Читать книгу "Нобель. Литература"

1915
Ромен Роллан

Ромен Роллан – французский писатель и общественный деятель, драматург, ученый-музыковед, иностранный почетный член Академии Наук СССР. Лауреат Нобелевской премии по литературе 1915 года «за высокий идеализм литературных произведений, за сочувствие и любовь к истине».

Итак, Ромен Роллан, который в 1915 году в разгар Первой мировой войны получил Нобеля фактически за десятитомный роман «Жан-Кристоф». Ну а по сути, вот как это ни печально, Ромен Роллан один из самых наглядных нобелевских лауреатов, это, на мой взгляд, плохой писатель с хорошими намерениями. Поэтому Нобеля он получил вполне заслужено

Я знаю, что до сих пор у Ромена Роллана довольно серьезные защитники. Даже не столько у его романа «Жан-Кристоф», сколько у его второй, тоже весьма массивной, книги «Очарованная душа», в которой многие люди умудряются находить свои заветные мысли, и любят почему-то его персонажей, сестер Аннету и Сильвию. Почему-то Ромен Роллан до сих пор сохраняет в мире репутацию довольно недурного стилиста. Во многом благодаря «Кола Брюньону». Мне же кажется, что писателя более занудного, выспреннего, напыщенного и, в сущности, совершенно банального – Нобелевской премией не награждали никогда. Конечно, «Жан-Кристоф» впечатляет масштабом замысла, десять частей, вряд ли кто эти четыре тяжеленных тома сегодня способен одолеть. И поэтому к Ромену Роллану относятся как-то издали одобрительно, уважительно, но не читают.

Он очень много написал подобно Тациту или Плутарху, который был для него вечным источником сюжетов. Он написал несколько литературных биографий; написал книгу о Толстом, книгу о Ганди; написал несколько так называемых революционных драм, пьесу о Дантоне, пьесу о Термидоре, целую книгу о народном театре, и, конечно, «Жан-Кристоф» как бы вершина и его музыковедческого творчества, он музыковед по образованию, и литературного тоже. Я, честно говоря, никогда «Жана-Кристофа» читать не мог. Мне всегда казалось, что это на фоне других французских эпопей, той же «Семьи Тибо» Мартена дю Гара, про «Ругон-Маккаров» Золя уж не говоря, это просто слабо написано. Действительно, свою премию, по формулировке Нобелевского комитета, Роллан получил за отстаивание идеалов гуманизма, за идеализм. И, конечно, на фоне чудовищной Второй мировой войны, Роллан, который всю жизнь доказывал, что французы должны быть лучшими друзьями немцам; что франко-немецкие союзы всегда бывают образцовыми; что Европу надо объединить и перестать ее раскалывать; что нужно объединить как-то все великие идеалы, идеалы Толстого, идеалы Ганди, идеалы буддизма – вполне соответствует формулировке. Он действительно всю жизнь отстаивал идеалы. Он и к Французской революции относился двойственно: ужасная кровь, ужасные люди, но, тем не менее, у этих людей были идеалы. Особенно они были у Дантона, Робеспьера, такое прекраснодушие, да. И банальность «Жан-Кристофа», который в молодости был бунтарем и ниспровергателем и Дон-Кихотом, а в старости примирился, но не отошел от своих творческих принципов – как хотите, читать это скучно. Авторское определение «роман – река» имеет какое-то отношение к действительности. Это именно путешествие по равнинной, при всей прокламированной бурности, среднеевропейской реке. Все герои описаны – ни один не показан; охарактеризованы их мировоззрения, происхождение, характеры – даже портреты наличествуют, – но никого не видно! Что бы я ни читал у Ромена Роллана – у него всегда абсолютно правильные мысли; они глубокие, совершенно очевидно, да; абсолютно правильные герои, идеалисты и страстные, не желающие мириться ни с какой несправедливостью, и так далее. И всегда абсолютно никакой язык, языка просто нет. Ну, может быть, это переводы.

Но разные переводчики переводят разные его книги, и все они похожи. Господи, даже Набоков из «Кола Брюньона», которая у него называется «Николка Персик», не сумел сделать великое произведение. Кстати, «Кола Брюньон» из всего Ромена Роллана – это хоть немножко на что-то похожее. Такая исповедь французского средневекового крестьянина. Но если это, в принципе, опять-таки «Кола Брюньон» утверждает поэтику мирного труда, любви к внучке и воспоминаний о любви. В целом, конечно, Ромен Роллан – это классический пример правильного европейского интеллектуала, который всегда подписывает все антивоенные письма, всегда борется за свободу, всегда защищает идеалы гуманизма. И это делает его совершенно нечитабельным. Не зря он так любил Горького и не зря они с Горьким написали вместе так много совершенно очевидных, совершенно предсказуемых банальностей. Ведь чем уж отличается писатель от не-писателя. Конечно, Андре Жид – человек гораздо более заблуждающийся, из его заблуждений можно было бы составить замечательную антологию. Но когда вы открываете Жида, любую самую напыщенную, самую раннюю его книгу, вы чувствуете, что перед вами писатель. Индивидуальное словоупотребление, плотная ткань текста, сюжет. Когда вы открываете любой текст Ромена Роллана, вы сразу попадаете в атмосферу какого-то интеллигентского собрания конца XIX века, где говорят одну банальщину. Просто сидят флоберовские герои из «Воспитания чувств» и пережевывают газетные статьи. Ну, казалось бы, пишешь ты о Робеспьере, он такой сложный, такой неочевидный герой. Ну есть, скажем, «Боги жаждут» Франса того же. Но у Оллана и Робеспьер говорит какими-то цитатами и какими-то лозунгами, и это пафосное страшное количество многоточий! Описывается первая любовь Жана-Кристофа, немецкого композитора, в котором угадывается Бетховен. Но все любовные похождения Жана-Кристофа, и все его размышления, и весь его творческий путь – это хрестоматия. Понятно, что Ромен Роллан желал добра и всю жизнь за это добро боролся, и тем не менее, к великому сожалению, художественный результат оказался абсолютно никаков. Не исключаю, что когда-нибудь я перечту «Очарованную душу», которая, к сожалению, никакого впечатления не произвела в детстве. Перечту ее и найду там какие-нибудь небывалые глубины. И очаруюсь душой.

Но все эти герои, которые в нужное время бросают вызов Богу, а потом в нужное время примиряются; все эти гении, которые проходят через одни и те же ощущения и через одни и те же формулировки, это ужасно надоедает. Неинтересно, даже когда он пишет про Ганди или Толстого. Казалось бы, они были такие сложные люди, но и Толстой у него всегда стремится к каким-то бесспорным вещам вроде правды. Кто же скажет, что правда – это плохо? Или Жан-Кристоф всегда разрушает какие-то старые формы и утверждает новые формы. В общем, возникает впечатление, что все катастрофы Европы потому и случились, что лучшие ее люди были предельно наивными и даже плосковатыми, а худшие ее люди были очень умны, провокативны и опасны. Ну, это то, о чем давно сказал еще Борис Акунин: почему в России все лоялисты дураки, а все оппозиционеры – таланты? Это очень опасный перекос.

При этом французская литература, кстати, награждалась довольно щедро, обижаться не на что. Но когда Мартен дю Гар за «Семью Тибо» получает Нобеля, это понятно. Потому что «Семья Тибо» – великий психологический роман, великая проза в эпоху, прямо скажем, распада жанров. Жид, который нестандартно, странно, с разных точек зрения, под разными углами, в разных жанрах написал своих «Фальшивомонетчиков» – безусловный писатель. А Ромен Роллан получил Нобеля потому, что в эпоху всеевропейского раздрая напоминал о высших религиозных ценностях Европы. Он напоминал немцам, французам, русским, что они братья и что их сегодняшняя война – явление окказиональное. Потому что на самом деле галльский ум и немецкая основательность дают вместе великий результат. Он прав совершенно, но повторять добрые слова в эпоху всеевропейской бойни в достаточной степени бессмысленно. Когда Томас Манн описывает своего Адриана Леверкюна – я понимаю, что это скотина, но он мог быть великим композитором. У него есть все для того, чтобы поддаться дьявольским соблазнам, но есть у него и гениальность. В чем гениален Жан-Кристоф?

Гений не должен быть скотиной. Он должен быть сложным, нестандартным. Он должен быть подчинен более высоким мотивам, чем его личный эгоизм или даже личная мораль, потому что в нем живет творческое начало, и это творческое начало может быть для его личности иногда губительно. Но Жан-Кристоф такой славный малый, что мы прослеживаем весь его путь с глубокого детства и до глубокой старости, еще с пренатальных воспоминаний. И нам ни секунды не интересно. Может быть, здесь не прав я. Может быть, здесь я просто не нахожу в Ромене Роллане той остроты, которая присуща большинству художников его эпохи, времен великого разлома. Потому что он, в общем, эстетически очень консервативен. Проблема в том, что, видимо, мое мнение не уникально. Найдите мне еще человека, который бы читал «Жана-Кристофа».

Ну честно, я с многих страниц брался на приступ этой книги, еще когда-то в жуткие советские времена, когда ничего интересного не показывали по телевизору, по нему показали многосерийный фильм по «Жану-Кристофу». Как многие люди, после фильма я пытался читать роман, но никак. И фильм-то был скучный. Скучнейший абсолютно. Потому что для того, чтобы найти, у героя должно быть что-нибудь кроме усов, что-то делающее его индивидуальностью. Может быть, еще беда в том, что Ромен Роллан, всегда интересовавшийся Россией и любивший ее и женатый на русской женщине… может быть, действительно, его беда в том, что основная его профессия – музыковед, историк; он, в общем, не природный писатель. В его стиле нет силы.

И он явно не тот одержимый литературой маньяк, который собственную жизнь сжигает, чтобы сделать из этого тексты. Он слишком хороший человек. Правду говорил Чехов: «Короленко был бы таким хорошим писателем, если бы хоть раз изменил жене». Довольно глубокая мысль. Трагедия появилась во внутреннем противоречии – Ромен Роллан жене не изменял никогда. И все-таки лучше бы Нобелевскую премию дали Короленко.

Не изменял, потому что, насколько я знаю, он в личной жизни был образцом для всех своих друзей. И потом он очень много болел в последние годы, и ему было не до того. Я просто думаю, что дружба с Горьким – дурной знак. В Горьком была та выспренность и слезливость, которая многих от него отталкивала. Кстати, даже Ромен Роллан начал о чем-то догадываться. Он пережил Горького на 8 лет. И он в последние годы Горького говорил: «Мне кажется, что Алексей не чувствует себя свободным в России». Что-то он все-таки понимал. Но, конечно, не хватало ему правоверности и вместе с тем не хватало искренности, чтобы честно сказать: да, товарищ Сталин, это ужасно. Нет, он был большим искренним другом советского народа.

В каждом доме стояло собрание сочинений Ромена Роллана, это красное собрание сочинений. Даже в нашем доме было несколько. И, как это ни ужасно, никто его не открывал, понимаете? Именно потому, что у Ромена Роллана масса добродетелей, масса достоинств. Но я провел опрос среди своих друзей: если кто и любит его, и то только «Очарованную душу», то любят люди безнадежно плоские. Одна девочка мне говорила: «Я так люблю Ромена Роллана!» – и я понимал, что главное это отличие, главное, что не позволяет мне интересоваться этой девушкой, – это ее чудовищная глупость. Она очень добрая, славная… но она глупая!

Ромен Роллан – это действительно какой-то маркер. Это одна из редких ошибок Нобелевских премий. Хотя я понимаю, что эта премия вот тогда была присуждена с чисто воспитательными целями; она была присуждена французу, который был германофилом. Такой знаток Бетховена. Давайте дадим ему – и это будет преодолением мировой войны. К сожалению, для преодоления мировой войны это не делает ничего, и в результате… ну, знаете, когда будущему фашисту Гамсуну дают Нобеля – тоже не очень хорошо. Но Гамсун, при всей своей патетике и характерном для рубежа веков дурновкусии… какой он ни есть – он писатель. Потому что «Голод» – это великая литература. Я уж не говорю про «Мистерии». Любовь он описывать умеет. И вообще, для подростковой Европы он писатель сильный, сентиментальный, трогательный. Другое дело, что он женофоб, но это у скандинавов часто – вспомним Стриндберга. Кнут Педерсен, известный под псевдонимом Гамсун, своего Нобеля честно заработал. А к тому же тогда Нобеля давали в основном за эпопеи. Они написал «Плоды земные», пожалуйста. А все-таки Роллан со своей эпопеей – это яркий пример того, что настоящий эпический роман не может быть жизнеописательным. Или он уж должен описывать совершенно мощную, грандиозную личность. Но писать правильный эпический роман в XX веке неправильно. Роман должен быть таким, как «Улисс» – неровным, безумным, трудным, похожим на жизнь.

Все мои попытки специально перечитать «Жана-Кристофа»… Ребята, никак. Здоровый сон или в лучшем случае почему-то упорная ненависть ко всем положительным персонажам. Все-таки испортила меня постсоветская Россия. Мне кажется, что я сегодня готов прежде всего обнять неправильного героя, который, например, конформист в молодости, а бунтует в старости. Или который не любит хороших девочек, а любит плохих.

1920
Кнут Гамсун

Кнут Гамсун – норвежский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе за 1920 год. Получил премию с формулировкой «за монументальное произведение “Плоды земли” о жизни норвежских крестьян, сохранивших свою вековую привязанность к земле и верность патриархальным традициям».

После прихода Гитлера к власти в Германии и во время Второй мировой войны встал на сторону нацистов. После смерти Гитлера Гамсун написал некролог, в котором назвал нацистского лидера «борцом за права народов». После окончания войны Гамсун был отдан под суд. Он избежал тюремного заключения благодаря преклонному возрасту.

Гамсун написал более 30 романов, повести, пьесы, рассказы, публицистические книги, стихи.

Его переводили Александр Блок и Константин Бальмонт.

В этом очерке я расскажу вам о творчестве Кнута Гамсуна, который, не иначе как ради русского уха, сменил свою неблагозвучную фамилию Педрсен на благозвучную Гамсун. Надо сказать, у меня двойственное отношение к этому автору. Ностальгически он мне приятен, потому что он любимый писатель бабушки, не только моей, и дома некоторое количество дореволюционного Гамсуна хранилось. Дело в том, что Гамсун после Второй мировой войны в России 30 лет не переиздавался ввиду его нацистских симпатий. Это перечеркнуло всю его славу и уж точно его Нобеля. Многие норвежцы присылали ему с омерзением его книги после того, как он от Гитлера принял медаль и рукопожатие. Кнут Гамсун, конечно, сильно себе в старости навредил. Навредил, пожалуй, не меньше, чем Мережковский. Но у Мережковского Нобеля-то не было, а самое главное, Мережковский успел раскаяться в том, что он о Гитлере комплиментарно высказался, от Муссолини взял грант. А Кнут Гамсун в своей книге «На заросших тропах» очень, надо сказать, осторожно ревизовал свое мировоззрение. Да и вообще он был уже не в состоянии провести ревизию собственного пути. Ему было под 90, он так толком и не понял, что натворил.

Между тем, все мировоззрение Гамсуна с самого начала вело его прямо в лагерь фашизма. Будем откровенны, и все философское развитие Европы XX века логически завершилось фашизмом, показав некоторые опасности романтизма, национализма, консерватизма и иных крайностей, которые в теории ничего страшного не обещали. Да и кто не увлекался противопоставлением, скажем, культуры и цивилизации? Томас Манн, ненавидевший буржуазность и любивший немецкий дух. Освальд Шпенглер, хоронивший либеральную Европу. Мартин Хайдеггер, возродивший культ традиции. А вот поди ж ты. «Хайдеггеровская забота о ближайшем в стремлении вернуться к "основам", "почве", "земле", "языку" как единственному дому бытия», – пишет современный исследователь, не замечая, как излагает основы сегодняшнего «консервативного поворота», а мы ведь уже знаем, чем это кончается. Ну, «ходить бывает склизко по камушкам иным», но вообще-то все понятно, нет?

Показав, какой путь лежит от женофобии, от женоненавистничества, от Отто Вайнингера с книгой «Пол и характер», от некоторых уклонов Ницше непосредственно в фашизм, от почвенничества, Кнут Гамсун стал едва ли не самой трагической фигурой скандинавской прозы, потому что он большой писатель. Гением я его не назову, но человек был одаренный. Написал много. Очень неравноценно. На сегодняшний вкус его перечитывать практически невозможно, я тут открыл «Мистерии», «Пана»… Ну, это все-таки пишет человек, у которого очень много свободного времени, для праздного читателя.

Первый роман Гамсуна «Голод», во всяком случае, первый замеченный роман, который принес ему славу, роман 1890 года – это действительно впечатляющая книга. Экспрессионизм до экспрессионизма. Это, надо сказать, лучше всего, что Гамсун писал потом, по крайней мере в следующие 10 лет. История Гамсуна – это такая классическая мартиниденская биография, когда упорным трудом молодой писатель сделал себе славу и потом 20 лет после первого успеха писал только о том, как упорным трудом молодой писатель сделал себе славу и как она ему оказалась не нужна. Мартин Иден, как мы помним, был моряк, а здесь именно о том, как в конце книги герой идет в моряки.

Сидит начинающий журналист-крестьянин, пытается писать. Пишет на очень абстрактные, отвлеченные темы. Его статьи никто не берет, а кто берет, тот не понимает. Денег не платят совершенно. Он очень одинок. Женщины его не хотят. Когда он встречается с романтической девушкой, которой дает такое типично-символистское имя – Илаяли, она его немедленно отвергает, и ничего не получается. Он страшно обносился, его единственная собственность – это взятое у друга одеяло. Под конец ему не хватает средств даже платить за квартиру, его выгоняют из квартиры, и он просится переночевать в полицейском участке, выдав себя за журналиста, потерявшего ключи от дома. Ему любезно дают отдельную камеру, но вечно там жить нельзя. Наконец, его куда-то там приткнули, в какую-то комнату для проезжающих, дали какой-то гонорар. Там есть история очень симпатичная – со старушкой с пирожками. Он сначала у этой старушки взял слишком большую сдачу по ее ошибке, и вернул, и думает, что он ее этим ужасно облагодетельствовал, а когда он потом у нее просит, в порядке доброй памяти, пирожок, она его гонит с визгом. Никогда никому не надо делать добра. Гамсун это хорошо понимал.

Страдание от голода, особенно когда он сосет сосновую щепку или катает во рту камень, чтобы заглушить чувство голода, – описано очень натурально, очень хорошо. Правда, великий филолог Лидия Гинзбург, пережившая блокаду, сказала, что, перечитывая тогда «Голод», она нашла описания слишком книжными и очень далекими от жизни, и все муки голода, описанные Гамсуном, бледнеют перед одним днем в обычной блокадной квартире. Но для человека, еще не пережившего блокады, Гамсун – впечатляющее чтение. «Голод», в отличие от других его книг, невелик, емок, экспрессивно быстро написан. Значительная часть его – в настоящем времени. Для 1890 года это вообще прорыв. Это очень мощная книга именно для 1890 года и для литературного дебюта.

Дальше он написал еще пару небольших романов о творческой интеллигенции. «Новые всходы» – о модернистах такой памфлет. «Редактор Люнге» – книжка про графомана-богача, который пытается издавать газету. Я, честно говоря, ее знаю только в изложении, даже читать ее не стал. «Новые всходы» – это нормальная ненависть здорового традиционалиста к модернистам и к писателям новой школы. Потому что Гамсун все-таки реалист, и узость его метода уже тогда была понятна. Но дальше он начал писать книги, которые принесли ему действительно всемирную славу и Нобеля. Это, прежде всего, «Мистерии», затем «Пан» и «Виктория».

Все три книги вызывают у меня, надо сказать, серьезный скепсис. Во-первых, потому что… в моде были тайны, окружающие героев, неопределенность. Этого в «Мистериях» очень много. Главный герой появляется ниоткуда, мы ничего не знаем о его прошлом; мы ничего не знаем о прошлом местной юродивой, таинственной седой девушки, из-за чего она поседела; таинственно все, и роковая женщина Дагни, которая появляется и исчезает неизвестно куда. Потом это все, конечно, разъясняется, и все эти тайны очень низкого пошиба. Романтический скиталец, который приезжает в плоский скучный провинциальный город. Все это дурной вкус, но для 1893–1894 года сойдет.

Гораздо противнее «Пан» – это книга, которая мне идеологически очень враждебна. Потому что там главный герой – тридцатилетний лейтенант Глан, о чьем прошлом тоже упоминается очень вскользь, он же сам пишет от первого лица. У него ноет какая-то рана, впрочем, давно залеченная. Это намекает нам на его бурное любовное и военное прошлое – мы не знаем, о какой ране идет речь. Он живет охотой в маленьком домике, наслаждается слиянием с природой, играет в дикость. Но однажды дочка его соседа, 16-летняя Эдварда – очень красивая, но очень своенравная – сначала пылко его полюбляет; на людях над ним издевается все время, наедине клянется в любви. Начинаются такие типичные страдания человека рубежа веков, который не понимает, что ему, собственно, нужно.

Мопассан в романе «Наше сердце», написанном примерно тогда же, дал совершенно четкий ответ: нормальному мужчине нужно две женщины. У одной нет настроения – пошел к другой, у другой нет настроения – вернулся. Вообще весь спектр, необходимый мужчине для счастья, способны дать две женщины. Роман Мопассана, который итожит все его творчество, – роман достаточно циничный, прямо скажем, очень откровенный. В этом романе прямо сказано, что все мучения героя с одной любовницей оказываются ерундой.

Кстати говоря, и Глан приходит к такому же выводу. Там есть Ева, он считает, что она дочка кузнеца. На самом деле она жена кузнеца. В отличие от темноволосой, демонически красивой Эдварды, Ева – кроткое создание, которому очень мало надо. Когда герой устает от Эдварды, к нему приходит Ева, очень хорошенькая, веснушчатая, и утешает его во всем. Проблема только в том, что кроткая Ева – плохой собеседник. Она не понимает всей глубины его душевных терзаний. Ему нужна Эдварда, с которой он может душу отводить. А герой – такой Левин: дикий человек, природный, натуральный, знает птиц по голосам, прекрасно стреляет, замечательно готовит на костре. Ну, сын природы. Я живу в лесу, я по отпечаткам крыльев куропатки могу сказать, куда она полетела. Охотничья мудрость quantum satis. Но ему, ишь ты, надо, чтобы Эдварда его понимала, а Ева была безотказно при нем.

Гамсун, надо сказать, плохой сюжетчик в том смысле, что там масса искусственных событий. Герой однажды с досады простреливает себе ногу – там в это вообще поверить невозможно. Дальше, прощаясь с Эдвардой, он в честь этого прощания устраивает салют, пороху засыпает в скалу, и так подстраивает один его враг, что эта скала убивает Еву. Он приводит Еву под эту скалу, она взрывается, и Ева гибнет. Дальше сам главный герой уезжает охотиться в Африку, и там его убивает спутник, потому что человек искал смерти.

Все это выдумано очень плохо. Написано неплохо, потому что он умеет. А что ж тут, собственно, не уметь описывать прелестную норвежскую природу, огромное тяжелое спокойное море, солнце, которое встает из него, словно напившись свежей воды, и так далее. Все это прелестно. Хаос маленьких островов, изломанная береговая линия, синие леса, где каждая петля тропинки мне знакома. Все это очень сочно описано.

Главное, понимаете, что дурно – этот пафос цельного природного человека против извращенных жителей городов. Но ведь человек природы – животное, по большому-то счету. Это не вызывает у меня, например, никакого умиления, а у Гамсуна вызывает. Глан для него – это дикий, естественный сын земли, которому надо такого же дикого, простого, естественного секса, и чтобы его при этом понимали со страшной силой. Такой любитель женщины, которая бы, когда надо, исчезала, а когда надо – полностью соответствовала бы его душевному настрою; а большую часть жизни он вообще любит быть один в своей хижине. То есть утолил зов плоти – и пошел дальше сливаться с природой. Это довольно примитивный герой.

Это очень далеко от Левина, который все время мучается совестью. Лейтенант Глан совестью мучается очень редко. Его волнует только то, что о нем думают. Сама Эдварда неубедительна, потому что Гамсун не понимал женщин. Женщина была для него другим существом абсолютно. Он не понимал, как они устроены, что им надо, что им интересно. Кажется, не признавал за ними человеческой субъектности. Для него женщина – это демон, рожденный смущать душевный покой мыслителя. А кто не доверяет женщине, тот рано или поздно кончает фашизмом – это закон. Это всегда так бывает. Мачизм всегда приводит к фашизму.

Дальше «Виктория». Это еще более радикальный случай. Герой – простой мальчик Юханнес, фантазер и мечтатель. Отец его посылает куда-то проводить или что-то отнести богатой девочке в богатую семью, и там он встречает Викторию. Ему 14 лет, ей 10. Он начинает ей рассказывать сказки, он все время их придумывает. То он хочет стать водолазом, то он хочет стать работником на фабрике спичек, потому что вокруг него все время будет сера и он сможет с ней экспериментировать. Он такой, по-нашему говоря, не от мира сего немножко, такой малахольный мальчик, а она, значит, очень доверчиво его слушает, и все замечательно получается. Потом, 6 лет спустя, он встречает ее 16-летнюю. Она с ним холодна, она его помнит, и, оказывается, потом она наедине ему признается, хотя они все еще на «вы», что она все время только его любила. Дальше начинается обычный гамсуновский сюжет, где она наедине с ним мила и любезна, а публично все время его вышучивает, и у нее непонятные какие-то порывы. И, как всякая демоническая женщина, она то его любит, то не любит, то хочет, то не хочет, то ей нравится вообще лейтенант, которого ей сватают. Противная женщина, словом. Тем более что лейтенант ему еще хамит все время. Один раз он дает Юханнесу в морду, делая вид, что случайно задел. Неприятный тоже тип. И дальше Юханнес решает навеки порвать с Викторией. Тут он еще спас (как всегда, это у Гамсуна тоже обязательно – героическое спасение, подвиг во льдах) тонущую девушку. Тонущая девушка тоже оказалась красавицей, ужасно в него влюбилась, и у него с ней помолвка. Он на год уезжает, пишет книгу. Книга имеет огромный, как всегда, успех. Тут же все его признают, его имя у всех на устах. Потом через какое-то время он узнает, что лейтенант погиб. Виктория страдает. Опять она его отвергает. И в конце она присылает ему письмо, из которого ясно, что она померла от чахотки, но всю жизнь любила только его.

В «Пане», кстати говоря, Эдварда тоже присылает ему в конверте два зеленых пера, которые он ей когда-то подарил и которые, оказывается, она все время хранила. Сейчас, когда это читаешь, то, конечно, ну… Мать моя…

Это надо читать в 15 лет, как бабушка моя тогда читала. Я вам больше скажу, у меня есть любимый писатель – Константин Сергиенко. Один из самых любимых моих писателей. Он автор множества исторических повестей детских. «Кеес Адмирал Тюльпанов» вообще любимая детская книга моего поколения, такой детский Уленшпигель. Я захотел с ним как-то познакомиться и познакомился. Константин Сергиенко оказался страстным фанатом Гамсуна. Больше того, у него есть такая книга «Дни поздней осени» – это книга о романтической влюбленности девочки-школьницы в человека много старше себя. И она там все время читает «Викторию» и черпает из нее вдохновение. Как ни странно, сам Сергиенко именно в такую романтическую девочку влюбился, на ней женился и был всегда счастлив. И Гамсун как бы осенял собой их союз. «Дни поздней осени» – самая искренняя и самая слабая его книга, но если бы вы знали количество ее фанатов среди современных школьниц. Никто не читал «Кеес Адмирал Тюльпанов», которую я цитирую наизусть огромными кусками, а они все обожают «Дни поздней осени» – сентиментальную повесть о любви сложной школьницы к сложному мужчине.

Вообще, все эти персонажи Гамсуна в огромной степени мучаются с жиру и исключительно из-за того, что сексуальная культура того времени не позволяет им наконец заняться тем, чем они давно хотят. Если бы они этим занялись, 90 % проблем были бы сняты. Не было бы у нас этих романов. Просто Эдварда же, например, женщина, которая страстно ищет, как бы ей наконец лишиться родительского плена, девственности и всех этих мучающих ее комплексов. Ей очень нравится лейтенант Глан, ей очень нужен лейтенант Глан, но он недостаточно блестящая партия. То есть все ее проблемы довольно элементарны. Он же спрашивает одну из девушек сначала так деликатно: «А есть у тебя жених, Генриета? Он тебя уже обнимал?». А она отвечает: «Два раза». После этого он понимает, что моральный барьер вовсе иллюзорен. Там ужас весь в том, что это все довольно напряженные метания довольно пустых людей. XX век эту литературу обесценил начисто. Некоторые более поздние сочинения Гамсуна, например, «Странник играет под сурдинку», еще можно читать. И самое масштабное его произведение, которое, собственно, и доставило ему Нобеля – такая многология «Плоды земли»[9]9
  Также встречается название «Соки земли» (норв. Markens Grøde). – Прим. авт.


[Закрыть], – можно, в принципе, читать, наверное. Но настораживает его почвенничество, его неприязнь к модерну, в том числе к новому искусству, его высокомерие, его недоверие к женщине, недоверие к будущему. Там, где есть культ прошлого, культ земли, культ простых занятий, гармонии с природой, вообще культ природности, – там ждите фашизм обязательно.

Поэтому судьба Гамсуна очень наглядна. Мужественность, несколько гипертрофированная, недоверие к женственности, лживой, фальшивой и изменчивой; крайнее самоуважение, огромное уважение к собственным сочинениям, собственному творческому подвигу, тошнотворная серьезность; Гамсуна нельзя себе представить улыбающимся – все это привело к тому, что, когда в Норвегию пришел фашизм, он действительно ручкался с Гитлером.

Когда я смотрю на российских почвенников, которые один в один повторяют тогдашние заблуждения Гамсуна, я понимаю, что дай им волю – они бы фашизму целовали пятки, просто присягали бы его знаменам. И никто из них этого особо не стесняется. У поздних Белова и Распутина случались такие признания, что от них до фашизма – один шаг. Это все при абсолютно махровом антисемитизме. То есть, собственно, на наших же глазах происходило становление фашизма нового образца. Что же мы удивляемся?