» » » онлайн чтение - страница 11

Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?

  • Текст добавлен: 22 апреля 2016, 21:00


Автор книги: Дмитрий Дёгтев


Жанр: Военное дело; спецслужбы, Публицистика


Возрастные ограничения: +16

сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 11 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Шрифт:
- 100% +

Однако духом энергосбережения, как водится, прониклись далеко не все. К примеру, Балахнинский бумкомбинат за тот же период, наоборот, перерасходовал 4 млн киловатт-часов – столько, сколько требовалось для работы всей легкой промышленности Горьковской области в течение трех месяцев. Причиной тому были наплевательское отношение к технологическому процессу, огромный перерасход воды и постоянная работа оборудования на холостом ходу. Та же картина наблюдалась и на станкозаводе, где в порядке вещей было горение света днем и другие безобразия. Некоторые рабочие уходили на перекуры, оставив станки включенными. Еще одним пожирателем электричества сверх нормы был трамвай. Из-за плохого качества ремонта вагонов они постоянно тарахтели, вибрировали и шумели, но при этом еле-еле ползали по городу. Не по-военному щедро освещали свои помещения некоторые учреждения. «Только из-за дневного горения электричества и завышенной мощности ламп Дом связи ежемесячно растрачивает 1500 киловатт-часов», – возмущался в своей статье директор энергосбыта Н. Цыпкин.

Из-за нехватки топлива многие из мелких станций просто закрылись, оставшиеся отправляли по проводам ток низкого качества. Напряжение обычно колебалось от 190 до 200 вольт и почти никогда не доходило до положенных 220. Это отрицательно сказывалось на работе предприятий и электроприборов, свет в войну горел не стабильно, а прерывисто, то ярче, то тусклее. При перегрузках сети, особенно зимой, регулярно происходили аварийные отключения. Причем «вырубали» в первую очередь жилой сектор. Во многих сельских районах электричества не стало вовсе.

Дрова на отопление населению тоже приходилось запасать своими силами. Сил и времени ездить в пригородные леса не было, поэтому в дело сначала шли дворовые деревья, потом парки, заборы и скамейки, в общем, все, что горит.

«Куда же подевались вагоны?»

И до войны общественный транспорт в СССР по сути находился в зачаточном состоянии. Исключение составляли лишь Москва и Ленинград, где уже в 30-х годах появились не только троллейбусы и автобусы, но в столице даже метрополитен. В остальной стране дело обстояло гораздо хуже. В крупных городах основные перевозки осуществлялись трамваями и поездами (если железнодорожные линии пролегали через город). В маленьких городах ходили автобусы, и то не везде. Пригородное и междугороднее сообщение зачастую осуществлялось обычными грузовиками, в кузовах которых стояли пассажирские лавки.

После начала войны большая часть автобусов и грузовиков была мобилизована на фронт, а трамвайные парки лишились лучших кадров и части финансирования. Если до войны, скажем, по Горькому ежедневно ходили 180–200 трамвайных вагонов, то к концу 1941 года их число сократилось до 167, а весной следующего года на линии выходили в среднем 80 единиц. И причиной тому были не только плохое состояние вагонного парка и нехватка вагоновожатых, но и банальные перебои с электричеством. Люди часами стояли на переполненных остановках, а когда же наконец появлялся трамвай, начинался штурм. Пассажиры висли на окнах, залезали на крышу, «присаживались» на подножки. Особенно напряженная ситуация складывалась в утренние часы пик. Вагоны попросту проезжали остановки или тормозили в 50–70 метрах от них. Наиболее отчаянные рабочие поджидали попутный грузовик и на ходу запрыгивали в кузов, а потом «десантировались» у нужной остановки.

Основным городским трамваем в 30–40-х годах в СССР был вагон серии «X», появившийся на рельсовых дорогах в 1933 году. Эта машина сильно отличалась от современных. Перегородки, отделяющей место водителя от салона, не было, сидячих мест имелось всего шестнадцать. Сделано это было ради экономии пространства, чтобы в салон могло набиться побольше народа. Поэтому почти всем пассажирам приходилось ездить стоя, держась за эбонитовые поручни, закрепленные брезентовыми тесемками. Не случайно в некоторых городах эти вагоны получили прозвище «скотовозы».

Максимальная скорость трамвая серии «X» со средней загрузкой составляла 30 км/ч. На линиях ходили как одиночные вагоны, так и сцепки из двух-трех. Отопление в них отсутствовало, как, впрочем, и двери. Вернее, двери, как таковые, в вагоне имелись, но закрывались они вручную кондуктором или самими пассажирами. На многих трамваях они были вообще выломаны. Поэтому зимой водители работали в полушубках, валенках и рукавицах, а пассажиры могли запрыгивать и выпрыгивать прямо на ходу. Нелегко приходилось в этих условиях и кондукторам.

В статье «О трамваях и пассажирах» корреспондент К. Алевский писал об удручающем положении в горьковских трамвайных депо: «Простояв полчаса-час на остановке и отправившись в очередной раз в спортивный переход по трамвайным путям, невольно думаешь, куда же подевались вагоны, почему их так мало в одном из крупнейших городов страны?

На запасных путях в парках, под пышными снежными шапками стоят десятки вагонов. Это безнадежные инвалиды, отслужившие свой век. В самих депо, на канавах, отдыхают «больные» вагоны… «Все дело в деталях», – с трогательным совпадением заявляют директор Гордеевского парка тов. Кузьмин и директор Кремлевского парка тов. Абросимов. В Гордеевском парке нет моторов, в Кремлевском – больших шестерен. Оказывается, парки уже пять лет не получали от Наркомхоза ни одной детали, работали на износ, и теперь половина подвижного состава стала неподвижной. Сейчас парки работают вхолостую. «Один вагон восстанавливаем – два в парк возвращаются, два восстанавливаем…» – говорит тов. Кузьмин».

Таким образом, трамвайное хозяйство было запущено государством еще до войны, а теперь гражданам приходилось пожинать плоды этой, так сказать, недальновидности. В январе 1942 года Гордеевский парк «поставил на ноги» 45 вагонов, а вышел из строя 51. В феврале в Кремлевском парке восстановили 4 моторных вагона, однако выпуск уменьшился на 2–3 трамвая в сравнении с январем. Данная ситуация объяснялась еще и нехваткой рабочей силы, которой предприятия были обеспечены в среднем на 30, в лучшем случае – на 50 %. Да и квалификация имевшихся работников оставляла желать лучшего. К примеру, 6 февраля в тупик на Вокзальной площади было поставлено пять вагонов с лопнувшими дугами. Водители отправились за этими недефицитными деталями в парк, расположенный не очень далеко. Но когда вернулись, оказалось, что слесари из местного линейного пункта уже «раздели» два моторных вагона, перетащив с них некоторые детали на другие трамваи. Решили, мол, эти все равно в ремонт, а пока надо действующие вагоны подлатать…

«И Кузьмин и Абросимов говорят о недостатке рабочей силы, а в обоих парках низка трудовая дисциплина и неудовлетворительна организация работ, – продолжал свой рассказ Алевский. – В Гордеевском парке ежемесячно отмечается 20 случаев нарушения Указа.[118]118
  От 26 июня 1940 г. (Примеч. авт.)


[Закрыть]
Но больше мелких нарушений, например, невыполнений указаний мастеров. В парке есть рабочая колонна, начальнику колонны Никитину подали десятки рапортов и жалоб от мастеров и начальников смен. Слесарь Келлерман, например, «просто» перестал выходить на работу, электрик Ткач трудится по «особому расписанию»: когда захочет. «Не могут справиться» руководители парка и с учащимися ремесленного училища № 35. Директор этого училища Соболев укомплектовал своеобразную «штрафную группу» из недисциплинированных воспитанников и направил ее в парк. Руководители Кремлевского парка – Абросимов и секретарь партячейки Дейчман – возлагали большие надежды на «штурмовые ночи» 4 и 6 февраля, выделив на ночную работу удвоенную смену слесарей. Однако труд этих смен не был организован, бригады работали с продолжительными перекурами по 15–20 минут, так как депо не отеплено и слесари стремились погреться в комнате дежурного мастера».

В весенние и летние месяцы 1942 года положение с движением трамваев в Горьком несколько улучшилось, в июне на линии выходили в среднем по 173 вагона в день.[119]119
  ГУ ЦАНО. Ф. 3180. Оп. 4. Д. 155. Л. 36, 39.


[Закрыть]
Но к октябрю эта цифра снова упала до 115–118. По вине плохой работы городского трамвая на авиационном заводе № 21 в октябре было зафиксировано 617 опозданий, в ноябре – 508, а в декабре – 264, а на радиотелефонном заводе имени Ленина – соответственно 285, 285 и 567. Подобная ситуация наблюдалась и на других предприятиях.

Анатолий Коровин вспоминал: «Жил я на Почаинской (около 10 км от завода № 92. – Авт.). Вставать приходилось в 4:30, чтобы к 7:30 успеть на Бурнаковскую проходную завода. Нередко приходилось на ходу запрыгивать в грузовые автомашины. Делал я так. Присмотрел на Маяковке[120]120
  Имеется в виду ул. Маяковского, ныне Рождественская.


[Закрыть]
большую яму, перед которой грузовики всегда притормаживали. Поджидал за тумбой с объявлениями, и, когда машина начинала с грохотом переваливаться через ухаб, быстро запрыгивал в кузов и залегал там. Дорог в те времена было мало, и было ясно, что хотя бы до Московского вокзала машина дойдет. А оттуда уже можно было и пешком до завода. Спрыгивал тоже или на ухабе, или на переезде, где машина притормаживала.

Был случай, рабочие заблокировали выезд полуторки с Бурнаковской проходной с просьбой «Дай хоть до станции Сталинская доехать». Но водитель отказал и начал газовать, пробиваясь через толпу. Но несколько ребят все же запрыгнули в кузов. Тогда шофер вышел, взял лом и ударил одного по спине. В ответ рабочие разбили фары и стекла в кабине, после чего разбежались. И такие случаи были нередки. Однажды я сам получил заводной ручкой по спине.

Езда на трамваях тоже была «веселая». Нередко приходилось ездить, вися на окнах или даже на крыше. В 1942 году такой способ, я бы сказал, вошел в моду. Некоторые любители забирались на крышу, даже если еще было место в вагоне. Был случай, нескольких рабочих убило током на крыше 6-го трамвая. Погиб во время езды на работу и мой друг Борис Горохов. Он ехал на крыше трамвая, вдруг оборвался провод и сбросил его вниз».

Те же, кто не мог на ходу прыгать в машины и ездить на крышах трамваев, многие километры ходили пешком. Три часа ходу до работы и обратно не было редкостью. Нередко голодные и измотанные рабочие попросту валились с ног и замерзали. Никаких больничных и отгулов не существовало. Начальство же на состояние рабочих не обращало никакого внимания. Наоборот, при отсутствии иных способов «мотивирования» в ход шли оскорбления, мат, а иногда и рукоприкладство. Под угрозой «невыполнения плана» людей заставляли трудиться буквально до изнеможения.

Мюллер тогда еще не знал…

Понятно, что в кризисном положении оказались и другие социальные сферы, например медицина. Настоящий подвиг нужно было совершить больным жителям Выксунского района, чтобы попасть на прием к врачу в местной поликлинике.

«Внешний вид здания внушает уверенность в том, что вы попадаете в благоустроенное лечебное учреждение, – повествовала статья «В выксунской поликлинике». – Но разочарование приходит, как только пациент переступает порог поликлиники. Он попадает в мрачный, неуютный зал. У покрытых пылью стен стоят ободранные, покалеченные стулья. Около бачка с водой – грязная лужа. В витрине имеется указатель врачебных кабинетов, часов приема и фамилий дежурных врачей. Однако пациенты давно уже не интересуются указателем, так как он явно устарел. Например, если верить витрине, зубной врач Смирнова «принимает ежедневно с 3 часов дня», на самом деле тов. Смирнова уже три месяца находится в отпуску. Согласно указателям, врач Гусельников принимает ежедневно с 9 утра, но при проверке выясняется, что врач принимает через день в разные часы.

Но все эти неудобства – еще не главная беда. Хуже то, что со стороны персонала наблюдается явно пренебрежительное отношение. У дверей хирургического кабинета сидит пожилой человек. Он приехал за сотню километров, из Вознесенского района. Прождав в очереди больше часа, больной пробыл у врача менее трех минут.

– Быстро вы справились, – не то радуясь за старика, не то соболезнуя ему, замечают посетители.

– Велели сначала на рентген пойти.

Старик отправился в рентгенокабинет при больнице. Там его записали на очередь и просили прийти… в середине апреля!

Больная женщина, дождавшись своей очереди, зашла к врачу. Но у того почему-то не оказалось ее карточки, хотя пациентка зарегистрировалась одной из первых. Женщина возвращается к регистраторше и просит подать ее карточку.

– Успеете! Не на пожар! – вместо извинения доносится из-за окошка».

Вопиющий случай имел место 11 февраля. Две женщины получили тяжелые травмы, разгружая бочки. Можно сказать, пострадали, помогая фронту! Однако, когда работниц доставили в поликлинику, оказалось, что у всех врачей выходной. Тогда «скорая» на телеге повезла женщин в хирургический корпус: не домой же с переломами ног! Но там врачи ответили: раз нет направления из поликлиники, все свободны! Здесь уместно перефразировать слова из легендарного сериала, ставшего потом основой для десятков анекдотов: «Мюллер тогда еще не знал, что ветеранам Великой Отечественной войны и спустя 70 лет придется часами сидеть в очередях в поликлинику…»

В военное время возникали проблемы и с похоронами умерших, которые тоже входили в компетенцию коммунальных служб. Особенно проблемным в этом отношении конечно же был блокадный Ленинград (ныне Санкт-Петербург), где ежедневно умирали от голода тысячи жителей. Окоченевшие трупы возили по городу непокрытые грузовики, а потом сваливали в кучу на кладбищах. Начальник городского управления милиции старший майор Е. Грушко 28 декабря 1941 года жаловался в облисполком на похоронную площадку на острове Декабристов:

«Трупы в нескольких братских могилах не зарыты. На площадке беспорядочно разбросано большое количество трупов в гробах и без гробов. Порядок приема трупов не установлен, у площадки использован сарай под морг для приема трупов, предназначенных захоронению в братских могилах, но лица, наблюдающего за порядком в этом морге, не имеется, и трупы беспорядочно лежат по всему сараю.

В моем присутствии привезли из морга Смоленского кладбища находившиеся там от 4 до 6 суток трупы на грузовой автомашине № 44–63, – машина не покрыта, трупы стаскивались с автомашины до траншеи за ноги, волоком на расстояние метров 15–20 и беспорядочно сбрасывались в траншею».[121]121
  Блокада Ленинграда в документах рассекреченных архивов. С. 673.


[Закрыть]

В итоге директор треста «Похоронное дело» Кошман и начальник управления коммунальных предприятий Карпущенко были арестованы и преданы суду.

В марте 1942 года критическая ситуация с захоронением трупов в преддверии наступающей весны заставила власти Ленинграда создать крематорий на кирпичном заводе № 1. Для этого были использованы тоннельные печи завода, куда покойников доставляли на специальных вагонетках. Только с 7 марта по 1 декабря там было сожжено 117 300 тел ленинградцев.[122]122
  Блокада Ленинграда в документах рассекреченных архивов. С. 705.


[Закрыть]

Но проблемы с похоронами существовали и в относительно благополучных тыловых городах. Так, в Горьком из-за нехватки рабочих рук мертвецы дожидались своей «очереди» по восемь – десять дней. За ускорение процесса надо было за собственные деньги нанимать рабочих. Средний тариф за рытье могилки составлял 200 рублей.[123]123
  Забвению не подлежит. С. 523.


[Закрыть]

«Они позорят имя советского гражданина»

Бытовое обслуживание населения осуществлялось плохо, чем не замедлили воспользоваться предприимчивые граждане. Хотя экономика СССР вроде бы была плановой и государственной, полностью уничтожить рыночные механизмы и удушить стремление активных людей к предпринимательству советская власть не смогла. Наряду с государственными гастрономами продолжали работать рынки, наряду с государственными предприятиями – частные артели и кооперативы, а наряду с комбинатами бытового обслуживания – частные ремонтные мастерские. Причем, как и в нынешние времена, существовали такие проблемы, как работа с отсутствующим разрешением (лицензией), неуплата налогов, рост цен в кризисные времена и т. д.

Вот сломался, к примеру, у человека чайник или иной электроприбор. Государственные предприятия по обслуживанию из-за нехватки кадров и запчастей в основном позакрывались. Приходилось идти к частнику. А там за смену электроспирали брали 150 рублей, за ремонт утюга – 170 рублей.[124]124
  ГОПАНО. Ф. 3. Оп. 1. Д. 3399. Л. 13–14.


[Закрыть]
Такая же проблема возникала с элементарным ремонтом обуви и одежды. В государственных мастерских ее либо чинили в течение нескольких недель, либо вообще отказывали, ссылаясь на отсутствие материалов.

«Местная промышленность города не справляется с поставленными перед нею задачами, – рассказывала статья «Местная промышленность и кооперация должны работать по-военному». – Промкомбинаты сорвали выполнение задания по выпуску кожаной и валяной обуви, трикотажных изделий, репродукторов, ведер, гребешков, гончарных изделий и т. д. Исключительно плохо поставлено дело бытового обслуживания населения. Предприятия Горместпрома из месяца в месяц не выполняют план ремонта обуви. Мастерские местной промышленности не производят ремонта валяной и резиновой обуви, реставрации верхней одежды и трикотажа».

Но ходить-то людям надо было в чем-то. «Бытовое обслуживание населения города поставлено плохо, – писала «Горьковская коммуна» 18 октября 1942 года. – Многие мастерские не принимают обувь в починку по 2–3 недели. Качество ремонта плохое, сроки исполнения заказов не выдерживаются. Отдельные мастера работают в артелях, как частники, обворовывая население, и своим поведением позорят имя советского гражданина».

29 января 1943 года уполномоченный Комитета партийного контроля при ЦК ВКП(б) по Горьковской области И. А. Филиппов писал в своей служебной записке: «Получившим отказ в производстве ремонта заказчикам многие мастера тут же в мастерской предлагают произвести ремонт частным образом… В сапожной мастерской № 2 Сталинского промкомбината по ул. Луначарского, дом № 23, не принимают в ремонт валяную обувь из-за отсутствия материалов. Мастер этой мастерской предложил отремонтировать валенки за 325 руб. или две буханки хлеба».[125]125
  Там же.


[Закрыть]

Нелегкая жизнь студенческая

Несмотря на тяжелое военное время, люди продолжали жить относительно полноценной жизнью. По окончании школы многие шли в вузы получать высшее образование.

Высшее образование в СССР, особенно в 30–40-х годах XX века, отличалось от нынешнего. В 1931 году в стране работало около 90 институтов, университетов и академий, в которых обучались 126 тысяч студентов. Цифра по крайней мере в 15 раз ниже современной. Но и престиж высшего образования, соответственно, был неизмеримо выше. В те времена лишь немногие родители могли содержать своих детей до окончания ими учебы, посему особенно большой популярностью пользовались вечерние факультеты. Основной дисциплиной в любом вузе, независимо от специальности, была история коммунистической партии, да и просто история, как наука сугубо политическая, играла важнейшую роль в образовании.

Прогуливать занятия, даже по уважительной причине, в те годы было не принято, так как учебников не было, и восполнить пробелы в знаниях было потом сложно. Бумага и письменные принадлежности были в большом дефиците, посему писали в основном карандашами на газетах между строк. Если же у кого-то была тетрадь, то использовали буквально ее каждый клочок, включая обложку, не оставляя нигде свободного места.

Жили иногородние студенты, кто побогаче, в съемных квартирах или комнатах, кто победнее – в общежитиях. Жизнь студенческая в годы войны была нелегка, особенно у приехавших из сельской местности. По карточкам получали 500 граммов хлеба в день, чего никогда не хватало, чтобы наесться. Стипендия же составляла символическую сумму в 240 рублей.

Условия проживания из-за нехватки помещений были очень тяжелыми, какие нынешним, даже бедным студентам и не снились. Валентина Никитина,[126]126
  В. В. Никитина родилась в 1927 г. в с. Осинки Лысковского уезда Нижегородской губернии. В 1944 г. окончила Воротынскую среднюю школу, а в 1948 г. – ГПИИЯ. В последующие годы работала учителем, а с 1955 г. – преподавателем в ГПИИЯ.


[Закрыть]
поступившая в 1944 году в Горьковский педагогический институт иностранных языков (ГПИИЯ), вспоминала:

«В нашей комнате проживало 18 человек, в другой 12, у юношей – 16. В комнатах подряд стояли железные кровати. Все белье свое, институт давал только матрацы. Посреди комнат – стол, между кроватями – тумбочка, одна на двоих. У двери тумбочка с электрической плиткой для приготовления пищи, одна на всех. В углу – печь. Топили ее сами. По очереди. Дрова пилили и кололи тоже сами. В конце коридора «туалетная» комната. В ней плита и титан, две раковины с холодной водой для умывания и один «унитаз», отгороженный тонкой деревянной переборкой, один на всех.

Прибегая с занятий, занимали очередь на плитку, чтобы сварить картошку или какой-нибудь суп. Это называлось «сесть за плитку». Иногда очередь «сесть за плитку» приходила ночью, этак часа в 2–3. Сваришь еду и заодно уж и позавтракаешь. В соседних с нами комнатах жили посторонние люди. В одной из них, например, жили проститутки. Они приводили с Московского вокзала мужчин. Все это на наших глазах».[127]127
  Забвению не подлежит. С. 487–486.


[Закрыть]

В каникулы студенты не отдыхали после тяжелого учебного года, а отправлялись по приказу государства убирать овощи с колхозных полей или, того хуже, валить лес. Именно туда, в глухие леса на правом берегу Волги, летом 1945 года отправили Никитину и ее однокурсниц. 18-летних девчонок заставляли валить деревья, обрубать сучья и складывать их штабелями, причем без какого-либо инструмента. В общем, условия были не лучше, чем в ГУЛАГе или нацистском концлагере.

Утром студенткам давали тарелку супа с куском ржаного хлеба – и на целый день на работу. Но то, оказывается, были еще цветочки. Вскоре девушек отправили на новый «участок» – в болото. В изношенной обуви, заедаемые комарами и мошками, среди всяких гадов, они продолжали заготавливать лес. При этом бригадир, взрослый мужик, еще и крыл студенток матом и угрожал. В общем, для лагерного антуража не хватало только охранников с автоматами.

В конце концов Валентина и ее подруги приняли смелое решение бежать. Сама она так рассказывала об этом:

«И вот мы приняли решение бежать. А как, куда? Переправиться через Волгу на пристань невозможно: команда – студентов не перевозить. Узнали от местных жителей, что есть пристань на этом берегу. Ночью, когда все уснули, мы, не поставив в известность нашего руководителя, собрались за деревней, нашли проводницу, собрали все гроши, чтобы заплатить ей, и отправились в путь.

Дорога шла темным лесом. И вот наконец пристань. Вскоре подошел пароход. Нас не сажали. Тогда мы все разом бросились по мосткам и расположились вдоль палубы. Выгнать нас было невозможно».

Вернувшись в свой институт, грязные, обутые в лапти девушки сразу отправились к директору. При первой встрече тот стал угрожать, что не выдаст карточек и стипендии за лето. В ответ смелые студентки устроили сидячую забастовку, а именно каждый день приходили к кабинету директора и сидели на виду у всех. В итоге их вынуждены были простить, и все положенные карточки и деньги они получили.[128]128
  Забвению не подлежит. С. 486–487.


[Закрыть]

Надо сказать, что девушкам в данном случае повезло, – война уже закончилась и сталинская репрессивная машина сбавила обороты. Согласно постановлению Госкомитета обороны № 4556 от 13 ноября 1943 года, виновные в уклонении от мобилизации на лесозаготовки или самовольном уходе с работы до выполнения установленных норм подлежали направлению на лесозаготовки уже в принудительном порядке и лишались оплаты труда. А в случае «злостного уклонения» виновные приговаривались к лишению свободы.[129]129
  Сомов В. А. Указ. соч. С. 57.


[Закрыть]
Таково было Советское государство, руководствовавшееся в основном четырьмя принципами: «заставить», «запугать», «наказать», «посадить».

Активное привлечение неработавших граждан, в первую очередь студентов, к лесозаготовкам начало практиковаться с лета 1943 года. Как правило, период мобилизации «в лес» длился с 1 августа по 15 сентября. Практиковались также всякого рода мобилизации на заготовку торфа. Дело в том, что «классического» топлива, то есть мазута и угля, по ряду причин в годы войны, особенно начиная с осени 1942 года, катастрофически не хватало. И на смену им почти повсеместно пришло «подножное» топливо – торф, который надо было собирать с высохших болот.

На торфозаготовках тоже грубо попирались права человека. Так, 23 октября 1943 года Госкомитет обороны приказал на время работы отбирать у прикрепленных работников паспорта, дабы те не могли сбежать.[130]130
  Сомов В. А. Указ. соч. С. 72, 74.


[Закрыть]
Между тем условия труда на торфопредприятиях были из ряда вон плохие. Типичный пример – Чернораменское торфопредприятие. Рабочие, прибывавшие туда на работу по мобилизации, не обеспечивались ни одеждой, ни питанием. Часто им приходилось работать по колено в воде по 12 часов в сутки. Кругом было зловоние и ползали змеи и ящерицы, роились тучи комаров. Помещения для сушки одежды не было. Из-за отсутствия питьевой воды рабочим приходилось пить прямо из болота.[131]131
  Там же. С. 91–92.


[Закрыть]
В общем, вырисовывается картина, больше похожая на сцены из Древнего мира.

Также время от времени народ сгоняли на уборку урожая, строительство бомбоубежищ, восстановление тех или иных разрушенных бомбардировками объектов и т. п.

Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 | Следующая

Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


  • 0 Оценок: 0
Популярные книги за неделю

Рекомендации