Текст книги "Синеокая Тиверь"
![](/books_files/covers/thumbs_240/sineokaya-tiver-3220.jpg)
Автор книги: Дмитрий Мищенко
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
VI
Гонцы прибывали и прибывали в Черн, и все с понизовья.
– Беда, княже! – кричали. – Ромеи вторглись в Тиверскую землю!
– Налетают коршунами, грабят и сжигают селения, людей берут в полон, угоняют скот.
Верить не хотелось, но и нельзя было не доверять вестникам. Это же не один и не два гонца прискакали и нагнали страху. Вон их сколько, вестников печали. Однако почему прибывают только из ближних весей, городищ те поселяне, которым удалось вырваться из лап захватчиков? Где же вести и гонцы с границ земли Тиверской, от тех, кто должен сообщить о нападении ромеев и сколько их? Только ли падкие до поживы тати это или палатийское войско императора?
Распускать, не разобравшись, тревожные вести не следовало, однако и молчать было нельзя. Волот давно подал выжу по округе дымом, послал гонцов. Тем весям, которые прилегали к городку Бикуши, велел собраться в тысячи и идти в Понизовье. Тем, которые стояли ближе к Пруту, приказал двигаться вдоль реки. Тысяцкие знают, почему так надо действовать: во-первых, чтобы не разминуться с врагом и не дать ему проникнуть дальше на север незамеченным, а во-вторых, чтобы и самим не очутиться в ловушке. А уже в Подунавье они сойдутся, если будет такая необходимость, и начнут действовать заодно. А до тех пор должны быть осмотрительными.
В одном сомневался князь, не зная, как поступить: посылать ли гонца к князю Добриту, как к старшему в земле Трояновой, уведомлять его об этом или воздержаться. А соседи, хотя бы и уличи? Уверен, они должны знать, что произошло. Они рядом, это горе не только тиверское, но и их поселения может зацепить беда своим черным крылом.
Да, уличей необходимо оповестить, и немедленно, тем более что это сделать просто – пошлет гонца за Днестр, и все, а уж дальше они сами понесут весть от веси к веси. Князя же Добрита пока беспокоить не будет. В Волын, к дулебам, обратится лишь тогда, когда будет точно знать: это не разбой, это война.
Кони давно оседланы и воины в броне. Вон сколько собралось их, хотя здесь мужи только от острога и соседних селений. С ближних земель люди еще не прибыли, оттуда их будет очень много.
Пока воины собирались под стенами, на торжище, пока разбивались на сотни, а сотни объединялись в тысячи, князь Волот призвал воеводу, достойных воинов и советников на совет.
– Мое место в походе, – начал он приглушенно, но довольно твердо. – Черн наш стольный оставляю на воеводу Вепра. Стерегите зорко. Ромеи – коварные супостаты, могут затаиться в дебрях или оврагах и объявиться под стенами, когда рать пойдет в Подунавье. Поэтому заставы не ослабляю. Заприте ворота, наносите на стены камней, приготовьте смоловарни и будьте каждое мгновение готовы к обороне.
– За Черн не печалься, князь, – поспешил заверить Вепр. – Застава выполнит твою волю и, коли нужно будет, выстоит, чего бы это ни стоило.
Оснований для сомнений у князя, признаться, не было. Он хорошо знал: Вепр слов на ветер не бросает. Да и воевода он не просто хороший – замечательный. И на ум остер, и на руку тверд, и в сечу, не колеблясь, пойдет первым. Поэтому князь оставил совет и скоро забыл о нем. Другое его беспокоило: что ждет их в Подунавье? Путь туда проторен и хорошо знаком, не так давно ходили походом ратным – и на Дунай, и за Дунай. Но тогда шли без оглядки: вокруг свои люди и своя земля. Теперь не то. Ромеи, разграбив веси и городища, могли не уйти за Дунай, могли переправить только добычу и пленных, а сами затаились в непроходимых дебрях и ждут, пока пойдет вниз тиверское ополчение и откроет им дорогу для грабежа в тиверских волостях.
Маловероятно это, но все же князь очень осторожен. Шел и оглядывался, посылал разведчиков во все стороны. Это замедляло движение его войска, зато он точно знал, что сделали ромеи около дороги, по которой идет он сам, что творят на пути, ведущем от Дикуши к Пруту.
– В поприще от нас, – доложили разведчики, – сожжено городище. Те, кто остался в нем, говорят, что сожгли минувшей ночью.
– Там кто-то остался?
– Да, больше старики, дети да еще те, кому посчастливилось проскочить в лес и спрятаться.
– Ведите туда. Хочу поговорить с теми, кто видел татей.
– Городище было не такое уж и большое, а осталось от него и того меньше – всего несколько хат, которые стояли на отшибе и поэтому не стали добычей огня.
– Как прозывалось городище? – спросил князь, подъехав.
– Выпал, достойный.
Воистину выпал – одни головешки остались да порубанные тела тех, кто защищал своих детей, свой кров. Видно, не раз уже горело это городище, если его назвали Выпал. А разве нет? Кого только не было здесь, в Подунавье, чьи пути-дороги не пролегали через землю Тиверскую. И всем хотелось погреть руки на пожарищах. Римляне приходили – грели, готы шли – тоже грели. А что же тогда говорить о ромеях?
Поселяне, похоже, не думали о домах. Бродили по пожарищу, искали убитых, сносили их в одно место. Другие собирали по подворьям недогоревшие бревна – все, что осталось от построек, и тоже складывали их в кучу, так, чтоб хорошо горели. На эти недопалки положат тела убитых и предадут их огню.
– Кто видел татей? Можете ли сказать точно: кто они?
– Все видели. Это ромеи.
– И это правда?
– Правдивей и быть не может. Если не веришь, можешь поехать и посмотреть: лежат вон там, на пригорке, где гуляли с вечера парни с девчатами.
Их было пятеро. По оружию, по лицам видно: да, ромеи, и ромеи-воины. Как же это понимать? Между ромеями и антами заключен мир, император при перемирии давал роту: никогда не переступать Дунай, жить, как подобает хорошим соседям. Вся беда в том, что того императора уже нет на ромейском столе, другой правит империей.
Нападавших настигли уже тогда, когда на этой стороне осталась только их меньшая часть. Одно утешение: ромеям, которые прикрывали переправу, не удалось перебраться самим: полегли в сече или были взяты в полон. Хорошего перцу задали ромейскому императору Юстиниану. Теперь можно сказать: «Видишь, кто ходил в Тиверь, опустошал землю, чинил разбой и издевательства? Не какие-то там тати, которых великое множество по обе стороны Дуная, а воины из когорты наместника твоего – Хильбудия».
Идти за Дунай князь Тивери не решился. Он принадлежал к людям осмотрительным и потому поступил расчетливо: послал гонцов в Волын, а сам с ополчением и младшей дружиной стал по Дунаю. Мыслил так себе: ромеи свое взяли и второй раз не сунутся. Пока гонцы будут гнать коней в Волын, пока князь Добрит надумает и решится на что-то, он, Волот, воспользуется присутствием ополчения и отремонтирует, а где заново отстроит людям веси и городища. В гневе на ромеев принял решение: нельзя оставлять южные границы земли Тиверской без защиты, пришло время сооружать по Дунаю сторожевые вежи, а может, и не вежи, а также, как у ромеев, крепости. Заслонить ими всю землю не заслонишь, а задержать продвижение супостатов они все-таки смогут и вовремя подадут сигнал земле Тиверской. А это уже половина дела.
Разорение учинено великое, однако не все стало добычей огня и ромеев. У тех, кто находился поближе к Дунаю, нашлись топоры, хватило в Придунавье и лесу. А народу, коней – хоть отбавляй. Вот и закипела работа в руках привыкших к ней поселян, а где закипает работа, там возрождается жизнь, встают над землей творения рук человеческих, утихает боль и приходит хоть какое-то успокоение.
Посланные к князю Добриту гонцы вернулись под конец второй седмицы. А вслед за ними прибыли и дулебские тысячи, возглавляемые воеводой Старком, тем самым Старком, который в прошлом спас неожиданной ратной хитростью всех антов и стал с тех пор первым мужем при князе Добрите.
То была радость и утешение. А еще добрый знак: князь Добрит не отмахнулся от беды, что обрушилась на Тиверь, он принес им надежную и достойную помощь. Но больше всего обрадовали князя Волота (если говорить правду, и удивили) присланные Добритом вместе со Старком и его тысячами послы. Сам он почему-то не додумался, выпустил из виду, что с ромеями и с Юстинианом, который ими правит, можно бороться и таким способом. А Добрит как раз на это и рассчитывает, потому что велел возглавить посольство самому Идаричу, известному в земле Трояновой, да и за ее пределами не только внешней величавостью, но и умением действовать на людей красным словом, оставаться спокойным в самой невыносимой круговерти человеческих страстей.
– Князь, – сказали послы, рассевшись в шатре Волота. – Совет старейшин и князь земли Дулебской просили тебя сдержать свой гнев, вызванный разбоем, и не дать гордыне воина взять верх над здравым смыслом. Настанет время – поквитаешься с ромеями за все зло. А пока заглуши собственную боль и заставь ее молчать. Воинов, которые пришли со Старком, и воинов, которые находятся под твоей рукой, велено держать при Дунае и время от времени показывать на глаза ромеям, чтобы не так беспечно спали. Командовать ими будет Старк. Ты же, как пострадавший, идешь с нами, антскими послами, к ромеям, чтобы высказать самому императору гнев за разбой, за нарушение данной на кресте роты. От того, что скажет император, будет зависеть, как мы поступим.
Волот не раздумывал долго, сразу же и довольно уверенно сказал:
– Пусть будет так. – Но позже, когда заговорили о пути, которым хотели идти, насторожился и решился возразить: – А если вторжение – дело рук кого-то из предводителей ромейских когорт, которые квартируют в Скифии, Нижней Мезии или Фракии? Они же все сделают, только бы наше посольство не попало к императору…
– Нас охраняет княжеский знак.
– Что знак для татей? – возмутился Волот. – Кто начал с разбоя, тот разбоем и закончит. Советую идти до Константинополя не сухопутьем – морем.
Идарич колебался.
– У князя тиверцев есть на чем отправиться этим морем?
– Каким – этим?
– Ну… и широким, и глубоким, и бурным.
– Море есть море, по пояс нигде не будет. А отправиться найдем на чем.
Послы переглянулись между собой, обменялись словом-другим, да на том и порешили. Плыть не обязательно сегодня. Пока доберутся в Черн, пока соберутся в дорогу – теплынь и вовсе будет хозяйничать на земле Тиверской, вскроются реки и пойдет к морю лед. А им лишь бы льда не было до Днестра, в море его и подавно не будет.
Все приготовления к походу Волот возложил на кормчего и стольника. Один спешно готовил лодью, второй – подарки для императора и императрицы, для тех, через кого нужно будет добиваться свидания с императором. Сам же Волот тем временем был озабочен мыслями о поселянах, которые остались без крова: слал гонцов к старейшинам общин со своими повелениями, старался доказать мужам, что беда Понизовья – общая для всех, поэтому пусть не тянут и не отпираются, дескать, им, северянам, хватает и своих забот: на поле пришло весеннее тепло, а с теплом и пахотные заботы. Повинность эта касается каждого.
Знал: тиверский народ щедр сердцем и на призыв его откликнется дружно. А все же тревожился, хлопотал, не давая себе передышки ни днем, ни ночью.
– Ты идешь к ромеям? – встретив его, спросила, не скрывая тревоги, Малка. – Слышала, да не от тебя.
Смотрел на нее и молчал. Правда ли это? Всем, выходит, говорил, куда собирается, зачем, а ей – нет?
– Должен идти, Малка, – повинился он перед ней, не скрывая нежности. – Большое горе принесли ромеи и еще большее принесут, если не пойду с посольством к императору.
Малка слушала внимательно. Потом вздохнула тяжело и приклонилась к его плечу.
– Пусть помогают тебе боги. Когда же отправляешься? – подняла голову.
– Как только лодья станет под парус.
Снова вздохнула и промолвила:
– Хоть этой ночью приди, отдохни перед плаванием. И моему сердцу оставишь какую-нибудь надежду, а с надеждой – покой.
Не удержалась все-таки, пожаловалась. Оно, если по правде, то жаловаться ей есть на что. Не только княжеские заботы вынуждают Волота забывать, есть ли в тереме Малка или нет. Холоден он к своей жене давно, с тех самых пор, как стала одаривать его девками. В молодые годы он, правда, только морщился да хмурился по нескольку седмиц. Потом все же отходил сердцем, обнимал Малку и верил: они еще молоды, будут у них и девочки, и сыны-соколы, которые станут опорой отцу-князю и земле, что под его рукой. А как же! Удел князей – сечи с супостатами, походы, если не постоянные, то очень частые. Разве один Богданко может быть надежной опорой? Что, если кто-то из них – отец или сын – поляжет на поле брани? А то и оба?
Старался не думать об этом, отвлечься от грустных мыслей и забыться, старался верить в Малку и искал утешения возле нее. Когда же случилось, что бабка-повитуха еле-еле привела ее в чувство после родов самой младшей – Миланки, а потом призналась: княгиня не сможет больше иметь детей, почувствовал, как змеею пополз по сердцу холод и свил там себе гнездо. Да, он знал: Малка не виновата в случившемся, но ни это, ни даже то, что она мать его детей, не утешало.
– Этой ночью приду, Малка, – пообещал он. – Непременно. Скоро уже отправимся. Кто знает, когда возвращусь в Черн. Путь далекий и нелегкий, сама видишь – морем собираемся идти… Черн оставляю на Вепра, – добавил доверчиво, – а очаг на тебя.
Малка засветилась от радости, и слезы-росинки засияли в ее глазах.
– Спаси бог, – сказала она и положила Волоту на сердце руку. – О детях и очаге не тревожься, все будет хорошо. Лишь бы только с тобой ничего не случилось. Слышишь, муж мой, лишь бы все было в порядке.
VII
Последним пристанищем на Тиверской земле стала для посольства древняя греческая колония Тира. О греках здесь напоминали лишь каменные плиты с надписями об их давнем, как мир, житье-бытье в этом краю да возведенные из камня подклети. В них ссыпали в свое время купленный в Скифии хлеб и держали тут до начала навигации на Понте Эвксинском и в его лиманах, а то и до того времени, когда в метрополии вздувались цены на хлеб. Все остальное было разрушено временем и многочисленными вторжениями. На месте старой Тиры, вернее, поблизости от нее, стояла теперь небольшая вежица, а при ней – мытница для заморских гостей, направлявшихся в славянские земли с товаром, были еще помещения для заставы, что стерегла границы Тиверской земли, а заодно и мытницу, заезжий двор с ложницами для именитых людей.
Ныне в ложницах попахивало не выветренной после зимы плесенью. Смотрители, разузнав, кто и зачем пристал к берегу, поспешили развести огонь и пустить в жилище горячий дух – хранителя добра и покоя тех, кто здесь поселится.
Лиман еще не совсем освободился ото льда, и кормчий посоветовал послам выждать день-другой, пока подует сиверко. Он быстро раздробит и очистит морской простор, сделает его безопасным для плавания. И кормчий не ошибся. На третьи сутки уже к ночи подул мощный ветрище. Лиман покрылся рябью, а вскоре поднялись и пенистые волны. Плавание снова пришлось отложить: при таком ветре (даже и попутном) рискованно выходить в открытое море, да еще на ненадежной лодье. И парус может сорвать, и крепления растращить, и лодью может накрыть крутой волной.
А мать-природа не обращала внимания ни на лед на берегах Днестра и лимана, ни на зимние ветры с полночного края. Шла по земле и укрывала ее теплом, засевала зеленым зельем, а еще радовала птичьим пением. И было это пение таким громким, таким призывным, словно предостерегало: не спешите, люди, наслаждайтесь теплом, тем, что рождается каждое мгновение на земле.
И послы невольно поддались очарованию окружающей природы на берегах Днестра. Ветер дул день, второй, третий. Только ночью с третьего на четвертый улегся и позволил кормчему сказать:
– Пора.
Из Тиры вышли не очень рано и, казалось, при полнейшем штиле, а оказались в лимане, удивились: ветер если и затихал, то всего лишь на ночь, а с утренним теплом снова свежел. Был не очень напорист, но все же не давал опадать парусам, туго надувал их и гнал только вперед.
Дулебы радовались.
– Смотрите, – говорили друг другу, – как весело бежит лодья. Если и дальше так будет продвигаться, то через трое-четверо суток Константинополь увидим.
Кормчий лишь усмехался. «Выйдем в море, – думал про себя, – увидите, как путешествовать по нему».
И словно наколдовал. Только миновали пересыпь, ветер напористей ударил в паруса, заставил поскрипывать снасти. Волны, правда, до поры до времени были невысокими, как и в лимане.
– Это и есть уже море?
– Оно, достойный. Учти, берег только-только остался позади. Впереди вода и вода.
– А мы не заблудимся на этой воде? – спросил Идарич.
За лодочных ответил князь Волот:
– Кормчий Домовит не впервые ходит морем. Днем постарается держаться берега, ночью – звезды путеводной.
Обещанного берега, однако, все не было и не было. Только во второй половине дня он показался снова. Притихшие было дулебы повеселели, стали гадать, где они сейчас находятся. Ведь не только князь Волот, но и некоторые из дулебов еще при императоре Юстине ходили на ромеев, измерили с севера до юга Скифию, Нижнюю Мезию и только в горах были зажаты Германом. Анты – воины сильные и мужественные. Бились, пока была сила в руках. Но что поделать, если врагов было больше. Хорошо уже, что вырвались из теснины и отошли с остатками своих воинов за Дунай.
Вспоминали старшие. Молодые слушали во все уши и, казалось, не замечали, какое за лодьей море и как далеко еще до берега. Но чем ближе подходили они к берегу, тем сильнее раскачивались лодьи и море кипело и бурлило, вызывая тревогу и страх у воинов.
– Княже, – подошел к Волоту кормчий. – Ночью может разыграться настоящая буря. Пока не поздно, советую пристать к берегу и там провести ночь.
– Нежелательно, Домовит.
– Знаю, что нежелательно, да надо. Ночь будет штормовая, значит, темная, а идти такой ночью морем опасно.
Волот колебался, наконец пошел на совет к Идаричу. Тот оказался более рассудительным.
– Кормчий, – сказал он, – плавал, и не раз, поэтому лучше нас знает, когда время плыть, когда – приставать к берегу. Поэтому пусть поступает так, как считает нужным.
Выйти на берег оказалось во сто крат труднее, чем плыть в открытом море. На мелководье волны были высокими и бурными. Они с шумом и грохотом накатывались на берег, пенились и шипели.
Пришлось спустить паруса и сесть на весла. Пока примеривались, где пристать, пока выбирали пологий берег, сумерки сгустились и море выбросило лодью около мезийского поселения. Ночью их, правда, не заметили. Не сразу увидели и на рассвете. Но славяне тоже не воспользовались тем, что долгое время о них никто не знал. Море же за ночь совсем разбушевалось, нечего было думать о дальнейшем плавании. Мезийцы натолкнулись на них днем, а чуть погодя подоспели и конные ромеи.
Пришлось объяснить, кто такие и почему здесь. Ромеи выслушали их, даже посокрушались вместе с антами и ушли. А к вечеру вернулись.
– Кормчий и лодочные, – приказали они, – пусть остаются при лодье, а послам антским велено ехать с нами.
– Куда и зачем?
– В Маркианополь. Будете говорить с наместником Фракии и всех провинций Хильбудием.
Идарич показал им знак князя Добрита, объяснил, что они послы и потому особы неприкосновенные, но ромеи не обратили на это внимания.
– Таков наказ центуриона, – ответили антам. – Лодочные, если успокоится море, могут идти в пристанище Одес. Это недалеко. Там найдут еду и охрану. Всем остальным велено прибыть в Маркианополь.
Хильбудию, видно, доложили, чьих послов направили в Маркианополь, но он не спешил встретиться с ними. Дулебов это возмущало, и они наседали на Идарича:
– Ты доверенное лицо князя. Иди и выкажи наш гнев.
– Спокойно, братья, спокойно, – утихомиривал их сосредоточенно-хмурый Идарич. – Достаточно того, что мы однажды поспешили и поступили не так, как нужно было поступить.
– Где и в чем поспешили?..
– Когда покинули лодью. Могли бы оставить кого-то из послов там, а он бы, дождавшись тиши на море, прямехонько отправился к императору, чтобы пожаловаться на своеволие Хильбудия.
Дулебы приумолкли, задумались. И в самом деле, тогда Хильбудий не посмел бы поступить с ними так, как сейчас.
– Что скажем, когда дело дойдет до разговора? – нарушил тишину князь Волот.
– Как есть, так и скажем: направляемся к императору с посольством антов. А для чего – об этом ни слова.
– Хильбудий захочет узнать, будет настаивать.
– Мы не к нему ехали, не ему и говорить будем. Он всего лишь наместник диоцеза, его долг – помочь посольству встретиться с императором, и только. Все остальное будет нарушением традиций, что издавна существуют между соседями.
Может, и так. И все ж князь Волот не спешил радоваться.
– Чтобы не повторять своих ошибок, – сказал Идарич, – думаю, на встречу с Хильбудием нужно идти не всем.
– Думаешь, он решится на злодейство?
– Да. Встреча начнется с угощения, а ромеи – коварные хозяева, вместе с вином и отраву могут подсунуть.
– Не посмеют. Для этого им придется уничтожить всех: и нас, и тех, кто остался возле лодьи.
– А если все-таки отважатся? Разве всех нас вместе с лодьей не могло поглотить море?
Идарич внимательно посмотрел на князя, однако ничего не сказал.
Немного погодя Волот подсел к Идаричу.
– За нами, кажется, не следят?
– Вроде нет. А что?
– Так нужно ли сидеть и ждать, когда позовут?.. Хочу взять с собой двоих воинов и пойти по Маркианополю. Ромейскую речь понимаю, может, что услышу, а то и увижу.
– А выйдешь незаметно?
– Попробую. Сам говоришь, за нами не следят. Если Хильбудий позовет на разговор, идите без меня.
Волот не вполне был уверен, что все будет именно так, как он мыслит. А все-таки надежда встретить кого-нибудь из своих в Маркианополе не оставляла. Этот ромейский город – один из тех, которые расположены вблизи Дуная, не может быть, чтобы в нем не жили славяне, если не эти, недавно взятые в плен, так те, которые оказались в Византии по другим причинам и в другое время. А у славян, заброшенных злой судьбой за пределы родной земли, нет привычки да и необходимости не будет отворачиваться от своих. Он был уверен, что не смогут не подойти и не поинтересоваться, узнав земляка по одежде, из каких земель и давно ли здесь, ромейские ли подданные или гости. А уж как подойдут и заговорят, Волот сумеет разузнать, где те анты, которых ромеи пригнали недавно из-за Дуная.
В городе он умышленно выбирал улицы поуже и шел, громко разговаривая с воинами, которые его сопровождали. «Кто-нибудь да услышит, – думал Волот, – кто-нибудь да отзовется». Глянь – девчонка какая-то идет за ним украдкой, по ней видно: и хочет подойти и заговорить с воинами, но не решается.
Волот выбрал удобный момент и спрятался за постройкой. Когда девушка, поглощенная одной мыслью – не потерять из виду антов, – приблизилась, схватил ее за руку.
– Ты кто?
– Миловида…
– Из-за Дуная будешь?
– Оттуда. Увидела князя и хочу просить, чтобы вызволил из неволи ромейской…
– Ты знаешь меня?
– Знаю. Прошлым летом была в Черне, на княжичевых пострижинах. Помнит ли князь ту, что приветствовала княжича?
Князь чуть не вскрикнул от удивления: боги, неужели это она, самая милая и красивая из девушек?! Неужели она?!
– Как ты попала сюда, голубка сизая? – И горько ему было, и радостно оттого, что встретил именно ее. – Когда попала?
– Совсем недавненько, княже, – говорила девушка и прятала непрошеные слезы. – Гуляли мы за городищем, вся молодежь Выпала. Ярилу должны были встретить, благословением Лады натешиться, а тут налетели ромеи конные, повязали нас, как тати-душегубцы, и повели за Дунай. Вызволи, княже! Я продана уже, рабыня у хозяина. Заплати за меня и вызволи. Век буду благодарна. Если не смогу вернуть солиды, закупом твоим стану и отработаю их.
– Погоди… Скажи, где остальные? Сколько вас тут?
– Ой, княже, хозяин наш красный. Если бы могла я посчитать сколько. Силу несметную гнали. От самого Выпала и до низовья брали девок, парней, молодых мужей. Как к Дунаю пришли, тучей сбились. Теперь все тут. Правда, не совсем тут, а в Одесе, в застройках прячут до поры до времени тех, кого еще не продали. Говорят, будто лодий ждут, на торжище должны везти.
Так вот оно что!.. Пленные здесь-таки, под рукой у Хильбудия! За ромейскими комесами водится такой грех: идут в чужие земли и берут в полон, чтобы потом разбогатеть на нем. Этот тоже не лучше. Не успел стать наместником, оглядеться в диоцезе Фракия, как уже пошел в славянские земли. Дела-а… Что же он скажет, когда встретится с ним, князем Тивери?
– Кто твой хозяин?
– Лудильник бродячий, из наших он, из полян. Кому посуду паяет, кому колечки, браслеты отливает. Он добрый, если попросишь, уступит за сходную цену.
– Веди к нему, – сказал князь решительно. – И знай: выкуплю тебя. Только помни: о том, что поведала мне, никому ни слова. Слышала? Узнают ромеи, что тебе ведомы их замыслы, не выпустят из Маркианополя. Сгубят, а не выпустят.
Старался втолковать девушке из Тивери, чтобы была осторожной, не проговорилась ромеям, да и хозяину своему, чего хочет, переходя под руку князя тиверского.
– А чтобы нас не заподозрили ни в чем, – сказал он таинственно и как-то уж очень внимательно посмотрел на Миловиду, – напущу твоему хозяину, да и всем любопытным туману в глаза: скажу, понравилась ты мне и хочу взять тебя в жены. И ты говори то же самое. Можешь краснеть, как краснеешь сейчас, но не перечь, когда буду говорить, делай вид, что согласна пойти со мной.
Ей и на самом деле было стыдно слышать такое от князя. Наклонила голову и молчала. Когда же решилась взглянуть на него, князь не мог не заметить мольбы и тревоги в ее глазах.
– Достойный, – не сказала, пропела это слово, – думаю, должен знать теперь, что я здесь не одна.
– Есть еще кто-нибудь?
– Да. Ладо мой, Божейко из Солнцепека. Мы поклялись в вечной верности друг другу на этом мученическом пути. Если ты и вправду такой добрый и щедрый, выкупи со мной и лада моего.
Кажется, уж слишком долго молчал князь, услышав это, а когда понял, что девушка ждет ответа, поспешил сказать первое, что пришло на ум:
– Мы затем и пришли сюда, красавица, чтобы вызволить не только твоего Божейку, но и всех остальных.
И пока шел в сопровождении полонянки, все думал, как должен держать себя с хозяином Миловиды, чтобы тот продал девку и не слишком удивился, что она (пусть и красавица, а все же рабыня) могла понравиться князю и тот готов платить за нее вон какие солиды. А когда встретился с лудильником и сказал, почему пришел вместе с его рабыней, сам удивился: хозяин Миловиды охотно уступил ее ему. Увидел, кто перед ним, узнал, что разговаривает не просто с антом – князем антов, и не стал таиться от него, поведал о своих прошлых и нынешних умыслах.
– Достойный, – обратился он к Волоту доверительно. – Если ты пришел ко мне с добром, то знай: я потому и выкупил у ромеев это дитя природы, что пожалел ее. Увидел, какая пригожая девушка, представил, какое горе ожидает наделенную божественной красотой рабыню, и выкупил ее, решил со временем дать вольную и переправить с надежными людьми на родную землю. Сам я, как видишь, старый уже, девка мне ни к чему, а доброе дело сделать еще могу, тем паче для человека из родного края. Полянин я, как могу торговать сородичами своими?
Князь не верил, кажется, тому, что слышал. Сидел, внимательно вглядывался в старика и взвешивал слова его на весах собственного сомнения.
– Спаси бог тебя, отче. – Волот встал и до земли поклонился хозяину. – Прими благодарность мою за то, что не зачерствел в чужой земле, между чужих людей. Буду откровенен с тобой, если так: Миловидка просила меня вызволить ее из неволи, потому и пришел я купить ее у тебя. Это единственная причина моего появления здесь, все другое можешь в расчет не брать. Но уж если мы встретились и заговорили вот так, хочу спросить еще кое-что: а как же ты, отче, так и будешь доживать здесь век?
Старик горько усмехнулся и развел руками:
– Поздно, княже. Поздно и напрасно рваться куда-то. Уж очень давно разлучился я с родной землей, боюсь, ни единого корня не осталось там от рода Боричей.
– А где живет твой род?
– В Надднепровье, княже, у Киевой горы.
Волот понимающе кивнул головой:
– Корни, наверное, тут уже пущены?
– Да. И дети есть. И могилка жены здесь.
– Могилка?
– Да. Христианка она, вот и похоронил по христианским обычаям.
Разговор оборвался неожиданно надолго.
– Ну, а как же будем с Миловидой? – нарушая молчание, спросил наконец князь.
– Да как? Напишу пергамент, которым засвидетельствую, что она – вольная, да и бери ее себе.
– Пергамент можешь, дорогой хозяин, дать мне и сейчас, чтобы девка была уверена: свободна она. И то, что заплатил за нее, тоже верну тебе сейчас. Ее же заберу завтра или послезавтра. За это время сделаете вот что: возьмите у меня солиды да купите Миловиде одежду отрока, лучше бы одежду тиверского отрока.
Борич понимающе кивнул:
– Это было бы хорошо. Но где ее взять, одежду тиверского отрока? Такой здесь не шьют, не продают.
Волот приумолк, по всему видно: раздосадован.
– Ладно, – вздохнул он, – тогда нужно будет одеть как мезийскую девушку. В ней она пойдет в Одес, разыщет там нашу лодью и скажет кормчему, чтобы взял ее и спрятал среди лодочных, как мою челядницу.
– Княже, – возразил ему Борич. – А не лучше ли будет, если я сам доставлю дивчину в Одес и передам кормчему из рук в руки? Я же бродячий лудильщик, мне легко это сделать.
– Лучшего и не придумаешь, – обрадовался князь, – на этом и порешим.
Хильбудий принял антов на следующий день, и довольно рано.
– Прошу у послов из чужой земли прощения. – Он поднялся и пошел навстречу. – Хворь не позволила мне принять сразу и как подобает.
Послы поклонились, приветствуя Хильбудия. Впереди, на определенном расстоянии от всех остальных, стоял Идарич – тот, кому князь Добрит поручил возглавить посольство. Он и повел разговор с наместником Фракии.
– Мы тоже просим прощения за лишние хлопоты, – сказал он и едва заметно поклонился. – Не хотели тревожить хозяина Фракии, но привелось: поднялась на море буря и заставила нас пристать к берегу.
Хильбудий пригласил гостей сесть. Сам тоже сел так, чтобы быть у всех на виду.
– Что же позвало вас ранней весной в такой дальний путь?
– Имеем поручение от князя Добрита и всех князей земли Трояновой встретиться с императором Византии Юстинианом и восстановить договор, заключенный в свое время между антами и Византией.
– Какая же этому причина?
– Возобновлению договора?
– Да.
– Договор, подписанный ранее, заключался с императором Юстином. Ныне во главе Византии стоит августейший Юстиниан. Это и есть главная причина.
– Я могу в чем-то вам помочь? – Хильбудий старался быть приветливым.
– Единственное: дозволить, когда стихнет буря, отправиться дальше.
Наместник задумался на минуту-другую, потом спросил:
– Так, может, сухопутьем отправитесь? Море небезопасно в эту пору, дуют переменные и порой сильные ветры.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?