг с другом. Единственная сфера, применительно к которой процент нередко упоминается, связана с регулярным применением насилия: речь идет о сделках с царями, визирями и чиновниками, часто занимавшими большие суммы денег под процент – особенно, хотя и не исключительно у еврейских и христианских банкиров – для оплаты своих войск. Соглашаться выдавать такие незаконные ссуды было опасным делом, но еще опаснее было от них отказываться (примеры из истории Аббасидов см. в: Ray 1997: 68–70, в основном они заимствованы из: Fischel 1937).


[Закрыть]. Напротив, и то и другое переживали бурный расцвет в первые века существования халифата.

Извлечение выгоды было возможным потому, что исламские юристы допускали некоторые виды оплаты услуг (например, товары, покупавшиеся в кредит, стоили немного дороже тех, что приобретались за наличные), которые давали банкирам и торговцам стимул для того, чтобы предлагать кредитные услуги [622]622
  Существовало также множество юридических лазеек (их называли «хийял»), к которым мог прибегнуть тот, кто непременно хотел получить процент: например, можно было купить дом должника за сумму, равную ссуде, и взимать с него арендную плату, давая ему возможность выкупить дом за те же деньги; можно было получить у должника согласие на покупку у него определенного товара со скидкой, который затем перепродавался ему же, и т. д. Некоторые школы исламского права строго запрещали такие приемы; другие просто их не одобряли. Раньше считалось, что такие методы широко применялись, поскольку большинство историков экономики полагали, что процент – необходимый элемент кредита, однако, согласно недавним исследованиям, нет оснований утверждать, что они встречались так уж часто (старую точку зрения см. в: Khan 1929, новую в: Ray 1997: 58–59).


[Закрыть]. Однако этих стимулов было недостаточно, чтобы полностью сосредоточиться на банковских операциях: почти каждый крупный купец сочетал их с целым рядом других видов получения прибыли. Как следствие, кредитные инструменты вскоре стали настолько важной частью торговли, что почти всякий солидный торговец держал свое состояние во вкладах и совершал повседневные сделки не при помощи монет, а при помощи чернильницы и бумаги. Простые векселя назывались «сакк», то есть чеками, или «рука», то есть билетами. Цена чеков могла варьироваться. Один немецкий историк, изучивший множество старых арабских литературных источников, рассказывает, что:

Около 900 года богатый человек заплатил поэту чеком, но банкир отказался его оплачивать, из-за чего расстроенный поэт сочинил стихи в том духе, что таким способом он и сам с радостью заплатил бы и миллион. Покровитель того же поэта и певца (936) во время выступления выписал чек на его имя на сумму пятьсот динаров. Выплачивая эти деньги, банкир дал поэту понять, что обычно с каждого динара взимается комиссия в размере одного дирхема, то есть около десяти процентов. Но если поэт проведет с ним день и вечер, то комиссии он взимать не станет…

К 1000 году банкир стал в Басре незаменимым человеком: у каждого торговца был свой банковский счет и на базаре он расплачивался исключительно чеками своего банка… [623]623
  Mez 1922: 448, цит. по: Labib 1969: 89. Отметим, что Басра, где на рынке все платили чеками, также была городом, в котором столетие спустя попытки монголов ввести бумажные деньги, выпускавшиеся правительством, столкнулись с ожесточенным сопротивлением. Кстати, от слова «сакк» происходит английское слово «чек» (check). Истоки самого слова «сакк» оспариваются: Эштор (Ashtor 1972: 555) полагает, что у него византийское происхождение, Чоски (Chosky 1988) – что персидское.


[Закрыть]

Чеки могли подписываться повторно и передаваться, а аккредитивы могли путешествовать по всему Индийскому океану или по Сахаре [624]624
  Гойтейн (Goitein 1966, 1967, 1973) дает подробный обзор финансовых приемов еврейских купцов в Египте XII века. Почти каждая сделка так или иначе опиралась на кредит. Чеки, даже внешне очень похожие на те, что используются сегодня, имели широкое хождение – хотя запечатанные кошельки с металлическими монетами в повседневных сделках использовались еще чаще.


[Закрыть]. Если они не превращались в бумажные деньги, то лишь потому, что обращались совершенно независимо от государства (например, ими нельзя было уплачивать налоги), а их стоимость полностью основывалась на доверии и репутации [625]625
  Хотя правительство явно иногда платило зарплаты чеками (Tag El-Din 2007: 69). Я, безусловно, преуменьшаю роль правительства во всем этом: например, оно предпринимало попытки создать центральный банк; кроме того, обычно считалось очевидным, что правительство должно устанавливать стандарты и регулировать торговлю. Однако, по-видимому, на практике это происходило редко.


[Закрыть]. Обращение в исламские суды было, как правило, добровольным или же осуществлялось при посредничестве купеческих гильдий и гражданских объединений. В таких условиях стихи, в которых знаменитый поэт высмеивал выписанный вами чек, могли привести вас к настоящей катастрофе.

Что касается финансов, то здесь основной формой были не капиталовложения под проценты, а товарищество, в рамках которого (зачастую) одна сторона предоставляла капитал, а другая осуществляла предприятие. Вместо фиксированного дохода инвестор получал долю в прибыли. Даже трудовые соглашения часто заключались на основе раздела прибыли [626]626
  Udovitch 1970: 71–74.


[Закрыть]. В таких делах репутация имела ключевое значение – в раннем торговом праве велись оживленные споры о том, можно ли считать репутацию формой капитала наряду с землей, трудом, деньгами и другими ресурсами. Иногда купцы образовывали товарищества, в основе которых лежал не капитал, а лишь их добрые имена. Это называлось «товариществом хорошей репутации». Как объяснял один правовед:

Что касается кредитного товарищества, то его также называют «товариществом без гроша денег» (шарика аль-мафалис). Оно возникает, когда два человека образуют товарищество без капитала, чтобы покупать в кредит и затем продавать. Оно обозначается как товарищество хорошей репутации, потому что их капитал состоит из их статуса и доброго имени; ведь кредит предоставляется только тем, кто пользуется хорошей репутацией [627]627
  Сарахши в: Udovitch 1975: 11, где также дается хорошее обсуждение связанных с этим вопросов. Хороший обзор представлен и в: Ray 1997: 59–60.


[Закрыть].

Некоторые правоведы не соглашались с тем, что такой договор можно считать юридически обязывающим, поскольку он не основывался на изначальном вложении материального капитала; другие считали его законным, при условии что партнеры поровну делили прибыли – ведь исчислить репутацию невозможно. Здесь обращает на себя внимание негласное признание того, что в кредитной экономике, действующей без государственных механизмов принуждения (без полиции, задерживающей тех, кто мошенничает, и без приставов, накладывающих арест на собственность должника), значительная часть стоимости простого векселя заключалась в добром имени человека, его подписавшего. Как отмечал Пьер Бурдье, описывая схожую экономику доверия в современном Алжире, честь можно превратить в деньги, но почти невозможно обратить деньги в честь [628]628
  Это наверняка будет интересно исследователям творчества Пьера Бурдье, который, изучая общества кабилов в Алжире, пришел к знаменитому выводу о том, что честь мужчины в таком обществе – это вид «символического капитала», схожего с капиталом экономическим, но намного более важного, поскольку честь можно превратить в деньги, но не наоборот (Bourdieu 1977, 1990). Разумеется, текст выше говорит не совсем это, но остается гадать, было это наблюдением самого Бурдье или же, скорее, отражало здравый смысл его информаторов.


[Закрыть].

Эти сети доверия, в свою очередь, во многом обеспечили распространение ислама вдоль караванных путей, пролегавших по Центральной Азии и Сахаре, и особенно на берегах Индийского океана, главного торгового центра средневекового мира. В Средние века Индийский океан фактически превратился в мусульманское озеро. Мусульманские торговцы сыграли ключевую роль в утверждении принципа, в соответствии с которым цари и их армии должны решать свои споры на суше; моря были зоной мирной торговли. В то же время ислам приобрел точки опоры в торговых центрах от Адена до Молуккских островов, потому что исламские суды прекрасно подходили для выполнения тех функций, которые делали эти порты столь привлекательными: они позволяли заключать контракты, взыскивать долги, создавать банковские учреждения, способные погашать или передавать аккредитивы [629]629
  Здесь я следую изложению Чаудхури (Chaudhuri 1985: 197). Ударной силой распространения ислама были суфийские братства и правоведы; многие купцы выступали в одной из этих ролей или в обеих сразу. Научная литература по этому вопросу необычайно богата. См., например: Chaudhuri 1985, 1990; Risso 1995; Subrahmanyam 1996; Barendtse 2002; Beaujard 2005.


[Закрыть]. Это обеспечивало невероятный уровень доверия между купцами в порту Малакка на Малайском полуострове, служившем воротами к островам пряностей в Индонезии. В городе были суахильский, арабский, египетский, эфиопский и армянский кварталы, а также кварталы купцов из различных регионов Индии, Китая и Юго-Восточной Азии. Вместе с тем говорили, что малаккские купцы чурались контрактов, обеспеченных правовой санкцией, предпочитая заключать сделки «рукопожатием и возведением глаз к небу» [630]630
  В: Goody 1996: 91.


[Закрыть].

В исламском обществе купец стал не только уважаемым человеком, но и образцом для подражания: как и воин, он был человеком чести, готовым к разным приключениям, но, в отличие от воина, вреда никому не причинявшим. Французский историк Морис Ломбар дает поразительное, хотя и несколько идеализированное его описание: «В своем великолепном городском доме, полном рабов и приживальщиков, купец окружен коллекциями книг, сувенирами и редкими украшениями»; здесь он, поднаторевший в искусстве двойной бухгалтерии с ее тайными кодами и шифрами, ведет свои счетные книги и переписку, выписывает аккредитивы, дает милостыню беднякам, жертвует деньги на молельные места и, возможно, посвящает себя написанию стихов; свой кредит доверия он всегда может обратить в капитал, призвав на помощь семью и партнеров [631]631
  M. Lombard 2003: 177–79.


[Закрыть]. Образ, составленный Ломбаром, отчасти основан на знаменитом описании Синдбада из «Тысячи и одной ночи», который в юности совершал опасные торговые путешествия в далекие земли, а затем, сказочно разбогатев, удалился от дел и остаток дней провел среди садов, наслаждаясь танцами девушек и рассказывая о своих приключениях. Вот каким его увидел скромный носильщик (которого тоже звали Синдбад), когда слуга впервые вызвал его в дом знаменитого купца:

Он сложил свою ношу у привратника при входе в дом и вошел со слугой, и увидел он прекрасный дом, на котором лежал отпечаток приветливости и достоинства, а посмотрев в большую приемную залу, он увидел там благородных господ и знатных вольноотпущенников; и были в зале всевозможные цветы и всякие благовонные растения, и закуски, и плоды, и множество разнообразных роскошных кушаний, и вина из отборных виноградных лоз. И были там инструменты для музыки и веселья и прекрасные рабыни, и все они стояли на своих местах, по порядку; а посреди зала сидел человек знатный и почтенный, щек которого коснулась седина; был он красив лицом и прекрасен обликом и имел вид величественный, достойный, возвышенный и почтенный. И оторопел Синдбад-носильщик и воскликнул про себя: «Клянусь Аллахом, это помещение – одно из райских полей, это дворец султана или царя!» [632]632
  Перевод приводится по изданию: Тысяча и одна ночь. Полное собрание сочинений / пер. М. А. Салье. М: Художественная литература, 1959. Сказка 537.


[Закрыть]

Этот пассаж стоит процитировать не только потому, что в нем описан некий идеал, картина образцовой жизни, но и потому, что у него нет параллелей в христианстве. Невозможно представить такого персонажа, допустим, в средневековом французском романе.

Благоговение перед купцом сочеталось с тем, что можно назвать не иначе как первой в мире народной идеологией свободного рынка. Конечно, важно не смешивать идеалы с реальностью. Рынки никогда не были полностью независимыми от правительства. Исламские режимы использовали все обычные стратегии манипулирования налоговой политикой, чтобы способствовать росту рынков, и периодически пытались вмешиваться в торговое право [633]633
  Более того, чиновники, у которых были собственные банкиры, сами широко использовали кредитные инструменты вроде «суфтаджи» как для перевода налоговых платежей, так и для сокрытия доходов, полученных незаконным путем (Hodgson 1974 I: 301; Udovitch 1975: 8; Ray 1994: 69–71).


[Закрыть]. Однако в народе было сильно убеждение, что так поступать они не должны. Освободившись от прежних напастей в виде долга и рабства, местный базар стал не источником нравственной опасности, а, напротив, наивысшим выражением человеческой свободы и общинной солидарности, вследствие чего его нужно было тщательно оберегать от посягательств государства.

Всё, что напоминало фиксирование цен, вызывало особую враждебность. Одна расхожая история гласила, что сам Пророк отказался заставлять купцов снижать цены во время дефицита в Медине на том основании, что это было бы кощунством, – ведь на свободном рынке «цены зависят от воли Господа» [634]634
  «Для Мухаммеда это естественное регулирование рынка соответствует регулированию космоса. Цены растут и падают подобно тому, как ночь следует за днем, как отлив следует за приливом, а навязывание цен не только не справедливо по отношению к купцу, но и нарушает естественный ход вещей» (Essid 1995: 153).


[Закрыть]. Большинство правоведов истолковывало решение Мухаммеда в том смысле, что любое правительственное вмешательство в рыночные механизмы следует рассматривать как такое же кощунство, поскольку по воле Господа рынки должны регулировать себя сами [635]635
  Из этого делались лишь редкие исключения, например во время стихийных бедствий, поэтому большинство ученых настаивало на том, что лучше напрямую предоставить нуждающимся помощь, чем вмешиваться в действие рыночных сил. См. Ghazanfar & Islahi 2003; Islahi 2004: 31–32; более полную дискуссию о взглядах Мухаммеда на формирование цен см. в Tuma 1965; Essid 1988, 1995.


[Закрыть].

Всё это поразительно похоже на «невидимую руку» Адама Смита (которая также является рукой Божественного провидения), и, возможно, это не простое совпадение. На самом деле многие доводы и примеры, которые приводит Смит, напрямую восходят к экономическим трактатам, написанным в средневековой Персии. Например, его аргумент о том, что обмен – это естественный продукт человеческого разума и речи, появляется в трудах аль-Газали (1058–1111) и ат-Туси (1201–1274); более того, оба этих автора точно так же его иллюстрируют: никто не видел, чтобы две собаки обменивались костями [636]636
  Hosseini 1998: 672, 2003: 37: «Оба указывают, что животные, такие как собаки, не обменивают одну кость на другую».


[Закрыть]. Еще более поразительно то, что знаменитая булавочная фабрика, при помощи которой Смит иллюстрирует разделение труда и на которой производство булавки разделяется на восемнадцать отдельных операций, появляется в книге аль-Газали «Ихья»: он описывает мастерскую, где изготовление иголок разделено на двадцать пять различных операций [637]637
  Hosseini 1998, 2003. Смит говорит, что лично побывал на такой фабрике, – может, это и правда, но пример восемнадцати операций изначально появился в статье «Épingle» в пятом томе французской «Энциклопедии», опубликованной двадцатью годами ранее, в 1755 году. Хоссейни также отмечает, что «в личной библиотеке Смита имелись латинские переводы некоторых трудов персидских (и арабских) средневековых ученых» (Hosseini 1998: 679), и полагает, что он мог взять свои примеры непосредственно из оригиналов. Другие важные работы по исламским прецедентам позднейших экономических теорий: Rodison 1978; Islahi 1985; Essid 1988; Hosseini 1995; Ghazanfar 1991, 2000, 2003; Ghazanfar & Islahi 1997, 2003. Становится всё очевиднее, что идеи Просвещения в значительной степени восходят к исламской философии: декартовское «мыслю, значит существую», например, восходит к Ибн Сине (он же Авиценна), знаменитое утверждение Юма о том, что наблюдение постоянных сочетаний не доказывает само по себе причинности, появляется у аль-Газали, и я сам обнаружил, что определение просвещения, данное Иммануилом Кантом, произносит волшебная птица в произведении Руми, персидского поэта XIV века.


[Закрыть].

Однако различия не менее значимы, чем сходства. Один показательный пример: как и Смит, ат-Туси начинает свой трактат по экономике с рассуждения о разделении труда; но если для Смита оно является продуктом нашей «естественной склонности к обмену» с целью получения личной выгоды, то для ат-Туси оно выступает продолжением взаимопомощи:

Предположим, что каждому индивиду пришлось бы самому себя обеспечивать питанием, одеждой, жилищем и оружием и для этого сначала приобретать плотницкие инструменты и овладевать навыками кузнеца, затем изготавливать орудия для сеяния и жатвы, перемалывания зерна и замешивания теста, прядения и шитья… Разумеется, он не смог бы должным образом заниматься всем этим. Однако когда люди помогают друг другу, каждый выполняет ту из этих важных задач, которая ему по силам, и все соблюдают справедливость в заключении сделок, многое давая и получая взамен продукты труда других, то все располагают средствами к существованию, чем обеспечивается преемственность и выживание видов [638]638
  Ат-Туси «Насирова Этика» в: Sun 2008: 409.


[Закрыть].

Как следствие, утверждает он, Божественное проведение наделило нас различными способностями, желаниями и наклонностями. Рынок лишь одно из проявлений более общего принципа взаимопомощи, сочетания способностей (предложения) и потребностей (спроса) – или, если выразить это терминами, изложенными выше, рынок не только основывается на базовом коммунизме, но и сам является продолжением этого принципа, на котором должно покоиться любое общество.

Всё это вовсе не означает, что ат-Туси был радикальным приверженцем эгалитаризма. Совсем наоборот. «Если бы люди были равны, – утверждает он, – они бы погибли». По его словам, нам необходима разница между богатыми и бедными, так же как необходима разница между крестьянами и плотниками. Однако если вы исходите из изначальной посылки, что суть рынков заключается в сотрудничестве, а не в конкуренции – мусульманские мыслители, хотя и признавали необходимость рыночной конкуренции, никогда не считали ее сущностью рынков [639]639
  Ghazanfar & Islahi 2003: 58; Ghazanfar 2003: 32–33.


[Закрыть], то нравственные последствия этого будут совсем иными. История Насреддина о перепелиных яйцах могла быть шуточной, но мусульманские философы-этики часто предписывали купцам требовать больше с богатых, для того чтобы брать меньше с обездоленных или платить им больше [640]640
  Например, среди этических принципов аль-Газали мы обнаруживаем следующие: «покупатель должен быть снисходительным, когда торгуется с бедным продавцом, и строгим, когда имеет дело с богатым» и «человек должен стремиться продать бедным, у которых нет средств, и предоставить им кредит, не надеясь получить его обратно» (аль-Газали «Ихья Улум ад-Дин» II: 79–82, цит. по Ghazanfar & Islahi 1997: 22) – последнее утверждение, конечно, напоминает Евангелие от Луки 6: 35.


[Закрыть].

Подход аль-Газали к рынку схож с этим, а его рассказ о происхождении денег еще более показателен. Он начинается с некоего подобия мифа о меновой торговле, за тем лишь исключением, что он, как и все ближневосточные авторы, начинает не с воображаемых первобытных сородичей, а с посторонних людей, которые встречаются на воображаемом рынке.

Бывает так, что человеку нужно то, чего у него нет, и есть то, что ему не нужно. Например, у человека есть шафран, но ему нужен верблюд для перевозки, а другому, у кого есть верблюд, он сейчас не нужен, зато нужен шафран. Таким образом, у них есть потребность в обмене. Однако для того, чтобы обмен состоялся, должно быть какое-то средство для измерения обоих предметов, поскольку владелец верблюда не может отдать целое животное за какое-то количество шафрана. Между шафраном и верблюдом нет такого сходства, чтобы можно было давать равное по весу и форме количество одного за другого. То же происходит и тогда, когда один человек желает приобрести дом, а у него есть ткани, или он хочет купить раба, но обладает лишь носками, или ему нужна мука, а владеет он ослом. Между этими предметами нет прямой пропорции, поэтому никто не знает, какое количество шафрана будет равноценно стоимости верблюда. Такие меновые сделки были бы очень сложными [641]641
  Аль-Газали в: Ghazanfar & Islahi 1997: 27.


[Закрыть].

Аль-Газали также отмечает, что человек может и не нуждаться в том, что есть у другого, но это имеет второстепенное значение; для него основная проблема носит концептуальный характер. Как сравнить две вещи, не имеющие общих свойств? Его вывод: это можно сделать, только сравнив обе вещи с третьей, у которой свойств нет вообще. По этой причине, объясняет он, Господь создал динары и дирхемы, монеты из золота и серебра, двух металлов, которые ни для чего другого не пригодны:

Дирхемы и динары не созданы для какой-то специальной цели; сами по себе они бесполезны и подобны камням. Они созданы для того, чтобы переходить из рук в руки, чтобы управлять сделками и облегчать их совершение. Они являются символами, позволяющими узнать стоимость и сорт товаров [642]642
  Там же: 32.


[Закрыть].

Они могут быть символами и единицами измерения именно благодаря своей полной бесполезности, отсутствию какого-либо иного качества, кроме стоимости:

Вещь может быть соотнесена с другими вещами, если у нее нет собственной особой формы или качества, – например, зеркало, не имеющее цвета, может отражать все цвета. То же самое касается денег: у них нет своего назначения, но они служат средством, при помощи которого обмениваются товары [643]643
  Там же: 32.


[Закрыть].

Из этого также следует, что одалживание денег под процент должно считаться незаконным, поскольку это означает, что деньги становятся целью сами по себе: «Деньги созданы не для того, чтобы зарабатывать деньги». На самом деле, говорит он, «по отношению к другим товарам дирхемы и динары подобны предлогам в предложении», то есть словам, которые, как учат нас грамматики, используются для придания смысла другим словам, но они могут выполнять эту функцию потому, что сами по себе не имеют смысла. Деньги, таким образом, являются единицей измерения, которая дает возможность установить стоимость предметов, но которая может выступать в этой роли только в том случае, если находится в постоянном движении. По словам аль-Газали, совершать денежные операции с целью получить еще больше денег, даже если речь идет о Д – Т – Д’, не говоря уже о Д – Д’, это всё равно что похитить почтальона [644]644
  Там же: 35. О почтальонах в средневековом исламе: Goitein 1964. Точка зрения аль-Газали здесь напоминает и, бесспорно, отражает влияние «Никомаховой этики» Аристотеля (1121b): раз деньги – это социальная условность, призванная облегчить обмен, то ростовщичество противоречит их цели; но его окончательный вывод сильно отличается и приближается к доводу Фомы Аквинского о том, что деньги – это прежде всего средство и что ростовщичество искажает это их назначение, и к доводу Генриха Гентского, будто «деньги – это средство обмена, а не цель», – что неудивительно, поскольку он оказал прямое влияние на Фому Аквинского (Ghazanfar 2000).


[Закрыть].