Читать книгу "Восемь оправданий Луи-Фердинанда Селина"

Оправдание седьмое. Смех и юмор в произведениях Селина. Селин и Рабле

Выше я несколько раз упоминал юмор в произведениях Селина. Этот блестящий юмор был сразу отмечен литераторами в его «Путешествии на край ночи». Например, после первого прочтения романа французский литературный критик Робер Пуле написал: «Мое удивление и мое восхищение были безграничны, и вызвало их рождение нового комизма, довольно похожего на комизм Чаплина, где всегда кроется некая ловушка, вполне оправданная и действенная»7373
  Виту. Ф. Жизнь Селина. Фрагементы книги/Пер. с фр. В. Иорданского.//Иностранная литература.-№9, 2001.


[Закрыть].

Сравнение с Чаплином мы оставим на совести критика, всё-таки юмор Чаплина, его комизм, основан на принципе «ни что так не радует человека как несчастья другого», если под «несчастьями» иметь в виду многочисленные падения, тычки, спотыкания, ужимки, неуклюжести героя Чаплина. Это юмор индивидуальности, смеха одной личности над неловкостями и маленькими страданиями другой.

Юмор же Селина, как я попробую показать ниже, имеет, средневековые корни. Неслучайно несколько раз уже упомянутый здесь поклонник Селина Троцкий сравнил его с Рабле, который в своих произведениях воплотил народную смеховую культуру средневековья. Сравнение с Рабле это более уместное сравнение, чем сравнение с Чаплином.

Термин смеховой культуры ввёл в обиход русский философ М. М. Бахтин, который в своей книге «Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса» подробнейшим образом разобрал юмор Рабле, подобрался к самим истокам возникновения смеха и показал историю развития и дальнейшую трансформацию смеховой культуры. Анализируя юмор Селина, мы не обойдёмся без ссылок на этот источник.

Но, прежде всего, мы упомянем Фрейда, который первый отметил в юморе и смехе момент сублимации, реагирования на внешнюю среду. Он рассмотрел смех как истерию, а юмор – как способ защиты от окружающей действительности. Если следовать его тезисам, то юмором в большей степени обладают люди с более тонкой психической конституцией, люди, которые более подвержены внешним раздражителям. Такой «породы», безусловно, был и Селин. Чтобы это понять, не следует далеко идти за примерами, а нужно только обратить внимание на бешеную кардиограмму знаков восклицания и многоточий в его текстах.

Какова изначальная природа смеха? Наиболее близко к ответу на этот вопрос можно подойди, «опустившись» на низкие, глубинные пласты человеческой культуры, к фольклору, к средневековому мировоззрению, что и проделал Бахтин, изучая Рабле. В фольклоре, в народных мифах, сказаниях и легендах мы найдём непотерянные и незабытые элементы культуры человека, которые возникли у него сразу после пробуждения его сознания. Одним из таких элементов и была смеховая культура. Как мне представляется, она зародилась как реакция внезапно пробужденного человеческого разума, который охватил ужас экзистенции, «космический страх», по выражению Бахтина. Человек оказался после своего «сна», «цветного хаоса», после внезапной «вспышки» сознания, своей инициации абсолютно незащищённым в космосе хайдеггеровского дазайн. Рождение предполагает смерть – если есть альфа, то есть и омега – после рождения у человека появляется осознание своей смертности, конечности своего бытия. Через смеховые праздники, карнавалы и маскарады, как показывает Бахтин, люди стремились возвратиться в то состояние «сна», вернутся в «сатурнов золотой век», в «эдем», в область мифов, где смерть означает новое рождение, где другие понятия времени и пространства, где своя геометрия. Однако не будем дальше погружаться в глубины философии, это тема отдельного исследования. Нас интересует в этой части только основная мысль о связи смеха с рождением и смертью.

Бахтин, изучая творчество Рабле, в смеховой культуре средневековья

определил несколько основополагающих моментов, которые мы отметим и у Селина.

Сразу, прежде чем представить их, оговоримся, творчество Селина и Рабле – это проявление разных эпох, и смеховые моменты, которые мы будем в дальнейшем рассматривать, имеют только внешне схожую сторону. Но мы хотим здесь обозначить преемственность Селина по отношению к Рабле, которого в свою очередь можно назвать создателем французского литературного языка. Эту преемственность Селин и сам подчёркивал. В своей статье о Селине Виктор Ерофеев, современный писатель и его поклонник, отмечает:

«Селин не любил говорить о своих предшественниках. Но одно имя он называл постоянно. Это Рабле. По мнению Селина, в шестнадцатом веке произошла языковая драма. Разговорный язык Рабле отступил перед академическим стилем Амио, „языком перевода“ с ученой латыни. С тех пор нормой языка стал высокопарный, выхолощенный, „прекрасный“ слог»7474
  Ерофеев В.В лабиринте проклятых вопросов. Путешествие Селина на край ночи.-М.:Сов. Писатель,1990.


[Закрыть].

Изучая тексты Селина, мы сразу же найдём в них активное использование арго, этого «низкого» элемента разговорной речи. Именно за Селином во Франции в его время и было закреплено первенство употребления арго в таких количествах. Арго, нецензурные слова и выражения – это элемент той самой площадной народной культуры, раскрытой Бахтиным у Рабле. Арго в основном широко распространено среди людей из низших слоёв общества, которых малообразованны и находятся на уровне развития наиболее близком к средневековой культуре.

Нецензурная лексика и ругательства по Бахтину несут в себе смеховой акцент, позволяющий ниспровергнуть серьёзность официального мира. Как пишет Бахтин, «употребление таких слов и выражений создавало атмосферу площадной откровенности, настраивало и на определенную тематику, и на неофициальность самой точки зрения на мир»7575
  Бахтин М. М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса.-М.:Эксмо,2015. – здеь и далее.


[Закрыть]. Тут мы вспомним нонконформизм Селина, его внутреннею свободу, постоянное противопоставление себя официальному миру и обществу с общепринятыми законами.

Смех и у Селина, и у Рабле – это противопоставление официальной серьёзности. Это та самая политическая серьёзность, из-за которой и развязываются войны, в одной из которых Селин участвовал лично. Как я уже показывал выше, Селин с помощью юмора показывает абсурдность войны, показывает нелепость её законов, по которым одни люди вынуждены убивать других:

«Выходит, тут не ошибка? Выходит, запросто стрелять друг в друга, не видя даже в кого, не запрещается! Это из тех вещей, что можно делать без риска, схлопотать нагоняй. Это признано и даже одобрено серьезными людьми, все равно что лотерея, свадьба, псовая охота. Ничего не скажешь. Война разом открылась мне вся целиком.»7676
  Селин Л.-Ф. Путешествие на край ночи/Пер. с фр. Ю. Б. Корнеева.-М.:Прогресс-Бестселлер,1994.


[Закрыть].

Достаётся от Селина и высоким персоналиям из мира «серьёзных людей». Помимо ругательств, которыми он их обкладывает, Селин иногда и перевирает их имена. Выше я уже приводил примеры, вот ещё: Сартир (Сартр), Хрюхрющев (Хрущев), Гюголь (Де Голь). Оскорбляя, перевирая их имена, Селин тем самым нивелирует их высокий статус в официальном мире, ниспровергает общепринятые авторитеты, делает их смешными. И сразу же отметим, что это не политическая или общественная сатира в полном понимании этого слова. «Бичующая пороки» сатира преследует более высокие цели, которых у Селина нет. У Селина в силу его пессимизма и нигилизма отсутствует высокая мораль. Поэтому смеховые моменты у Селина просты и примитивны – это кривляние, передразнивание, паясничание, обзывание – его методы ближе к смеховой культуре средневековья, к раблезианству. Селин, чтобы принизить официальное лицо, сделать его смешным, не только прибегает к ругательствам. Например, ему достаточно назвать Наполеона мальчишкой, и всё – великий император, который и сам был низкого роста, предстаёт уже в другом виде.

Следуем дальше. Нецензурная лексика, арго, состоит, прежде всего, из-за отсылок к материально-телесному низу. Именно туда посылает абстрактно (и иногда фигурально) некоторых официальных деятелей Селин, таким образом «принижая» их образ. Материально-телесный низ, этот термин вводит и постоянно употребляет в своём труде Бахтин, к нему он сводит юмор Рабле. Бахтин пишет:

«В произведении Рабле обычно отмечают исключительное преобладание материально-телесного начала жизни: образов самого тела, еды, питья, испражнений, половой жизни».

Материально-телесный низ у человека связан с пищей, с её поглощением и выводом её из тела, а также с половыми функциями – органы, которые наделены ими, понятно где находятся. Продолжая конспектировать Бахтина, скажем, что у Рабле все смеховые ситуации связаны либо косвенно, либо напрямую с материально-телесным низом. Это ярко выраженная особенность средневекового смеха, смеха простонародья. Это связано с тем, что низ у человека ещё связан и с рождением. Употребление и переваривание пищи, вывод шлаков обновляет тело, перерождает его, а сам живот, половые органы человека напрямую связаны с возникновением жизни. Неслучайно младенцы, согласно Фрейду, процесс выделения своих фекалий воспринимают как акт рождения. Таким образом, смеховая отсылка к «низу» есть намёк на рождение, рождение как противопоставление смерти, страх перед которой мы определили выше как одну из причин возникновения смеха.

У Селина, как и у Рабле, мы найдём немало сцен, связанных с пищей. Например:

«Мясо на весь полк выдавали на августовском лугу в тени вишен, опаленных последними летними днями. На мешки, на растянутые полотнища палаток и прямо на землю вывалили несчетные килограммы потрохов, бледно-желтых хлопьев жира, баранов со вспоротым брюхом и всеми причиндалами наружу, и все это сочилось замысловатыми кровяными ручейками, стекавшими в окрестную зелень.»7777
  Селин Л.-Ф. Путешествие на край ночи/Пер. с фр. Ю. Б. Корнеева.-М.:Прогресс-Бестселлер,1994. – здесь и далее.


[Закрыть].

В этом примере мы запомним для себя слово «несчетные», которое даёт нам гротескную картину пира. Это пир посреди войны, смерти, что создаёт комический эффект. И у Рабле смерть часто соседствует со смехом, ещё раз повторим, что это не случайно.

Ещё более характерный пример, связанный пищей, а точнее, с последним этапом пищеварительного тракта, мы найдём в этом же романе в описании посещения главным героем туалета Нью-Йорка:

«Они без церемоний предавались этому занятию под одобрительный гогот окружающих, как на футболе. Входя, они первым делом снимали пиджаки, словно перед гимнастикой. В общем, переодевались в форму: такой уж тут был ритуал.

Потом, рыгая, а то и делая кое-что похуже, жестикулируя, как сумасшедшие на прогулке во дворике психушки, они, расхристанные, устраивались поудобней в этой фекальной пещере. Новоприбывшим, пока они спускались по ступенькам, приходилось отвечать на тысячи омерзительных шуток, но они, казалось, все равно были в восторге.

Насколько наверху, на тротуаре, мужчины оставались корректны, выглядя серьезными и даже печальными, настолько перспектива опорожнить кишечник в шумной компании разнуздывала их, преисполняя неудержимым весельем.».

Сопоставляя Селина с Рабле и разбирая этот отрывок по теории Бахтина, мы найдём, что, во-первых, уже сам процесс опорожнения сопровождается смехом.

Во-вторых, сцена разделена на два мира, вверх и низ, тротуар и туалет. Наверху – официальный мир со своей корректностью, серьёзностью и «даже» присутствием в нём печали, а внизу – «площадная культура», сопровождаемая шумом, весельем и восторгом.

В-третьих, чтобы попасть в нижний мир, нужно совершить «ритуал» переодевания, этот тот самый момент маскарада и карнавала, который постоянно находит у Рабле Бахтин. Скинув пиджак, как символ мира серьёзных людей, человек преображается, избавляется от официальности. Внизу, в туалете, уничтожается иерархия, все становятся равными через своё желание, через свой материально-телесный низ.

В-четвёртых, внизу стираются границы и различия индивидов, индивидуальность уничтожается, материально-телесный низ объединяет отдельные личности в одно целое. Селин дальше использует для описания этого целого коллектива такие словосочетания как «экскрементальное панибратство», и «веселый коммунизм сранья».

В «Путешествии на край ночи» мы найдём в избытке сцены и отсылки к другой стороне материально-телесного низа, касающейся секса, ведения половой жизни. Как выражается главный герой, от которого ведётся повествование, «передок – прежде всего». Уже сама это тема ввиду её пикантности почти всегда сопряжена со смехом, чем больше она раскрывается в любых произведениях, и чем ближе автор подбирается к материально-телесному низу, тем сильнее смеховой эффект. Очень трудно сделать патетически-возвышенными любовные сцены, как бы не старались авторы многочисленных любовных романов. Интимность, ставшая открытостью для всех, выставленная на обозрение, смешна. Селин же, несвязанный законами романтического жанра, очень быстро достигает смехового результата:

«В нашей гостинице читали кучу похабных газетенок и знали, где и как можно перепихнуться в Париже. Надо признать, такие вылазки – занятное дело. Они увлекали любого, даже меня: хоть я и в тупике Березина пожил, и попутешествовал, и всяческие постельные ухищрения перепробовал, интерес к рассказам о таких вещах никогда у меня не иссякал. В нас всегда остается известный запас любопытства ко всему, что связано с передком. Сколько ни твердишь себе, что в этой области ничего нового уже не узнаешь и на нее не стоит тратить время, а все-таки опять берешься за старое, для очистки, так сказать, совести, и, несмотря ни на что, узнаешь что-нибудь новенькое, а этого достаточно, чтобы вновь проникнуться оптимизмом».

Чтобы не сложилось впечатления по вышеприведённым примерам, что схожие с Рабле моменты присутствуют у Селина только в первом его романе (а «Путешествие на край ночи» существенно отличается от следующих произведений, и дальше в этой книге будет об этом подробнее рассказано), разберём ещё один пример, но уже из последних произведений. Внизу цитата из романа «Север», где содержится описание шкафа с запасами, который по сюжету персонаж романа, врач СС Харрас, уезжая, оставляет в пользование своему гостю, главному герою:

«…ничего себе!.. да тут хватит надолго!.. на целые годы!.. разные коробки и банки!.. Харрас ведь не просто так старался, шустрил изо всех сил!.. и еще что-то есть?… там, внизу… а наши-то два урода об этом знали! целая корзина шампанского!.. но все мы им не понесем!.. ящик перно… само собой!.. и сигары!.. весь шкаф забит коробками „гаваны“!.. а еще глубже спрятаны ящики с сардинами… настоящее изобилие!.. и еще банки с икрой… и с ветчиной! а мы-то ничего и не заметили!.. зато они все знали! да это просто какой-то шкаф Али-Бабы!»7878
  Селин Л.-Ф. Север/Пер. с фр. М. Климова, В. Кондратович.– СПб.:Ретро,2003.


[Закрыть].

Здесь этот шкаф, опять же, символизирует изобилие. Пусть и на втором плане романа, шкаф становится интригой и постоянно упоминается, лейтмотивом проходя через всё произведение. Связанное с ним сказочное (упоминание Али-Бабы) изобилие – это изобилие во время войны, смерти – здесь достигается такой же самый комический эффект, как и в приведённом самом первом примере. Здесь нет никакой сатиры – сатира находится на более высокой ступени развития смеховой культуры. Здесь нет, как можно было бы предположить, обличения высших должностей СС, находящихся в привилегированном положении по отношению к другим во время войны. Здесь всё сводится к низу, к потребностям человека.

Перейдём с помощью последнего примера ещё к одной детали, объединяющей творчество Рабле и Селина. Приведённый в этом примере шкаф Селин делает безразмерным, он на протяжении всего романа «впихивает» туда столько всего, что этими запасами можно заполнить внушительный контейнер. Пространство шкафа становится дверцей в другой, гротескный мир. Приём гротеска, вызывающий смех, характерен, как и для Рабле, так и для Селина. Пробежавшись по любому тексту Селина, мы найдём частое употребление таких прилагательных как «огромный», «чудовищный» и им подобных слов и выражений, характеризующих неизмеримое количество или большой объём. Мы найдём множество прилагательных в превосходной или сравнительной степени и существительных, также, в неопределённо или определённо большом количестве или объёме.

Упомянем в связи с этим и злополучие памфлеты Селина. Где, как ни в них, можно найти у Селина в такой концентрации гротескные образы! В своих памфлетах Селин часто пишет некоторые нарицательные имена существительных с прописной буквы, превращая их тем самым в имена собственные. Например, мы встретим в «Mea Culpa» «огромный Лазарет будущего», «социалистический Карантин» и многое другое7979
  Селин Л.-Ф. Mеа Culpa/Пер. с фр. Э. Г. Родригеса и С. Юрьенена/ Селин в России. Материалы и исследования. Сборник под ред. М. Климовой..-СПб.:Общество друзей Л.-Ф. Селина,2000.


[Закрыть]. Таким образом, Селин создаёт увеличенный, гротескный образ. С помощью этого приёма он объединяет по одному признаку количества в одно большое целое: там же в этом памфлете мы встретим употребление слов «Человек» и «Смерть» с большой буквы. В этом же произведении Селин выдумывает имя собственное «Прол Пролович» или «Попю», также объединяя всех представителей класса пролетариев в один большой субъект.

Или приведём из памфлетов пример более тонкого введения Селином гротескного художественного образа. В сочинении «Безделицы для погрома» Селин, описывая посещение им венерологической клиники, вводит такую деталь: частое употребление его советским коллегой фразы «всё хорошо» (хотя, по мнению Селина, в данном медицинском учреждении отнюдь не всё хорошо) делает его в памфлете доктором Всехорошевичем. Таким образом, на фоне разрухи в клинике зловещий оптимизм главврача делается смешным. В этой фразе и выдуманной на её основе фамилии доктора надо ещё отметить однозначную аллюзию на модную в то время французскую песенку «Tout va très bien madame la marquise», известную у нас в переводе как «Всё хорошо, прекрасная маркиза», дающую ещё и соответствующий сатирический подтекст.

Все выше описанные приёмы, используемые Селином, направлены на достижение смехового результата. Возмутительные расистские памфлеты Селина вызывали смех даже у его противников. Вот воспоминание о Селине Жака Бреннера в его книге «Моя история современной французской литературы»:

«Мы прочли несколько страниц {памфлета „Попали в переделку“} вслух (моим друзьям не было тогда и двадцати лет), и каждый из нас шептал вполголоса: „Это гадко, как это гадко“. Потом вдруг, я не помню, в каком точно месте, мы вдруг начали безумно хохотать…»8080
  Кондратович В. Юродивый во французской литературе. Предисловие к роману. Селин Л.-Ф. Из замка в замок.-М.:АСТ,2015.


[Закрыть].

При подготовке этой главы я наткнулся на автореферат диссертации Гринштейна А. Л. на тему «Маскарадность и французская литература XX века»8181
  Гринштейн А. Л. Маскарадность и французская литература XX века. Автореферат диссертации.-М.:МГУ им. М. В. Ломоносова,1999.


[Закрыть]. В пятой главе этой работы под названием «Квазикарнавальные элементы в романах Л.-Ф. Селина» для разбора берётся уже упомянутый эпизод взаимоотношений главного героя «Путешествия на край ночи» с остальными пассажирами корабля, плывущего в Африку. Общество, отвергающее героя, рассматривается как «гротескное тело», а действия по отношению к нему рассматриваются «с точки зрения топоса избрания-увенчания-развенчания-умерщвления карнавального короля». Однако такой пример мне представляется несколько надуманным. У Селина в этом же произведении полно гротескных образов подходящих для этой схемы, не так сильно закамуфлированных и лежащих на поверхности. Вот, например, гротескный образ фельдфебеля, в котором можно не задумываясь узнать «карнавального короля»:

«Фельдфебель-начпрод, мишень ненависти всего полка, был для нас в такие часы владыкой мира. Кто рассуждает о будущем, тот жулик: важно только настоящее. Взывать к потомкам – это все равно что психов урезонивать. Во мраке прифронтовой деревни фельдфебель сторожил людей, как скотину, для больших грядущих боен. Фельдфебель – это король. Король смерти! Фельдфебель Кретель. Прекрасно!».

И другие карнавальные моменты мы можем встретить в прозе Селина повсеместно. Многие сцены войны описаны как грандиозный праздник смерти. Самый характерный пример это, безусловно, описание бомбардировки Парижа в романе «Феерия для другого раза II. (Норманс)»8282
  Селин Л.-Ф. Феерия для другого раза I. Феерия для другого раза II (Норманс).Бойня/Пер. с фр. Е. Н. Юрченко.-Харьков: Фолио,2003.


[Закрыть]. Эта бомбардировка предстаёт перед читателем в виде умопомрачительного светового шоу. Описание этой иллюминации растягивается на несколько десятков страниц, и, честно говоря, устаёшь всё это читать. Под конец уже вызывает сомнение наличие реального факта из жизни Селина, заложенного в основу этого эпизода. Десятки городских зданий пляшут в ночном небе, освещаемые сотнями лучами прожекторов. Складывается ощущение, что на Париж тысячи самолётов сбросили сотни тысяч бомб, настолько гротескно представлен этот эпизод. Всем этим карнавальным действием по безумной фантазии главного героя дирижирует инвалид Жюль, безногий калека и сумасшедший. Он, делая акробатские «па» на крыше здания, по мнению повествующего (который, в свою очередь, похоже тоже не в себе), и вызывает огонь авиации. Через призму сумасшествия и безумия своих персонажей Селин делает войну весёлым зрелищем, ведь и смех, и война в себе несут иррациональную составляющую. А если заходить ещё дальше, то в войне можно найти схожесть с карнавалом, увидеть процесс переодевания (военная форма!), маскарада и нивелирования установленных ценностей.

Смерть на войне Селин делает шутовской, как на карнавале. Вот, например, отрывок из «Путешествия на край ночи»:

«Штука в том, что взрывом его швырнуло на откос, растянуло на нем и бросило в объятия спешенного кавалериста, связного, тоже убитого. Они обнялись и вечно будут обниматься. Только у кавалериста была теперь не голова, а дырка на месте шеи, где булькала кровь, как варенье в тазу».

В этом отрывке нет пафоса, нет печали, нет скорби об убитом. Наоборот, описание позы двух мертвецов, представлено как своеобразное шутовское венчание – «они обнялись и вечно будут обниматься». Плюс к этому, сравнение крови с вареньем, булькающим в тазу, делают смерть несерьёзной и опереточной.

Остановимся ещё на одной сцене из часто разыгрываемых в сценариях карнавалов, которую упомянул в своей работе Бахтин – это карнавальное пожелание смерти. Бахтин приводит примеры из описания карнавала у Гёте, когда его участники несут по свече и скандируют: «Смерть тому, кто не несёт огарка!» и пытаются затушить друг у друга свечу. Бахтин находит отражение этой карнавальной сцены в творчестве Рабле. За пожеланием смерти своим современникам у Селина дело тоже не стоит. Особо «распоясался» он в своих последних книгах. Я уже приводил выше пример, где он желает смерти даже своему издателю, которые эти книги и издаёт. Но это желание театральное, мы ведь не можем предположить, что Селин хочет вздёрнуть своего издателя Галлимара на висельнице. За этим пожеланием смерти скрывается смех.

Опираясь на Бахтина, найдём у Селина ещё один элемент площадной смеховой культуры средневековья, который используется в прологе некоторых его книг. Это речь балаганного зазывалы, рекламирующего свой товар. Особенно хорошо это видно во вступлении к «Банде гиньолей»:

«Читатели благосклонные, не ахти как и ах, как не! Критики! Накликал я опять бурю „Бандой гиньолей“ своей, книгой первой! Не судите слишком скоро! Дождитесь продолжения! Книги второй! книги третьей! там все проясняется! развивается, становится на свои места! Вам недостает ни мало ни много трех четвертей! Разве так можно? Издавать пришлось, понимаете, спешно, обстоятельства так повернулись, что нынче жив, а завтра нет! Кто? Деноэль? Вы? Я?.. Я замахнулся на тысячу двести страниц! Представляете?»8383
  Селин Л.-Ф. Банда гильолей/Пер. с фр. И. В. Радченко.-Харьков: Фолио,2002.


[Закрыть].

Селин может ввести перед своим непосредственным повествованием и какого-нибудь вымышленного персонажа или прототипа реального человека, с которым он будет вести выдуманный диалог, спорить, ругаться, отвечать на его вопросы, оправдываться. В романе «Север» это некая мадам фон Зект, в последнем романе «Ригодон» – упомянутый уже выше критик Робер Пуле и какой-то безымянный журналист. Эти примеры тоже относятся к созданию смехового образа ярмарочного зазывалы в произведениях Селина.

Можно заметить из всех выше приведённых цитат намеренную «придурковатость» повествования Селина, его шутовство и паясничество, которое достигается, введением разговорных слов, слов «низкого» стиля и других приёмов. При всём при этом надо понимать, что герой Селина далеко не дурак и шутовской колпак одевает намеренно. Маска шута – это ещё один элемент средневековой карнавальной культуры.

Мы, взяв себе в эксперты философа Бахтина, определили схожие моменты в произведениях Селина и Рабле и определили преемственность Селина по отношению к Рабле. Но в заключении этого пункта надо ещё раз сказать, что это только внешняя схожесть, так как средневековый юмор Рабле амбивалентен, он обладает, как и разрушительной, так и возражающей силой. Ниспровергая старый мир, он рождает новый, за смертью следует и рождение. Смех же у Селина это не смех коллективного целого по Бахтину, не народный смех, а смех личности, индивида, жизнь которого конечна, в отличие от средневекового народа, от целой общности, которая постоянно репродуцирует себя и, умирая, возрождается вновь. В произведениях Селина разобранные нами элементы смеховой культуры средневековья присутствуют как атавизм, так как, понятно, что после разрушения никакого «нового мира» у Селина не последует. Юмор Селина – это «усмешка на губах повешенного», «красный смех», в большинстве своём он сильно привязан к контексту произведения, к главному герою, личности крайне пессимистически и нигилистически настроенной, поэтому в этом смехе никакого возрождающего начала по Бахтину мы найти не можем.

В значительном своём объёме смех у Селина присутствует и в виде чёрного юмора. Юмор, как игра ума, свойственен только личности, в нём уже отсутствует средневековая коллективная составляющая по Бахтину. Например, в романе «Ригодон», при бомбардировке главный герой размышляет:

«…казалось, что поезд катало по туннелю туда-сюда… что он скачет то вверх, то вниз, в такт ударам бомб!.. то взад, то вперед… тем не менее, я не сомневался, что это было только начало!.. ага, вот и еще!.. я вижу пламя… знакомая картина!.. желтое!.. это фосфор!.. неплохо!..»8484
  Селин Л.-Ф. Ригодон/Пер. с фр. М. Климова, В. Кондратович.-СПб.:Ретро,2003. – здесь и далее


[Закрыть].

На этом примере видно, что хоть, как и средневековая смеховая культура, чёрный юмор связан с явлением смерти (поэтому его и называют чёрным), но его основой является смысловая игра, которую может инициировать только индивид. Чёрный юмор выступает здесь как способ психологической защиты личности от осознания необратимых явлений, каким является смерть (в нашем примере это по сюжету угроза смерти от бомбардировки).

Ещё нужно отметить, что смех иногда переходит у Селина в истерику, которая опять же свойственна только индивиду:

«… у меня ужасно болит голова!.. да еще и смех разбирает… смех-то точно из-за кирпича!.. этого типа, что печет кирпичи, я бы просто под суд отдал… ладно!.. ладно!.. позже! позже!.. нужно все же оглядеться по сторонам! осмотреться!.. да, ну и зрелище!.. просторы… просторы… черт побери, это же порт!.. точнее, бухта! огромная… и там полно кораблей… но все корабли кормой вверх, винты торчат… лежат, зарывшись носом в тину… я вовсе не пьян, но забавно! обхохочешься!..».

Великолепие, многообразие смеховых форм в произведениях Селина предаёт им большую ценность и является особенностью его стиля, анализ которого представлен в следующем пункте.