Читать книгу "Долг: первые 5000 лет истории"

Средиземноморье

И по этому вопросу наиболее полные сведения нам дает мир Средиземноморья, который я уже отчасти обрисовал. Сравнивая Афины с их обширной морской империей и Рим, мы можем сразу отметить удивительно схожие черты. В обоих городах история начинается с ряда долговых кризисов. В Афинах первый кризис, завершившийся реформами Солона в 594 году до н. э., произошел так рано, что чеканка вряд ли могла оказать на него влияние. В Риме самые ранние кризисы, видимо, тоже предшествовали появлению денег. В обоих случаях чеканка скорее стала решением проблемы. Вкратце можно сказать, что у этих долговых конфликтов было два решения. Первое заключалось в победе аристократов – тогда бедняки оставались «рабами богачей»; на практике это означало, что большинство людей рано или поздно становились клиентами того или иного состоятельного патрона. Такие государства, как правило, были неэффективными в военном отношении [486]486
  Явным исключением, конечно, была Спарта. Она отказалась выпускать собственные деньги, но создала систему, в рамках которой аристократы стали вести строго военизированный образ жизни, постоянно готовясь к войне.


[Закрыть]. Вторым вариантом была победа народных фракций, которые осуществляли обычные программы перераспределения земли и принимали меры против долговой кабалы, создавая тем самым класс свободных крестьян, дети которых могли посвящать бо́льшую часть времени подготовке к войне [487]487
  Аристотель отмечал эту связь, когда подчеркивал, что устройство греческого государства можно было определить по тому, кто был ударной силой его армии: аристократические государства полагались на конницу (поскольку лошади стоили очень дорого), олигархические – на тяжелую пехоту (поскольку доспехи были не очень дороги), демократические – на легкую пехоту или на флот (поскольку каждый умел обращаться с пращей и мог грести на лодке). (Аристотель. Политика. 4.3.1289b33–44, 13.1297b16–24, 6.7.1321a6–14.)


[Закрыть].

Чеканка монет играла ключевую роль в поддержании свободного крестьянства, уверенно распоряжавшегося своими наделами и не связанного ни с одним крупным землевладельцем узами долга. На самом деле налоговая политика многих греческих городов редко была чем-то большим, чем разветвленная система распределения добычи. Важно подчеркнуть, что лишь немногие города – если такие вообще были – зашли настолько далеко, что полностью отменили ростовщическое кредитование или долговую кабалу. Вместо этого они решили проблему деньгами. Золото и особенно серебро приобреталось на войне или добывалось рабами, захваченными на войне в плен. Монетные дворы располагались в храмах (традиционных местах хранения трофеев), и полисы разработали множество способов распределения монет не только среди солдат, моряков, производителей оружия или корабелов, но и среди населения в целом – посредством платы за работу присяжным, за посещения народных собраний или путем прямой раздачи денег, как это было в Афинах, после того как была обнаружена новая серебряная жила в Лаврии в 483 году до н. э. В то же время требование использовать те же монеты для всех платежей государству обеспечивало на них спрос, достаточный для развития рынков.

Причиной многих политических кризисов в древнегреческих городах становилось распределение трофеев. Вот как Аристотель, придерживающийся здесь консервативной точки зрения, описывает истоки переворота, произошедшего в городе Родос около 391 года до н. э. (под демагогами в данном случае подразумеваются демократические лидеры):

Демагогам были нужны деньги для выплат народу за участие в народном собрании и за работу присяжными; потому что если бы люди перестали на них ходить, то демагоги утратили бы свое влияние. Они собрали часть от необходимой суммы, не позволив выделить средства капитанам (боевых) триер, которые согласно договору, заключенному с городом, должны были построить и оснастить триеры для родосского флота. Поскольку капитанам триер не платили, они, в свою очередь, не могли заплатить своим поставщикам и рабочим, которые подали на них жалобу. Чтобы избежать судебных тяжб, капитаны триер объединились и свергли демократию [488]488
  Резюме изложения событий в «Политике» (1304b27–31) по: Keyt (1997: 103).


[Закрыть].

Однако возможным всё это сделало рабство. Как показывают цифры, касающиеся Сидона, Тира и Карфагена, в рабство попадало огромное количество людей, и многие рабы, разумеется, оказывались на рудниках, где добывали еще больше золота, серебра и меди. (По данным источников, на Лаврийских рудниках было занято от десяти до двадцати тысяч рабов [489]489
  Фукидид (6.97.7// История / пер. Г. А. Стратановского (Серия «Литературные памятники»). Л.: Наука, 1981) пишет, что в 421 году до н. э. с рудников сбежало двадцать тысяч рабов; возможно, это преувеличение, но большинство источников на протяжении большей части V века называет цифру в десять тысяч рабов, которые трудились в кандалах и в ужасающих условиях (Robinson 1973).


[Закрыть].)

Джеффри Ингем называет эту систему «военно-монетным комплексом», хотя, на мой взгляд, точнее ее было бы назвать «военно-монетно-рабским комплексом» [490]490
  Ingham 2004: 99–100.


[Закрыть]. Такое название прекрасно показывает, как всё это работало на практике. Александр, решив завоевать Персидскую империю, занял большую часть денег, необходимых для оплаты и снабжения войск, и отчеканил свои первые монеты, которые пошли на уплату кредиторам и на поддержку денежной системы, расплавив золото и серебро, награбленное после первых побед [491]491
  MacDonald 2006: 43.


[Закрыть]. Однако экспедиционной армии нужно было платить, и платить хорошо: армии Александра, насчитывавшей около 120 тысяч человек, требовалось полтонны серебра в день только на выплаты солдатам. Поэтому завоевание означало, что существовавшую персидскую систему рудников и монетных дворов нужно было реорганизовать для удовлетворения нужд наступающей армии; а на старых рудниках работали, разумеется, рабы. В свою очередь, большинство рабов, трудившихся на рудниках, были военнопленными. Вероятно, большинство несчастных жителей Тира, выживших после осады, оказались на таких рудниках. Очевидно, что этот процесс поддерживал сам себя [492]492
  О денежных нуждах армий Александра см.: Davies 1996: 80 in turn, 83; в целом о тыловом обеспечении: Engels 1978. Цифра в сто двадцать тысяч включает не только сами войска, но и слуг, маркитантов и т. д.


[Закрыть].

Александр также разрушил то, что оставалось от древних кредитных систем, поскольку новой монетной экономике сопротивлялись не только финикийцы, но и старый месопотамский центр. Его армии не только уничтожили Тир; они еще и разграбили золотые и серебряные резервы вавилонских и персидских храмов, которые служили обеспечением этих кредитных систем, и стали требовать, чтобы все налоги новому правительству уплачивались им же выпускавшимися деньгами. В результате «в течение несколько месяцев на рынок были выброшены запасы металлов, накапливавшиеся веками» на сумму около 180 тысяч талантов, или, в современном исчислении, порядка 285 миллиардов долларов [493]493
  Green 1993: 366.


[Закрыть].

Эллинистические государства, созданные военачальниками Александра на пространстве от Греции до Индии, больше опирались на наемников, чем на национальные армии, однако история Рима в этом отношении тоже похожа на афинскую. Ранняя римская история, как следует из трудов официальных летописцев вроде Тита Ливия, была отмечена борьбой между патрициями и плебеями и постоянными кризисами, разгоравшимися вокруг долгов. Периодически это приводило к так называемой сецессии плебса, когда простолюдины покидали свои поля и мастерские, становились лагерем за пределами города и угрожали массовым уходом, – интересный промежуточный вариант между народными восстаниями в Греции и стратегией исхода, характерной для Египта и Месопотамии. Здесь патрициям тоже приходилось делать выбор: они могли либо использовать сельскохозяйственные ссуды, для того чтобы постепенно превратить плебеев в класс закабаленных работников, обрабатывавших их поля, либо уступить требованиям народа защитить их от долгов, сохранить свободное крестьянство и использовать сыновей свободных крестьян в качестве солдат [494]494
  Римский институт назывался nexum; мы точно не знаем, как он функционировал: то есть был ли он видом трудового договора, по которому человек отрабатывал свой долг на протяжении фиксированного периода времени, или же больше походил на африканские системы заложников и заставлял должника и его детей служить кредитору на приблизительно тех же условиях, что и раб, пока его не выкупали (возможные варианты см. в: Testart 2002). См. Buckler 1895; Brunt 1974; Cornell 1994: 266–267, 330–332.


[Закрыть]. Как показывает длительная история кризисов, сецессий и реформ, патриции сделали свой выбор неохотно [495]495
  В результате в основе самых скандальных историй, повлекших за собой бунты против долговой кабалы, лежали трагические случаи физического и сексуального насилия; конечно, после того как долговая кабала была отменена, а работу в домохозяйствах стали выполнять рабы, такое насилие стало считаться нормальным и приемлемым.


[Закрыть]. Плебеям пришлось практически заставить сенаторов принять имперский вариант. Патриции это сделали и постепенно установили систему социальной защиты, которая перераспределяла хотя бы часть трофеев солдатам, ветеранам и их семьям.

В свете этого представляется показательным, что традиционная дата начала чеканки римских монет, 338 год до н. э., почти точно совпадает с окончательным запретом долговой кабалы (326 год до н. э.) [496]496
  Первые бронзовые монеты, выплаченные солдатам, были произведены около 400 года до н. э. (Scheidel 2006), однако, согласно римским историкам, традиционной датой была эта.


[Закрыть]. И вновь чеканка монет, родившаяся из военных трофеев, не вызвала кризис, а была использована для его решения.

На самом деле всю Римскую империю в момент ее расцвета можно рассматривать как огромный механизм, добывавший драгоценные металлы, изготавливавший из них монеты и распределявший их среди военных, – с ним сочеталась политика налогообложения, призванная подтолкнуть покоренное население использовать монеты в повседневных сделках. Но даже в этих условиях на протяжении большей части римской истории использование монет в основном ограничивалось двумя регионами: Италией и несколькими крупными городами, а также приграничными областями, где были расквартированы легионы. В областях, где не было рудников и не велись военные действия, по-видимому, продолжали функционировать старые кредитные системы.

Добавлю к этому последнее замечание. В Греции, как и в Риме, попытки решить долговой кризис путем военной экспансии всегда лишь откладывали проблему и действовали на протяжении ограниченного периода времени. Когда экспансия заканчивалась, всё возвращалось на свои места. Неизвестно, были ли все формы долговой кабалы полностью искоренены даже в таких городах, как Афины и Рим. В городах, не являвшихся успешными военными державами и не имевших источников доходов для проведения социальной политики, долговые кризисы, как и прежде, вспыхивали каждое столетие и зачастую принимали намного более острые формы, чем на Ближнем Востоке, поскольку, за исключением настоящей революции, здесь не существовало механизма «чистого листа» в месопотамском стиле. Широкие слои населения даже в греческом мире опускались до уровня крепостных и клиентов [497]497
  Мои аргументы противоречат общепринятой в науке точке зрения, которую, возможно, лучше всех выразил Мозес Финли своей фразой «в Греции и Риме класс должников бунтовал, а на Ближнем Востоке нет», – а значит, и реформы вроде той, что провел Неемия, были лишь временными паллиативами. Восстания на Ближнем Востоке облекались в иные формы; более того, греческие и римские решения были более ограниченными и носили более временный характер, чем он полагал.


[Закрыть].

Афиняне, как мы видели, полагали, что благородный человек обычно находился в постоянной зависимости от своих кредиторов. Положение римских политиков было несколько иным. Конечно, значительную часть долга представляли собой деньги, которые должны были друг другу представители сенаторского класса: до определенной степени это был обычный коммунизм богатых, одалживавших друг другу деньги на выгодных условиях, которые они не стали бы предлагать никому другому. Однако от времен поздней Республики до нас дошли рассказы о многочисленных интригах и заговорах отчаявшихся должников, зачастую аристократов, которых беспощадные кредиторы доводили до того, что они выступали заодно с бедняками [498]498
  Прекрасный пример в: Ioannatou 2006. Заговор Катилины 63 года до н. э. объединил погрязших в долгах аристократов и отчаявшихся крестьян. О постоянном долге времен Республики и кампаниях по перераспределению земли см.: Mitchell 1993.


[Закрыть]. От эпохи императоров до нас дошло меньше таких историй, вероятно, потому, что и возможностей для протеста стало меньше; однако, судя по имеющимся у нас данным, проблема только усугубилась [499]499
  Хоугегоу объясняет это так: «Если в эпоху Принципата о долгах слышно меньше, то объяснение может заключаться в том, что политическая стабильность устранила возможность выражать недовольство. Этот аргумент подтверждается тем, что долг вновь выходит на первый план во времена открытых восстаний» (Howgego 1992: 13).


[Закрыть]. Плутарх писал о своей собственной стране так, будто она подверглась чужеземному завоеванию:

Дарий послал в Афины Датиса и Артаферна с цепями и веревками для пленников в руках, подобным образом и они (ростовщики), нося по Элладе, словно кандалы, полные мешки расписок и долговых обязательств, посещают и объезжают города…

Давши, они тут же требуют обратно и, получив, берут и дают в долг то, что взяли с должника сверх отданного ему взаймы.

Ну конечно, они смеются над физиками, говорящими, что ничто из ничего не рождается, потому что у них-то прибыль рождается от того, что еще не существует или еще не получено [500]500
  Перевод приводится по изданию: Плутарх. О том, что не следует делать долгов / пер. Г. П. Чистякова // Вестник древней истории. 1979. № 2.


[Закрыть].

В трудах отцов ранней христианской церкви также приводятся бесчисленные описания нищеты и отчаяния тех, кто попался в лапы богатых заимодавцев. В конце концов благодаря этим методам маленькое окошко свободы, проделанное плебсом, закрылось, а свободное крестьянство в значительной части исчезло. На исходе существования империи большинство сельских жителей, не являвшихся полноценными рабами, оказались в долговой кабале у богатых землевладельцев – в конце концов этой ситуации придали законный характер императорские указы, привязывавшие крестьян к земле [501]501
  Разумеется, есть обширная литература, отражающая различные точки зрения, но, возможно, лучшей работой является: Banaji 2001. Он подчеркивает, что в поздней Империи «долг был ключевым средством, при помощи которого наниматели контролировали предложение труда, – он разрушал солидарность работников и придавал „личный“ характер отношениям между собственниками и наемными работниками» (там же: 205), – он предлагает интересное сравнение этой ситуации с тем, что происходило в Индии.


[Закрыть]. В отсутствие свободного крестьянства, составлявшего прежде костяк армии, государство было вынуждено во всё возраставших масштабах нанимать и вооружать германских варваров для защиты границ империи – о результатах такой политики вряд ли стоит рассказывать.

Индия

В большинстве аспектов индийская цивилизация кардинально отличается от Средиземноморья, однако и здесь в значительной степени воспроизводится та же базовая модель.

Цивилизация, существовавшая в долине Инда в бронзовом веке, погибла около 1600 года до н. э.; следующая городская цивилизация возникла в Индии лишь около тысячи лет спустя. Она располагалась намного восточнее прежней, на плодородных равнинах вдоль берегов Ганга. Здесь мы тоже обнаруживаем множество различных видов государств – от знаменитых «республик кшатриев», где простой народ носил оружие и проводились городские демократические собрания, до выборных монархий и централизованных империй вроде Кошалы и Магадхи [502]502
  Kosambi 1966; Sharma 1968; Misra 1976; Altekar 1977: 109–138. Современные индийские историки, называющие их гана-сангха («племенные общины»), обычно характеризуют их как аристократии воинов, живущих за счет илотов или рабов, хотя, разумеется, то же самое можно было бы сказать о греческих городах-государствах.


[Закрыть]. И Гаутама (будущий Будда), и Махавира (основатель джайнизма) родились в таких республиках, но затем стали проповедовать в великих империях, правители которых часто покровительствовали странствующим аскетам и философам.

И царства, и республики чеканили собственные серебряные и медные монеты, но республики были более традиционными, поскольку самоуправляющийся «вооруженный простой народ» состоял из представителей традиционной касты кшатриев, или воинов, которые сообща владели землей, обрабатывавшейся крепостными или рабами [503]503
  Иными словами, они были больше похожи на Спарту, чем на Афины. Рабами также владели коллективно (Chakravarti 1985: 48–49). И вновь встает вопрос о том, насколько это было распространено, однако здесь я полагаюсь на преобладающую в науке точку зрения.


[Закрыть]. Царства, в свою очередь, опирались на совершенно новый институт – вышколенную профессиональную армию, открытую для молодых людей самого разного происхождения, которых центральные власти обеспечивали снаряжением (солдаты были обязаны проверять свое оружие и доспехи, когда вступали в города) и щедрым жалованьем.

Каким бы ни было происхождение монет и рынков, они и здесь появились прежде всего для того, чтобы подпитывать военную машину. Магадха сумела в конечном счете одержать верх, потому что контролировала бо́льшую часть рудников. В своем политическом трактате «Артхашастра» Каутилья, один из министров династии Маурьев, правившей в 321–185 годах до н. э., говорил об этом четко: «Рудники суть опора казны, благодаря казне снаряжается войско, благодаря казне и войску добывается земля, украшением которой является казна» [504]504
  Артхашастра 2.12.27. (Перевод приводится по изданию: Артхашастра, или Искусство политики. М.-Л.: Издательство Академии наук СССР, 1959. С. 90.) Интересный сравнительный комментарий см. в: Schaps 2006: 18.


[Закрыть]. Правительство набирало кадры прежде всего из класса землевладельцев, из которого выходили обученные управленцы, но в первую очередь постоянные солдаты: заработки военных и управленцев всех рангов были четко прописаны. Такие армии могли быть огромными. Греческие источники утверждают, что Магадха могла выставить на поле боя войско численностью двести тысяч пехотинцев, двадцать тысяч всадников и около четырех тысяч боевых слонов и что солдаты Александра взбунтовались, не желая выступать против них. И в походах, и в гарнизонах военных сопровождали различные гражданские лица – мелкие торговцы, проститутки и наемные слуги, бывшие, наряду с солдатами, теми посредниками, благодаря которым произошло становление денежной экономики [505]505
  Thapar 2002: 34; Dikshitar 1948.


[Закрыть]. Пару столетий спустя, во времена Каутильи, государство вмешивалось во все детали этого процесса: Каутилья рекомендует платить солдатам жалованье, кажущееся щедрым, а затем тайно заменить коробейников агентами правительства, которые будут брать с них двойную цену за продовольствие, и подсылать к ним проституток, которые будут находиться под контролем министра и служить шпионами, подробно докладывая о настроениях своих клиентов.

Так правительство подмяло под себя рыночную экономику, родившуюся в условиях войны. Этот процесс не сдержал использование денег, а, напротив, удвоил или даже утроил их количество в обращении: военная логика распространилась на всю экономику, поскольку правительство обустраивало амбары, мастерские, торговые дома, склады и тюрьмы, в которых служили чиновники, получавшие жалованье, и продавало все товары на рынке, для того чтобы собирать серебряные монеты, выплачиваемые солдатам и чиновникам, и возвращать их обратно в царскую казну [506]506
  Разумеется, были еще и налоги, которые обеспечивали от 1/6 до 1/4 общего дохода (Kosambi 1996: 316; Sihag 2005), однако налоги также служили для того, чтобы поставлять товары на рынок.


[Закрыть]. Результатом стала такая монетаризация повседневной жизни, аналогов которой впоследствии в Индии не было на протяжении двух тысяч лет [507]507
  Так пишет Косамби: Kosambi 1966: 152–157.


[Закрыть].

Нечто подобное произошло и с рабством. Обычное явление во времена появления великих армий (в отличие от всех прочих этапов индийской истории), оно постепенно оказалось под контролем правительства [508]508
  Как и наемный труд – эти два феномена переплетались, что часто случалось в Древнем мире: обычным обозначением работников в текстах этого периода было «даша-кармакара», «наемные рабы», поскольку рабы и работники трудились вместе и почти не отличались друг от друга (Chakravarti 1985). О преобладании рабства см.: Sharma 1958; Rai 1981. Его распространенность оспаривается, но в ранних буддистских текстах считается нормальным, чтобы всякая состоятельная семья владела домашними рабами, – разумеется, в другие эпохи это было не так.


[Закрыть]. Во времена Каутильи бо́льшую часть военнопленных не продавали на рынке, а селили в правительственных деревнях на вновь освоенных землях. Им не разрешалось покидать эти деревни, которые, судя по установленным в них правилам, были весьма мрачными местами: настоящие трудовые лагеря, где были официально запрещены любые виды праздничных развлечений. Наемными работниками по большей части были каторжники, которых государство сдавало в аренду на время срока их заключения.

Новые индийские цари, опиравшиеся на армии, шпионов и вездесущую администрацию, не проявляли особого интереса к старой касте священников и ее ведическим ритуалам, хотя многие монархи живо интересовались новыми философскими и религиозными идеями, которые в те времена рождались повсюду. Однако с течением времени военная машина начала давать сбои. Причины этого не очень ясны. При императоре Ашоке (273–232 годы до н. э.) династия Маурьев контролировала территорию почти всей современной Индии и Пакистана, но индийская версия военно-монетно-рабского комплекса демонстрировала явные признаки перенапряжения. Самым очевидным свидетельством этого была порча монеты, которая изначально делалась из чистого серебра, а два столетия спустя наполовину состояла из меди [509]509
  После непродолжительного завоевания Александром долины Инда и переселения греческих колонистов в Афганистан монеты с отметками также постепенно были заменены монетами эгейского типа, что привело к полному исчезновению индийской традиции чеканки (Kosambi 1981; Gupta & Hardaker 1985).


[Закрыть].

Ашока, как известно, начал свое правление с завоевания: в 265 году до н. э он уничтожил Калингу, одну из последних индийских республик; в этой войне, по его собственному описанию, сотни тысяч людей были убиты или уведены в рабство. Позднее Ашока утверждал, что был настолько потрясен и испуган этой бойней, что полностью отказался от войны, принял буддизм и провозгласил, что отныне его царство будет управляться на основе принципов ахимсы, или ненасилия. «В моем государстве, – провозглашал он в указе, высеченном на одной из больших гранитных колонн в его столице Патне, которая так поразила греческого посла Мегасфена, – людей нельзя ни убивать, ни приносить в жертву» [510]510
  Ее называют «Колонной Ашоки» [(Norman] 1975: 16).


[Закрыть]. Разумеется, это утверждение не стоит воспринимать буквально: Ашока, конечно, мог заменить ритуальные жертвоприношения вегетарианскими пирами, но он не стал распускать армию, не отказался от смертной казни и даже не объявил рабство вне закона. Однако его правление обозначило революционные изменения в этике. Он отказался от ведения агрессивных войн, значительная часть армии была демобилизована, наряду с сетью шпионов и государственных бюрократов, а новым, быстро растущим нищенствующим орденам (буддистам, джайнам и отвергающим мир индуистам) государство стало оказывать поддержку, с тем чтобы они проповедовали в деревнях социальную нравственность. Ашока и его преемники выделили этим религиозным орденам значительные средства, в результате чего в последующие столетия на всем субконтиненте выросли тысячи ступ и монастырей [511]511
  Вокруг этого вопроса ведутся большие споры: Шопен (Schopen 1994) подчеркивает, что есть мало данных в пользу того, что до первого, если не до четвертого века буддистских монастырей было много. Как мы увидим, это тоже тесно связано с монетаризацией.


[Закрыть].

Реформы Ашоки важно рассмотреть, поскольку они показывают, насколько неверны некоторые из наших исходных допущений – прежде всего приравнивание денег к монетам и предположение о том, что чем больше монет находится в обращении, тем больше расширяется торговля и увеличивается роль частных купцов. На самом деле государство Магадха поощряло развитие рынков, но питало подозрение к частным купцам, усматривая в них конкурентов [512]512
  «Частный торговец был бельмом на глазу у общества (кантака), общественным врагом, почти что национальным бедствием. В Артхашастре (4.2) перечисляются сборы и штрафы за их незаконные действия, многие из которых считались очевидными» (Kosambi 1996: 243).


[Закрыть]. Купцы были самыми первыми и пламенными приверженцами новых религий (джайны с их строгим предписанием не причинять вреда живым существам были вынуждены превратиться в купеческую касту). Торговые круги всецело поддерживали реформы Ашоки, которые тем не менее привели не к расширению использования наличных денег в повседневных делах, а к ровно противоположному результату.

Отношение раннего буддизма к экономическим вопросам долгое время считалось загадочным. С одной стороны, у монахов не могло быть личной собственности; они должны были вести строгую общинную жизнь и могли владеть только одеянием и чашей для подаяний, им строго запрещалось прикасаться к любому предмету, изготовленному из золота или серебра. С другой стороны, при всей своей нелюбви к драгоценным металлам буддизм всегда довольно либерально относился к кредитным соглашениям. Это одна из немногих великих мировых религий, которая формально никогда не осуждала ростовщичество [513]513
  Те, кто хотел стать монахом, должны были прежде всего доказать, что они не были должниками (а также беглыми рабами); однако не было правила, запрещавшего монастырю одалживать деньги. В Китае, как мы увидим, предоставление крестьянам кредитов на выгодных условиях стало считаться формой милосердия.


[Закрыть]. Однако если учитывать контекст той эпохи, ничего особо таинственного в таком поведении нет. Оно было совершенно логичным для религиозного движения, которое отвергало насилие и войну, но ни в коей мере не выступало против торговли [514]514
  Также буддистским монахам запрещалось смотреть на армию, если они могли этого избежать (Pacittiya, 48–51).


[Закрыть]. Как мы увидим далее, хотя империя Ашоки просуществовала недолго, а на смену ей пришла череда все более слабых и мелких государств, буддизм сумел пустить глубокие корни. Позднее упадок великих армий привел к почти полному исчезновению монет, но при этом обернулся расцветом различных форм кредита, которые с каждым разом становились всё сложнее.

Китай

Приблизительно до 475 года до н. э. Северный Китай формально продолжал считаться империей, однако императоры стали чисто номинальными фигурами, а империя де-факто распалась на ряд отдельных царств. Период с 475 по 221 год до н. э. вошел в историю как эпоха Сражающихся царств; в это время была отброшена даже видимость единства. В конце концов государство Цинь объединило страну и основало династию, которую вскоре свергла череда массовых народных восстаний, положивших начало династии Хань (206 год до н. э. – 220 год), основанной прежде безвестным сельским чиновником и крестьянским вожаком по имени Лю Бан. Он стал первым правителем Китая, принявшим конфуцианство, систему экзаменов и модель гражданской администрации, которые просуществовали почти две тысячи лет.

Однако золотой век китайской философии пришелся на период хаоса, предшествовавший объединению. Это следовало типичной модели Осевого времени: политическая раздробленность, появление вымуштрованных, профессиональных армий и создание монет, для того чтобы их оплачивать [515]515
  Lewis 1990.


[Закрыть]. Мы наблюдаем здесь ту же политику правительства, направленную на развитие рынков, систему рабского труда, масштабы которой в китайской истории остались непревзойденными, появление странствующих философов и религиозных мистиков, соперничающих философских школ и последующие попытки политических лидеров превратить новые философские течения в государственные религии [516]516
  Wilbur 1943; Yates 2002. В эпоху Сражающихся царств государство Цинь позволяло не только назначать на офицерские должности рабов, но и «конфисковывать в качестве рабов» купцов, ремесленников, «бедняков и бездельников» (Lewis 1990: 61–62).


[Закрыть].

Были здесь и существенные отличия, начиная с денежной системы. В Китае никогда не чеканились золотые или серебряные монеты. Купцы использовали драгоценные металлы в виде слитков, а монеты, находившиеся в обращении, были невысокого достоинства: литые бронзовые диски, обычно с дыркой посередине, чтобы их можно было связывать. Такие связки «наличности» производились в неимоверных количествах, и для крупных сделок их требовалось очень много: например, когда состоятельные люди хотели сделать храму подношение, им приходилось перевозить деньги на повозках, запряженных волами. Причина появления такой денежной массы, скорее всего, в том, что китайские армии, особенно после объединения страны, были огромными: войска некоторых Сражающихся царств насчитывали до миллиона солдат, но они никогда не были такими профессиональными и хорошо оплачиваемыми, как армии государств, расположенных далеко на запад от Китая; начиная с эпох Цинь и Хань правители заботились о сохранении такого положения, чтобы войско не могло превратиться в независимую силу [517]517
  Шейдель (Scheidel 2006, 2007, 2009) всесторонне изучил этот вопрос и пришел к выводу о том, что китайские деньги приняли необычную форму по двум основным причинам: (1) из-за исторического совпадения – Цинь (использовавшее бронзовые монеты) победило Чу (использовавшее золотые) в гражданских войнах – и вытекающей из него традиции и (2) из-за того, что у китайского государства не было хорошо оплачиваемой профессиональной армии, благодаря чему оно могло действовать так же, как ранняя Римская республика, которая тоже ограничивалась выплатой бронзовых монет рекрутам, набранным из крестьян, – но, в отличие от Римской республики, оно не было окружено государствами, использовавшими иные формы денег.


[Закрыть].

Важным отличием было и то, что в Китае новые религиозные и философские движения с самого начала своего существования носили социальный характер, что в других местах имело место лишь отчасти. В Древней Греции философия началась с рассуждений об устройстве мироздания; философы, создававшие новые учения, были скорее обособленными мудрецами, которых могли окружать немногочисленные ученики [518]518
  Насколько нам известно, Пифагор был первым, кто пошел по этому пути, основав тайное политическое общество, которое в течение некоторого времени контролировало рычаги политической власти в греческих полисах на Юге Италии.


[Закрыть]. В Римской империи такими движениями стали философские школы вроде стоиков, эпикурейцев и неоплатоников: по крайней мере, в том смысле, что у них были тысячи образованных приверженцев, которые «практиковали» философию не только путем чтения, письма и споров, а в первую очередь через медитацию, диету и упражнения. Однако философские движения в основном ограничивались элитой общества; философия вышла за ее пределы лишь с появлением христианства и других религиозных движений [519]519
  Hadot 1995, 2002. В Древнем мире христианство признавалось философией во многом потому, что у него были собственные формы аскезы.


[Закрыть]. Подобную эволюцию можно наблюдать и в Индии – от отдельных брахманов, отвергнувших мир, лесных мудрецов и странствующих купцов, выдвигавших теории о природе души или о строении материального мира, до философских движений буддизма, джайнизма, адживики и других, ныне забытых, и, наконец, до массовых религиозных движений, насчитывавших тысячи монахов, святилищ, школ и поддерживавших их мирян.

В Китае многие основатели «сотни школ» философии, процветавших в эпоху Сражающихся царств, были мудрецами, скитавшимися из города в город и пытавшимися привлечь внимание правителей, однако другие с самого начала возглавляли социальные движения. У некоторых из этих движений даже не было руководителей, как, например, у Школы земледельцев, анархистского движения крестьянских интеллектуалов, которые создавали эгалитарные общины на независимых территориях, вклинивавшихся между государствами [520]520
  О земледельцах см.: Graham 1979, 1994: 67–110. Школа достигла расцвета в то же время, когда проповедовал Мо Ди, основатель моизма (около 470–391 годов до н. э.). Земледельцы в конце концов исчезли, оставив после себя ряд трактатов по ведению сельского хозяйства, однако оказали колоссальное влияние на ранний даосизм, который, в свою очередь, стал излюбленной философией крестьян, восстававших в последующие века, начиная с Восстания желтых повязок в 184 году. Впоследствии даосизм уступил роль ведущей идеологии крестьянских повстанцев мессианским формам буддизма.


[Закрыть]. Моисты, рационалисты, приверженцы равенства, социальной базой которых, видимо, были городские ремесленники, не только выступали против войны и милитаризма, но и организовывали подразделения военных специалистов, которые активно выступали против конфликтов, отправляясь добровольцами на любую войну, чтобы сражаться с агрессором. Даже сторонники конфуцианства, при всей их приверженности к утонченным ритуалам, на ранних этапах учения были известны прежде всего благодаря их усилиям в области народного образования [521]521
  Wei-Ming 1986; Graham 1989; Schwartz 1986.


[Закрыть].