Читать книгу "Долг: первые 5000 лет истории"

Древний Рим (собственность и свобода)

Если произведение Платона служит примером того, насколько сильно нравственная путаница, порожденная долгом, повлияла на формирование наших философских традиций, то римское право показывает, насколько сильно она повлияла на становление большинства привычных нам институтов.

Немецкий теоретик права Рудольф фон Иеринг отмечал, что Древний Рим завоевал мир трижды: первый раз при помощи оружия, второй – при помощи религии, а третий – посредством законов [399]399
  Ihering 1877.


[Закрыть]. Он мог бы добавить: каждое новое завоевание оказывалось основательнее предыдущего. В конце концов, империя простерлась лишь на небольшую часть земного шара; Римско-католическая церковь распространилась шире; а римское право создало язык и концептуальные основы юридического и конституционного порядка повсюду. Студенты-юристы от Южной Африки до Перу должны подолгу зазубривать технические термины на латыни, и именно римское право создало почти все наши базовые понятия, касающиеся контрактов, обязательств, правонарушений, собственности и юрисдикции, а также – в более широком смысле – гражданства, прав и свобод, на которых основана политическая жизнь.

По мнению Иеринга, это стало возможным потому, что римляне первыми превратили юриспруденцию в настоящую науку. Возможно – но тем не менее в римском праве есть хорошо известные странные черты, а некоторые из них настолько отвратительны, что вызывают замешательство у юристов с тех пор, как в Средние века римское право возродилось в итальянских университетах. Самой известной его чертой является уникальное определение права. В римском праве собственность, или dominium, – это отношение между человеком и вещью, которое характеризуется полной властью человека над этой вещью. Это определение породило бесчисленные концептуальные проблемы. Прежде всего, неясно, что означает для человека иметь «отношения» с неодушевленным предметом. Люди могут иметь отношения друг с другом. Но что означает иметь «отношения» с вещью? И если это возможно, то что означает придание этим отношениям правосубъектности? Достаточно привести простой пример: представьте человека, оказавшегося на необитаемом острове. Он может установить чрезвычайно личные отношения, скажем, с пальмами, которые растут на острове. Если он пробудет на острове долгое время, он, возможно, даст им имена и половину своего времени будет посвящать воображаемым беседам с ними. Но владеет ли он ими? Бессмысленный вопрос. Нет нужды заботиться о правах собственности, если там больше никого нет.

Значит, собственность – это не отношения между человеком и вещью. Это понимание или соглашение между людьми относительно вещей. Единственная причина, по которой мы иногда этого не замечаем, состоит в том, что во многих случаях – особенно когда мы говорим о наших правах на свою обувь, машину или станок – мы говорим о правах «против всего мира», как это формулируется в английском праве, то есть о соглашениях между нами и всеми остальными людьми на планете о том, что они будут воздерживаться от вмешательства в наши имущественные дела и, следовательно, позволят нам обращаться со своей собственностью по нашему усмотрению. Отношения между одним человеком и всеми остальными людьми на планете, разумеется, трудно помыслить. Проще представить их как отношения с вещью. Но и здесь на практике свобода делать то, что нам заблагорассудится, сильно ограничена. Разумеется, абсурдно утверждать, что обладание бензопилой дает мне «полную власть» делать всё, что я захочу. Почти всё, что я решу делать при помощи бензопилы за пределами моего дома или земли, скорее всего, будет незаконным, и есть лишь ограниченное число вещей, которые я могу делать с ее помощью внутри дома. Единственный «абсолютный» аспект моих прав относительно бензопилы состоит в моем праве не позволять кому-либо другому ею пользоваться [400]400
  Право in rem, или «вещное право», считается правом «против всего мира», поскольку «на всех людей в целом возлагается обязательство воздерживаться от действий, наносящих ущерб этому праву». Это противоположно праву in personam, которое направлено против конкретного индивида или группы индивидов (Digby & Harrison 1897: 301). Гарнсей (Garnsey 2007: 177–178) отмечает, что Прудон (Proudhon 1840) справедливо утверждал, что «абсолютная» природа прав собственности во французском Гражданском кодексе и других ключевых современных юридических документах напрямую восходит к римскому праву – как к понятию абсолютной частной собственности, так и к понятию абсолютной власти императора.


[Закрыть].

Тем не менее римское право утверждает, что основной формой собственности является частная, которая заключается в полной власти владельца делать со своим имуществом всё, что ему заблагорассудится. Юристы XII века усовершенствовали эту формулировку, разделив ее на три принципа: usus (использование вещи), fructus (плоды, то есть пользование плодами, которые приносит вещь) и abusus (злоупотребление вещью или ее уничтожение); но римские юристы и не думали о таких тонкостях, поскольку для них они лежали за пределами сферы права. На самом деле ученые потратили массу времени на споры о том, действительно ли римские авторы считали частную собственность правом (jus) [401]401
  Мысль о том, что римская собственность не была правом, высказал Виллей (Villey 1946), а господствовать в британской науке она стала благодаря Таку (Tuck 1979: 7–13) и Тирни (Tierney 1997), хотя недавно Гарнсей (Garnsey 2007: 177–195) убедительно показал, что римские юристы рассматривали собственность как право (jus) в том смысле, что у человека есть право на отчуждение и на защиту своих требований в суде. Споры об определении того, что есть «право», интересны, но имеют опосредованное отношение к моему изложению.


[Закрыть], – просто потому, что права в основе своей исходили из договоренностей между людьми, а право распоряжаться своей собственностью – нет: оно лишь было природной способностью поступать по своему усмотрению там, где социальные препятствия к этому отсутствовали [402]402
  «Базовые отношения между человеком и вещью – это отношения владения, хотя сами римляне никогда так их не определяли. Для них это были отношения власти (форма „potestas“), осуществлявшиеся напрямую применительно к физической вещи» (Samuel 2003: 302).


[Закрыть].

Если разобраться, это очень странная основа для того, чтобы развивать теорию имущественного права. Может, честнее сказать, что в любую историческую эпоху, в любой части света, будь то Древняя Япония или Мачу-Пикчу, всякий, у кого была веревка, мог свободно ее вертеть, завязывать, рвать или бросать в огонь более или менее так, как ему хотелось. Нигде теоретики права не считали этот факт сколько-нибудь интересным или значимым. Ни одна традиция не превращает это в первооснову имущественного права, поскольку в противном случае всё современное право стало бы не более чем рядом исключений.

Как так получилось? И почему? Самое убедительное объяснение из тех, что я видел, предлагает Орландо Паттерсон: понятие полной частной собственности на самом деле проистекает из рабства. Собственность можно представлять не как отношения между людьми, а как отношения между человеком и вещью в том случае, если в их основе лежат отношения между двумя индивидами, один из которых также является вещью. (Так рабы определялись в римском праве: они были людьми, которые также были res, то есть вещами [403]403
  В раннем римском праве (Законы Двенадцати таблиц, составленные около 450 года до н. э.) рабы еще считались людьми, но пониженного достоинства, поскольку штраф за нанесенные им телесные повреждения составлял 50 % от штрафа за повреждения, полученные свободным человеком (Двенадцать таблиц VIII.10). В эпоху поздней Республики, приблизительно в то время, когда появляется понятие dominium, рабов уже определяли как res, то есть как вещи, и телесные повреждения имели тот же юридический статус, что и вред, причиненный домашним животным (Watson 1987: 46).


[Закрыть].) Тогда и акцент на полной власти обретает смысл [404]404
  Паттерсон: «трудно понять, зачем римлянам понадобилась идея об отношениях между человеком и вещью (почти метафизическое понятие, довольно сильно расходящееся с римским образом мышления в других областях)… если не учитывать, что в большинстве случаев под „вещью“ они подразумевали раба» (Patterson 1982: 31).


[Закрыть].

Слово dominium, означающее полную частную собственность, не было особенно древним [405]405
  Оно не появляется ни в Законах Двенадцати таблиц, ни в других ранних юридических документах.


[Закрыть]. В латыни оно появилось только во времена поздней Республики, как раз когда в Италию хлынул поток из сотен тысяч пленных работников, превративший Рим в настоящее рабовладельческое общество [406]406
  Слово dominus впервые появляется в 111 году до н. э., dominium – несколько позже (Birks 1985: 26). Кейт Хопкинс (Hopkins 1978) полагает, что на исходе республиканской эпохи рабы составляли от 30 до 40 % от населения Италии, – возможно, это самый высокий показатель из всех известных нам обществ.


[Закрыть]. К 50 году до н. э. римские писатели уже считали, что рабочие, будь то сельскохозяйственные рабочие, собирающие горох на загородных плантациях, погонщики мулов, доставляющие этот горох в городские лавки, или конторщики, ведущие его учет, были чьей-то собственностью. Существование миллионов существ, которые были одновременно и людьми и вещами, создавало бесконечные юридические проблемы, и немало усилий творческого гения римского правоведения ушло на анализ множества различных ситуаций. Достаточно раскрыть любой сборник римского права, для того чтобы это обнаружить. Вот отрывок из Ульпиана, юриста II века:

Мела пишет: если во время метания дротиков кто-либо бросил дротик слишком сильно и дротик попал в руку цирюльника, вследствие чего бритва разрезала горло раба, которого брил цирюльник, то отвечает по Аквилиеву закону (закон о взыскании убытков) тот, на ком лежит вина. Прокул говорит, что вина имеется на стороне цирюльника, и, конечно, если он брил там, где обычно происходят игры или ходит много народа, то это нужно вменить ему в вину; хотя неплохо говорится, что если кто-либо вверил себя цирюльнику, поставившему свой стул в опасном месте, то он должен сам на себя жаловаться [407]407
  Дигесты. 9.2.11, Ульпиан в 18-й книге «Комментариев к Эдикту». Здесь и далее перевод приводится по изданию: Дигесты Юстиниана: в 8 т. / пер. Т. А. Бобровниковой; отв. ред. Л. Л. Кофанов. М.: Статут, 2002.


[Закрыть].

Иными словами, хозяин не может требовать возмещения убытков от метателей дротиков или от цирюльника за уничтожение имущества, если проблема на самом деле заключалась в том, что он купил глупого раба. Многие из этих споров кажутся нам весьма экзотичными (могут ли вас обвинить в воровстве, если вы просто склонили раба к бегству? Если кто-то убил раба, который также был вашим сыном, можете ли вы учитывать свою личную привязанность к нему при подсчете размера убытков, или вы должны ограничиться его рыночной стоимостью?), но наша современная юридическая традиция во многом основывается на этих спорах [408]408
  Примеры заимствованы из: «Дигесты» 47.2.36, Ульпиан в 41-й книге «Комментариев» к Сабину; «Дигесты» 9.2.33, Павел во 2-й книге «Комментариев к Плавцию».


[Закрыть].

Что касается понятия dominium, то оно происходит от слова dominus, которое означает «хозяин» или «рабовладелец», но восходит к слову domus, то есть «дом» или «хозяйство». С этим связан английский термин domestic («домашний»), который даже сегодня может использоваться в значении «относящийся к частной жизни» или же обозначать слугу, убирающего дом. Domus перекликается со словом familia, то есть «семья», но – и это, возможно, будет интересно узнать защитникам «семейных ценностей» – familia происходит от слова famulus, то есть «раб». Изначально под семьей понимались все люди, находившиеся под домашней властью pater familias, которая была, по крайней мере в раннем римском праве, абсолютной [409]409
  О соотношении понятий domus и familia см.: Saller (1984). Слово familia и его позднейшие производные в европейских языках, вроде famille во французском или family в английском, вплоть до XVIII века прежде всего относились к единице власти, а не обозначали родство (Stone 1968; Flandrin 1979; Duby 1982: 220–223; Ozment 1983; Herlihy 1985).


[Закрыть]. У мужчины не было полной власти над женой, поскольку она до некоторой степени по-прежнему оставалась под защитой своего отца, но с детьми, рабами и другими зависимыми людьми он мог делать всё, что ему вздумается, – во всяком случае, в раннем римском праве он был волен их пороть, пытать или продавать. Отец мог даже казнить своих детей, если обнаруживал, что они совершили тяжкое преступление [410]410
  Уэстбрук (Westbrook 1999: 207) рассматривает три известных случая такого рода. По-видимому, отцовская власть здесь считалась тождественной власти государства. Если обнаруживалось, что отец казнил своего ребенка незаконно, он мог быть наказан.


[Закрыть]. А если дело касалось рабов, то ему не требовалось и этого предлога.

Создавая понятие dominium, которое легло в основу современного принципа частной собственности, римские юристы обратились к принципу домашней власти, полной власти над людьми, определили некоторых из этих людей (рабов) как вещи, а затем распространили логику, которая изначально применялась по отношению к рабам, на гусей, колесницы, амбары, ювелирные шкатулки и т. д., то есть на любую вещь, имеющую отношение к праву.

Даже в Древнем мире право отца казнить своих рабов и уж тем более своих детей выглядело довольно необычно. Не вполне ясно, почему в раннюю эпоху римляне доходили до таких крайностей. Показательно, однако, что самый ранний римский закон о долгах был необычайно суровым и позволял кредиторам казнить неплатежеспособных должников [411]411
  Или обращать их в рабство. Законы Двенадцати таблиц (III.1) представляются попыткой реформировать или смягчить еще более жестокие обычаи; вероятно, впервые это отметил аль-Вахид (Elwahid 1931: 81–82).


[Закрыть]. Ранняя история Рима, как и греческих городов-государств, была отмечена постоянной политической борьбой между кредиторами и должниками, пока римская элита не постигла принцип, который давно был известен наиболее успешным элитам Средиземноморья: свободное крестьянство дает более эффективную армию, а мощная армия обеспечивает военнопленных, которые могут делать всё, что раньше делали долговые рабы, а значит, социальный компромисс, предполагавший ограниченное народное представительство, запрет долгового рабства и направление части доходов империи на социальные выплаты, был в их интересах. Вероятно, полная власть отца получила развитие как часть всей этой совокупности мер, так же как это было в других местах. Долговая кабала сводила семейные отношения к отношениям собственности; социальные реформы ограничили новую власть отцов, но дали им защиту от долгов. В то же время растущий приток рабов вскоре позволил даже скромным домохозяйствам иметь невольников. Это означало, что логика завоевания распространилась на все стороны повседневной жизни. Покоренные люди наполняли римлянам ванну и стригли им волосы. Покоренные учителя учили римских детей поэзии. Поскольку рабы были сексуально доступны хозяевам и членам их семей, равно как и их друзьям и гостям, приходившим на ужин, вполне вероятно, что у большинства римлян первый сексуальный опыт был с мальчиком или девочкой, которые по своему юридическому статусу считались поверженными врагами [412]412
  Финли отмечает, что сексуальная доступность рабов «считалась общим местом в греко-римской литературе» (1980: 143; см. Saller 1987: 98–99; Glancey 2006: 50–57).


[Закрыть].

Со временем это всё больше превращалось в юридическую фикцию: на самом деле рабами всё чаще становились бедняки, проданные своими родителями, несчастливцы, похищенные пиратами или бандитами, жертвы войн или судебных процессов среди варваров на границах империи или дети других рабов [413]413
  Ведутся оживленные споры вокруг вопроса, насколько широко в Риме поощрялось появление детей у рабов: одна распространенная теория рабства (например, Meillassoux 1996; Anderson 1974) гласит, что это никогда не бывает выгодным и что, когда приток рабов иссякает, рабы обычно превращаются в крепостных. Здесь нет смысла вступать в этот спор, но обзор можно прочитать в: Bradley 1987.


[Закрыть]. Однако фикция поддерживалась.

Столь необычным в историческом плане рабство в Риме стало благодаря сочетанию двух факторов. Первым был произвол. В отличие от, скажем, плантационного рабства в Америке здесь не существовало представления о том, что некоторые люди по природе своей неполноценны и потому должны быть рабами. Рабство рассматривалось как несчастье, которое может случиться с каждым [414]414
  На самом деле римские граждане не могли обращать в рабство друг друга, но их могли поработить чужестранцы, а пираты и похитители редко когда вдавались в такие тонкости.


[Закрыть]. Поэтому не было причин, по которым раб не мог превосходить своего хозяина в каком-либо отношении: он мог быть умнее, иметь более тонкие представления о нравственности, более развитый вкус и лучше разбираться в философии. Хозяин даже мог охотно это признавать. У него не было причин такое скрывать, поскольку это никак не влияло на характер отношений между ними, которые оставались просто отношениями власти.

Вторым фактором была абсолютная природа этой власти. Рабов много где считали военнопленными, а хозяев – завоевателями, полностью распоряжавшимися их жизнью и смертью; но обычно это было лишь абстрактным принципом. Почти везде правительства быстро ограничивали подобные права. По крайней мере, императоры и цари утверждали, что только они обладают властью приговаривать других к смерти [415]415
  Например, китайский император Ван Ман был настолько привередливым в этом вопросе, что однажды приказал казнить одного из своих сыновей за самочинное убийство раба (Testart 1998: 23).


[Закрыть]. Но в эпоху Республики в Риме не было императора; лицом, которому принадлежала суверенная власть, была совокупность самих рабовладельцев. Только в эпоху ранней Империи появилось законодательство, ограничивавшее то, что владельцы могли делать со своей (человеческой) собственностью: первым стал закон времен императора Тиберия (датированный 16 годом), который обязывал хозяина получить разрешение у судьи, прежде чем отдавать раба на публичное растерзание дикими животными [416]416
  Lex Petronia. Теоретически этот закон запрещает владельцам приказывать рабам «биться с дикими животными», что было общественным развлечением: «биться», однако, обычно было эвфемизмом, поскольку тем, кто выходил против голодных львов, либо вообще не давали оружия, либо оружие было несоответствующим. Лишь столетие спустя, при Адриане (117–138), владельцам было запрещено убивать своих рабов, содержать для них частные тюрьмы или применять прочие жестокие и чрезмерные наказания. Интересно, что постепенное ограничение власти рабовладельцев сопровождалось усилением власти государства, расширением числа граждан, а также возвращением различных форм долговой кабалы и созданием зависимого крестьянства (Finley 1972: 92–93, 1981: 164–165).


[Закрыть]. Однако абсолютный характер власти хозяина – а в данном контексте он и был государством – также означал, что прежде всего не было никаких ограничений, касавшихся предоставления рабу вольной: хозяин мог освободить раба или даже усыновить его, благодаря чему тот автоматически становился римским гражданином, – ведь свобода ничего не значила, если человек не был членом данного сообщества. Из-за этого случались очень необычные казусы. Например, в I веке образованные греки нередко продавались в рабство какому-нибудь состоятельному римлянину, которому был нужен секретарь, отдавали полученные деньги близкому другу или члену семьи и через некоторое время выкупали себя, получая тем самым римское гражданство. При этом если в его бытность рабом хозяин решал, допустим, отрубить своему секретарю ноги, то мог совершенно спокойно это сделать [417]417
  Ливий (41.9.11) отмечает, что в 177 году до н. э. Сенат принял закон, запрещавший италикам, не являвшимся римскими гражданами, продавать своих родственников в рабство для того, чтобы они таким образом получали гражданство.


[Закрыть].

Тем самым отношения dominus и раба привносили в домохозяйство отношения завоевания, абсолютной политической власти (более того, они стали основой домохозяйства). Важно подчеркнуть, что эти отношения с обеих сторон не были нравственными. Это ясно показывает хорошо известная юридическая формулировка, приписываемая Квинту Гатерию, римскому юристу эпохи Республики. В Риме, как и в Афинах, для мужчины считалось неподобающим стать объектом сексуального проникновения. Защищая вольноотпущенника, обвиняемого в том, что он продолжал оказывать сексуальные услуги своему бывшему хозяину, Гатерий сочинил афоризм, который позже превратился в своего рода сальную народную шутку: «impudicitia in ingenuo crimen est, in servo necessitas, in liberto officium» («стать объектом анального проникновения есть преступление для свободнорожденного, необходимость для раба и обязанность для вольноотпущенника») [418]418
  Фраза сохранилась благодаря Сенеке-старшему (Controversiae 4.7) и приводится среди прочих Финли (Finley 1980: 96). Более детальную дискуссию см. в: Butrica 2006: 210–223.


[Закрыть]. Показательно, что сексуальное подчинение считается «обязанностью» только для вольноотпущенника. Оно не считается «обязанностью» для раба. А всё потому, что рабство – это не нравственные отношения. Хозяин мог делать всё что хотел, и раб ничего не мог с этим поделать.

* * *

Однако самым коварным следствием римского рабства стало то, что через римское право оно извратило наше представление о человеческой свободе. Значение римского слова libertas с течением времени сильно изменилось. Как и повсюду в Древнем мире, быть «свободным» означало в первую очередь не быть рабом. Поскольку рабство подразумевает прежде всего уничтожение социальных связей и лишение человека возможности их налаживать, свобода означала возможность создавать и поддерживать нравственные обязательства по отношению к другим. Английской слово free («свободный»), например, происходит от германского корня, означающего «друг» (friend), поскольку быть свободным значило иметь возможность заводить друзей, выполнять обещания, жить в сообществе равных людей. Именно поэтому в Риме отпущенные на волю рабы становились гражданами: быть свободным по определению означало быть частью гражданского сообщества со всеми вытекающими отсюда правами и обязанностями [419]419
  Wirszubski 1950. Этимологию см. в: Benveniste 1963: 262–272. Схожим образом Копытов и Майерс (Kopytoff and Miers 1977) подчеркивают, что в Африке «свобода» всегда означала пребывание в составе какой-либо родственной группы: только рабы были «свободны» от всех общественных отношений.


[Закрыть].

Однако ко II веку ситуация уже начала меняться. Юристы постепенно преобразовывали определение libertas, пока оно не стало практически неотличимым от власти хозяина, то есть права делать всё что угодно за исключением тех вещей, которые делать нельзя. В «Дигестах» определения свободы и рабства следуют одно за другим:

Свобода есть естественная способность каждого делать то, что ему угодно, если это не запрещено силой или правом.

Рабство есть установление права народов, в силу которого лицо подчинено чужому владычеству (dominium) вопреки природе [420]420
  Флоренций в Институциях Юстиниана (1.5.4.1). Некоторые полагают, что слово «естественный» в первой сентенции было вставлено в более поздних изданиях, возможно в IV веке. Однако положение о том, что рабство – это порождение силы, закрепленное законом и противоречащее природе, восходит по меньшей мере к IV веку до н. э., когда его открыто оспорил Аристотель (Политика 1253b20–23). См. Cambiano 1987.


[Закрыть].

Средневековые комментаторы усмотрели здесь проблему [421]421
  Уже в XIII веке юристы Азо и Бректон стали задаваться вопросом: если это так, не означает ли это, что крепостной тоже свободный человек? (Harding 1980: 424 сноска 6; см. также Buckland 1908: 1; Watson 1987).


[Закрыть]. Не означает ли это, что каждый человек свободен? В конце концов, даже рабы вольны делать всё то, что им позволяется. Сказать, что раб свободен (за исключением тех случаев, когда это не так), – это то же самое, что сказать, что земля квадратная (за исключением тех случаев, когда она круглая), или что солнце синее (за исключением тех случаев, когда оно желтое), или же что у нас есть полное право делать всё что угодно с нашей бензопилой (кроме тех вещей, которые мы делать не можем).

Это определение действительно порождает целый ряд сложностей. Если свобода естественна, то рабство противоестественно, но если свобода и рабство – это лишь вопрос степени, то не следует ли из этого, что все ограничения свободы до определенной степени противоестественны? Не предполагает ли это, что общество, социальные правила и даже права собственности тоже противоестественны? Именно к этому выводу приходили многие римские юристы, когда пускались в рассуждения на столь абстрактную тему – такое, правда, случалось редко. Изначально люди жили в естественном состоянии, в котором все вещи были общими; сначала мир разделила война, а вытекающее из нее «право народов», то есть общие для всего человечества обычаи, регулирующие такие вопросы, как завоевание, рабство, договоры и границы, породило неравенство в собственности [422]422
  Ульпиан писал, что «по естественному праву все рождаются свободными» и что рабство было результатом ius gentium («права народов»), общих правовых обычаев человечества. Некоторые позднейшие юристы добавляли, что собственность изначально была общей и что ius gentium относилось к царствам, собственности и т. д. («Дигесты» 1.1.5). Как отмечает Так (Tuck 1979: 19), эти идеи были довольно расплывчатыми, систематизировали их гораздо позже церковные мыслители, такие как Грациан, во время возрождения римского права в XII веке.


[Закрыть].

Это, в свою очередь, означало, что не было объективной разницы между частной собственностью и политической властью, поскольку власть основывалась на насилии. С течением времени римские императоры тоже стали претендовать на нечто вроде dominium, утверждая, что в своих владениях они обладают полной свободой и не связаны законами [423]423
  «Princeps legibus solutus est» («монарх не связан законами»): эту фразу сформулировал Ульпиан, а затем повторил Юстиниан (1.3). Это было совершенно новым понятием в Древнем мире; греки, например, утверждали, что мужчины могли делать всё, что хотели, со своими женщинами, детьми и рабами, но при этом правитель, точно так же эксплуатировавший своих подданных, был тираном по определению. Даже базовый принцип современного суверенитета, предполагающий, что правители обладают правом распоряжаться жизнью и смертью своих подданных (у современных глав государств оно сохранилось в виде права помилования), вызывал подозрения. Схожим образом в эпоху Республики Цицерон заявлял, что правители, утверждавшие, что имеют право распоряжаться жизнью и смертью, были тиранами, «пусть даже они и предпочитали называться царями» (De Re Publica. 3.23; Westbrook 1999: 204).


[Закрыть]. В то же время римское общество перешло от республики рабовладельцев к устройству, которое всё больше напоминало феодальную Европу последующих времен и при котором крупные землевладельцы жили в окружении зависимых крестьян, должников и самых разнообразных рабов, находившихся в их полной власти. Варварские завоевания, разрушившие империю, лишь придали законные формы этой ситуации, в значительной степени уничтожив рабство, но в то же время привнеся представление о том, что знать происходила от германских завоевателей, а простолюдины по природе своей должны были ей подчиняться.

Однако даже в этом новом, средневековом, мире сохранилось старое римское понятие свободы. Свобода означала просто власть. Когда средневековые политические теоретики говорили о «свободе», они, как правило, подразумевали право сеньора делать в своих владениях всё, что ему заблагорассудится. Обычно считалось, что это не было установлено изначально каким-то соглашением, а проистекало из факта завоевания: одна известная английская легенда гласит, что когда около 1290 года король Эдуард I потребовал от феодальных сеньоров предъявить документы, показывавшие, по какому праву они обладали своими привилегиями (или «свободами»), то граф Варенн предъявил королю лишь покрытый ржавчиной меч [424]424
  В хронике Уолтера из Хеминбурга (Walter of Guisborough 1957: 216); см. Clanchy 1993: 2–5.


[Закрыть]. Подобно римскому dominium, это было скорее не право, а власть, осуществлявшаяся прежде всего над людьми, – именно поэтому в Средние века часто говорили о «свободе виселицы», которая подразумевала право сеньора содержать собственное место для казни.

К XII веку, когда началась перцепция и модернизация римского права, термин dominium превратился в особую проблему, поскольку в обычной церковной латыни того времени он использовался наравне с «владением сеньора» и «частной собственностью». Средневековые юристы потратили немало времени и усилий для того, чтобы определить, различались ли эти два понятия. Очень щекотливая проблема, потому что если права собственности были формой полной власти, как утверждали «Дигесты», то очень трудно понять, как ими мог располагать кто-либо, помимо короля – или даже, по мнению некоторых юристов, Бога [425]425
  Aylmer 1980.


[Закрыть].

Не будем дальше описывать средневековые споры, но, на мой взгляд, важно закончить именно здесь, потому что мы сделали полный круг и теперь наконец можем понять, почему либералы вроде Адама Смита представляли себе мир так, а не иначе. Есть традиция, которая предполагает, что свобода в основе своей – это право делать со своей собственностью всё что угодно. На деле это не только превращает собственность в право, но и придает самим правам форму собственности. В известном смысле в этом и заключается самый большой парадокс. Мы привыкли к мысли о том, что «у нас есть» права, что права – это нечто, чем можно обладать. Настолько, что мы редко задумываемся о том, что это может в действительности значить. На самом деле (и средневековые юристы прекрасно это осознавали) право одного человека – это всего лишь обязательство другого. Мое право на свободу слова – это обязательство другого не наказывать меня за то, что я говорю; мое право на то, чтобы быть судимым коллегией присяжных, состоящей из равных мне людей, – это ответственность правительства по поддержанию системы гражданской обязанности быть присяжным. Здесь возникает та же проблема, что и с правами собственности: когда мы говорим об обязанностях каждого человека во всем мире, то представить это трудно. Намного проще говорить о «наличии» прав и свобод. Однако если свобода – это, в сущности, наше право владеть вещами или обращаться с вещами так, как будто они нам принадлежат, то что тогда значит «обладать» свободой – не значит ли это, что наше право на собственность само является формой собственности? Это выглядит слишком запутанно. Зачем это нужно формулировать таким образом? [426]426
  Справедливости ради отмечу, что классический либерал стал бы настаивать на том, что это логический вывод, вытекающий из активного, а не пассивного понимания свободы (или, как говорят философы, что есть «субъектные права»), то есть из рассмотрения свободы не просто как обязательства других позволять нам делать всё, что допустимо согласно закону или обычаю, а как возможности делать всё, что не запрещено, и что такое понимание имело огромный освободительный эффект. Определенная доля правды здесь есть. Но в истории это было чем-то вроде побочного эффекта; есть много других возможностей прийти к тому же выводу, которые не требуют от нас признания исходных допущений относительно собственности.


[Закрыть]

В исторической ретроспективе есть простой, хотя и несколько обескураживающий ответ. Те, кто утверждал, что мы естественные владельцы наших прав и свобод, были заинтересованы прежде всего в том, чтобы показать, что мы вольны от них избавиться или даже их продать.

Современные представления о правах и свободах происходят от того, что вошло в историю как «теория естественного права». Ее основы около 1400 года заложил Жан Жерсон, ректор Парижского университета, отталкивавшийся от римских правовых концепций. Как давно заметил Ричард Так, крупнейший исследователей таких идей, одним из главных исторических курьезов было то, что к этой теории примыкали не прогрессивные умы той эпохи, а консерваторы. «Для сторонника Жерсона свобода была собственностью, которой можно было обмениваться точно так же и на тех же условиях, что и любой другой собственностью» – ее можно было продавать, менять, ссужать или добровольно уступать как-либо еще [427]427
  Tuck 1979: 49, ср. Tully 1993: 252; Blackburn 1997: 63–64.


[Закрыть]. Из чего следовало, что в долговой кабале или даже в рабстве в принципе нет ничего дурного. Именно это и стали доказывать сторонники теории естественного права. На протяжении следующих столетий эти идеи получили развитие прежде всего в Антверпене и Лиссабоне, которые стали центрами зарождающейся работорговли. В конце концов, говорили они, мы не знаем, что происходит в землях, лежащих вокруг Калабара, и нет никакой объективной причины считать, что бо́льшая часть человеческого груза, перевозимого европейскими судами, не продала себя сама, не была выдана своими законными опекунами или не лишилась свободы каким-либо иным, совершенно легальным способом. Конечно, были и исключения, но злоупотребления присущи любой системе. Важно, что нет ничего неестественного или незаконного в мысли о том, что свободу можно продать [428]428
  Отметим, что в эту эпоху оправдание основывалось не на допущении расовой неполноценности – расовые идеологии появились позже, – а скорее на предположении, что африканские законы были разумными и должны были считаться обязательными к исполнению, по крайней мере для африканцев.


[Закрыть].

Очень скоро подобные аргументы стали использоваться для оправдания абсолютной власти государства. Томас Гоббс в XVIII столетии первым развил этот постулат, который быстро стал общим местом. Правительство рассматривалось как договор, своего рода деловое соглашение, в рамках которого граждане добровольно передают некоторые из своих естественных свобод монарху. Затем подобные идеи легли в основу нашей современной экономической жизни, поскольку наемный труд на деле представляет собой такую же сдачу в аренду нашей свободы, какой можно считать рабство в момент продажи человека [429]429
  Я уже выдвигал мысль о том, что наемный труд своими корнями уходит в рабство, – см., например, Graeber 2006.


[Закрыть].

Мы владеем не только нашими свободами; та же логика стала применяться к нашим телам, которые, согласно подобным концепциям, на самом деле не отличаются от домов, машин или мебели. Мы владеем собой, а значит, другие люди не могут нами злоупотреблять [430]430
  Именно по этой причине, как объяснял К. Б. Макферсон (MacPherson 1962), «нарушения прав человека» поминаются в газетах только тогда, когда можно сказать, что правительство причиняет ущерб личности жертвы или ее собственности – допустим, путем похищения, пыток или убийства. Всеобщая Декларация прав человека, как все подобные документы, также говорит о праве для всех на еду и кров, но никто не пишет о том, что правительства «нарушают права человека», когда они отменяют субсидирование цен на базовые продовольственные товары, даже если за этим следует массовое недоедание, или разрушают трущобы, или выгоняют бездомных из их убежищ.


[Закрыть]. Это может показаться безвредным и даже положительным понятием, но всё выглядит совсем иначе, если учитывать римскую традицию собственности, на которой оно основано. Говорить о том, что мы владеем собой, как ни странно, означает, что мы выступаем одновременно и в роли хозяина, и в роли раба. «Мы» и владельцы (имеющие полную власть над своей собственностью), и в то же время предметы обладания (подчиненные полной власти). Древнеримское домохозяйство не затерялось в тумане истории – напротив, оно сохранилось в нашем ключевом представлении о самих себе и, как и в имущественном праве, приводит к поразительно непоследовательным результатам, которые порождают бесчисленные парадоксы всякий раз, когда мы пытаемся понять, что же это означает на практике. Подобно тому как юристы потратили тысячу лет, пытаясь придать смысл римским представлениям о собственности, философы сотни лет пытались понять, как мы можем находиться в отношениях господства с самими собой. Самое популярное решение, предполагающее, что у каждого из нас есть нечто под названием «разум», который полностью отделен от всего того, что мы называем «телом», и что первый естественным образом господствует над вторым, идет вразрез со всем, что мы знаем о науке познания. Подобное предположение, разумеется, ложно, но мы продолжаем его придерживаться по той простой причине, что без него все наши современные допущения о собственности, праве и свободе лишатся смысла [431]431
  Это понятие можно обнаружить у Сенеки, который в I веке утверждал, что разум раба может быть свободен, поскольку сила применяется только к «тюрьме тела» (De beneficiis. 3.20) – ключевой момент в переходе от понятия свободы как способности налаживать нравственные отношения с другими к пониманию свободы как интернализации власти хозяина.


[Закрыть].