Читать книгу "Возвращение в Оксфорд"

Гарриет вошла в здание. У мисс Берроуз дверь была распахнута, а в прихожей темно. Дверь мисс де Вайн была закрыта. Она постучала, но никто не ответил – и тут ей показалось странным, почему это шторы задернуты, а света нет. Она открыла дверь и нажала выключатель в прихожей. Свет почему-то не загорелся. С растущим чувством тревоги Гарриет подошла к двери в гостиную и открыла ее. Шагнула внутрь, потянулась к выключателю – и тут горло ее со страшной силой сжали.

У нее было два преимущества: она хоть отчасти была готова к нападению, а противница не знала про ошейник. Крепкие безжалостные пальцы скользнули по твердому кожаному ремню, в лицо Гарриет шумно дохнули. Хватка ненадолго ослабла, и она успела вспомнить, чему ее учил Питер – поймать и развести запястья. Но когда она пыталась нащупать ногой ногу противницы, то высокий каблук ее туфли скользнул по паркету, и она стала падать – они вместе стали падать, причем Гарриет оказалась внизу. Казалось, они падали годы, и все это время не смолкал поток грязной, злобной ругани. Затем гром, молнии – и мир провалился во тьму.

Лица. Они смутно покачивались на шумных волнах боли, то разбухая, то страшно скукоживаясь, потом все слились в одно – огромное лицо мисс Гильярд, совсем-совсем близко. Послышался голос, нестерпимо громкий, как сирена, – он орал что-то невразумительное. Потом, внезапно, словно сцена, высветилась комната: на диване белая как мел мисс де Вайн, над ней склонилась ректор, на полу таз, полный алой жидкости, а перед тазом на коленях – декан. И вновь взвыла сирена, и Гарриет услышала собственный голос, очень далекий и слабый:

– Скажите Питеру….

И все исчезло.

У кого-то болела голова – просто раскалывалась от боли. Ярко освещенная белая палата лазарета понравилась бы Гарриет, если бы не эта соседка с головной болью – ее громкий стон действовал на нервы. Ужасно не хочется, но нужно напрячься и спро сить, чего ей нужно. С неимоверным усилием, словно бегемот, вылезающий из болота, Гарриет сосредоточилась – и обнаружила, что голова болит у нее самой. Фельдшер услышала, что она стонет, и подошла к кровати.

– Что?.. – начала было Гарриет.

– А, – сказала фельдшер, – так-то лучше. Нет, не пытайтесь сесть. Вы сильно разбили голову, и чем тише будете лежать, тем лучше.

– Вон оно что, – сказала Гарриет. – А то голова зверски болит. – Поразмыслив, она заключила, что сильнее всего болит за правым ухом, а ощупав голову, обнаружила повязку. – А что произошло?

– Это мы все хотели бы знать, – ответила фельдшер.

– Только я ничего не помню.

– Не страшно. Выпейте-ка.

Как в книжке, подумала Гарриет. В книжках всегда говорят: “Выпейте-ка”. А свет, оказывается, не такой уж яркий, на окнах жалюзи. Это просто глаза у нее чувствительны к свету. Лучше их закрыть.

“Выпейте-ка” оказалось поистине чудодейственным: когда Гарриет проснулась, голова уже не так болела, зато зверски хотелось есть. А еще многое стало припоминаться: ошейник, свет, который не хотел включаться, хватка на горле. На этом воспоминания почему-то обрывались. Как она разбила голову, Гарриет понятия не имела. Снова вспомнилась мисс де Вайн на диване. Гарриет спросила, что с ней и где она.

– В соседней палате, – ответила фельдшер. – У нее был сильный сердечный приступ, но сейчас ей лучше. Конечно, она и без того переутомлялась, а когда увидела вас в крови, не вынесла потрясения.

Вечером пришла декан – и обнаружила, что пациентка сгорает от любопытства. Только тогда Гарриет получила полный отчет о ночных приключениях.

– Будете лежать тихо, – сказала декан, – я вам расскажу. Если нет – то нет. Ваш прекрасный юноша прислал вам тут целый сад и еще зайдет завтра утром. Ну так вот. Бедная наша мисс де Вайн вернулась около десяти – поезд немного опоздал, – и Маллинз передал ей, чтобы она сразу же шла к ректору. Но она решила, что лучше сначала снимет шляпу, и направилась к себе – очень торопилась, чтобы не заставлять доктора Баринг ждать. Ну и обнаружила, разумеется, что свет не включается, а потом, к своему ужасу, услышала, как вы, моя дорогая, стонете на полу в темноте. Включила настольную лампу (хоть она работала), а там лежите вы, кругом кровища, чудовищное зрелище, кто из почтенных ученых леди потерпит такое у себя в гостиной. К слову, у вас на голове два очень милых шва – это вы задели угол книжного шкафа. Так вот, мисс де Вайн бросилась звать на помощь, но в здании не оказалось ни души. Тогда, моя дорогая, она помчалась в Берли, и несколько студенток пошли посмотреть, что творится, кто-то сбегал за ректором, кто-то привел фельдшера, а кто-то еще – мисс Стивенс, мисс Гильярд и меня (мы преспокойно пили чай у меня в гостиной). Потом мы позвонили доктору, и тут у мисс де Вайн сердце не выдержало – она вся посинела и свалилась нам на руки. В общем, было весело.

– Представляю себе. Еще одна безумная ночь. Как я понимаю, неизвестно, кто это сделал?

– Нам довольно долго было не до того. Только разобрались с вами, тут же началась суматоха из-за Энни.

– Энни? А с ней что случилось?

– Вы не знаете? Мы нашли ее в угольном подвале – и в каком состоянии, моя дорогая: вся в саже, колотит в дверь как очумелая, я и правда испугалась сначала, не тронулась ли она умом – столько протомиться взаперти! И ведь если бы не лорд Питер, мы бы до утра ее не хватились – в этой-то суматохе.

– Да, он предупреждал ее, что на нее могут напасть. Но как он узнал? Вы смогли до него дозвониться?

– Да. Когда мы уложили вас с мисс де Вайн и удостоверились, что вы обе скорее живы, чем мертвы, кто-то вдруг вспомнил, что вы просили: “Скажите Питеру”. Мы позвонили в “Митру”, но его там не было, и тогда мисс Гильярд сказала, что знает, где он, и смогла дозвониться. Это было уже после полуночи. К счастью, он еще не лег. Он сказал, что выезжает к нам, и спросил, что с Энни Уилсон. Мисс Гильярд, наверное, решила, что у него от потрясения помутился рассудок. Но он настаивал, что за ней тоже нужно присматривать, и мы стали ее искать. Ну, вы-то не хуже меня знаете, чего стоит кого-либо выследить в этом колледже: мы все прочесали, а ее и след простыл. А около двух приехал лорд Питер, бледный как смерть, и велел нам вверх дном колледж перевернуть, а то на нашей совести будет труп. Умеет он обнадежить.

– Как жаль, что я все пропустила, – сказала Гарриет. – Он, наверное, решил, что я совсем дура: позволила так с собой расправиться.

– Ничего подобного он не говорил, – сухо ответила декан. – Он к вам зашел, но, конечно, вы были без сознания. И все нам объяснил про ошейник – а то мы голову ломали.

– Да. Она пыталась меня задушить. Это я еще помню. Думаю, на самом деле она хотела задушить мисс де Вайн.

– Судя по всему. С ее сердцем – и без ошейника – она вряд ли бы уцелела, так доктор сказал. Так что ей повезло, что вы случайно туда зашли. Или не случайно?

– Кажется, – проговорила Гарриет (мысли ее все еще путались), – я зашла ее предупредить, как велел Питер, и… да, точно, со шторами что-то было не так. И света не было.

– Лампочки выкрутили. Так вот, часа в четыре Паджетт наконец нашел Энни. Она была заперта в угольном подвале под трапезной, в дальнем конце котельной. Ключи пропали – Паджетту пришлось взломать замок. Она кричала и колотила в дверь, но, разумеется, если бы мы ее не искали, то до второго пришествия бы не обнаружили – тем более что батареи отключены, а печью мы не пользуемся. Она была уже совсем без сил и долго не могла ничего связно рассказать. Впрочем, она отделалась лишь шоком да синяками – когда упала на кучу угля. Ну и, конечно, руки себе ободрала: когда стучала и когда пыталась вылезти в вентиляционное отверстие.

– Так что она рассказала?

– Около половины десятого она уносила шезлонги с веранды, как вдруг кто-то схватил ее сзади за шею и поволок к подвалу. Она говорит, что это была женщина, причем очень сильная.

– Это точно, – сказала Гарриет. – Могу подтвердить. Железная хватка. И отнюдь не женский словарный запас.

– Энни говорит, что не разглядела нападавшую, но что, кажется, на руке, которая ее обхватила, был черный рукав. Энни показалось, что это мисс Гильярд, но мисс Гильярд вместе с казначеем пила у меня чай. Но у многих самых крепких наших преподавателей нет алиби – например, у мисс Пайк (она говорит, что была у себя в комнате) и мисс Бартон, которая утверждает, что была в Художественной библиотеке, искала “какую-нибудь приятную книжку”. С миссис Гудвин и мисс Берроуз тоже ничего не понятно. Обе они рассказывают, что им почему-то вдруг захотелось гулять. Мисс Берроуз отправилась в профессорский сад, чтобы приобщиться к природе, а миссис Гудвин – в часовню, чтобы приобщиться к горнему миру. Мы теперь все друг на дружку косо смотрим.

– Жаль, что я так мало преуспела, – сказала Гарриет. Затем задумалась. – Интересно, а почему она меня не прикончила?

– Лорд Питер тоже задался этим вопросом. По его мнению, она либо решила, что вы уже мертвы, либо испугалась крови, да к тому же обнаружила, что ошиблась с жертвой. Когда вы упали, она наверняка вас ощупала и поняла, что вы не мисс де Вайн – с короткой стрижкой и без очков, – а потом поспешила смывать следы крови. По крайней мере, такова гипотеза лорда Питера. Вид у него был престранный.

– Он здесь?

– Нет, ему пришлось уехать. Сказал, мол, вылетает из Кройдона ранним самолетом. Он им позвонил и поднял дикую суматоху, но, очевидно, отменить ничего было нельзя, пришлось ехать. Ну что ж, если его молитвы услышаны, ни на ком из членов правительства уже живого места не осталось. Я, чтоб утешить, напоила его горячим кофе, и он уехал, велев ни на секунду не спускать глаз с вас, мисс де Вайн и Энни. А потом еще раз звонил из Лондона и трижды – из Парижа.

– Бедный Питер! – сказала Гарриет. – Вечно ему не удается поспать.

– Между тем ректор отважно распространяет в колледже неубедительную версию, что Энни кто-то разыграл, вы просто поскользнулись и ударились головой, а мисс де Вайн вас увидела и ей стало плохо от вида крови. Ворота колледжа наглухо заперты, чтобы ненароком не впустить переодетых репортеров. Но разве скаутов заткнешь – одному богу известно, какие вести просачиваются сквозь Торговый вход. Но все равно – главное, никого не убили. А теперь мне пора – а то меня прирежет фельдшер и у нас будет-таки дознание.

На следующий день пришел лорд Сент-Джордж.

– Ответный визит в больничную палату, – заявил он. – Не скажу, чтобы мне было спокойно с такой названой тетушкой. Вы хоть сознаете, что лишили меня ужина?

– Да, – отозвалась Гарриет, – мне очень жаль. Наверное, лучше сказать декану. Возможно, вы сможете опознать…

– Хватит строить хитроумные планы, – отрезал он, – а то у вас температура поднимется. Оставьте это дяде. Он, кстати, обещал быть завтра: расследование идет как по маслу, так что лежите и не беспокойтесь. Слово джентльмена. Я с ним сегодня говорил по телефону. Весь кипит. Говорит, там в Париже любой бы справился, а они, дурни, вбили себе в голову, что без него не обойтись: там, видите ли, надо утихомирить какого-то упрямого старого мула. Насколько я понял, убит какой-то малоизвестный журналист, и из этого пытаются раздуть международный скандал. Вот вам и пирамиды[300]300
  Шутливая фраза, восходящая, по легенде, к пьесе из жизни египетских крестьян: “А теперь покажу вам верблюда. Он неприхотлив – ест грязь, испражняется кирпичами, а задний проход у него треугольной формы. Вот вам и пирамиды”.


[Закрыть]. Я же говорил, что у дяди Питера сильно развито чувство общественного долга – вот, убедитесь воочию.

– Что ж, он совершенно прав.

– Для женщины так говорить противоестественно! Он должен быть здесь, рыдать вам в простыни – и пусть международный скандал горит синим пламенем. – Лорд Сент-Джордж усмехнулся. – Жаль, что меня не было с ним в машине в понедельник утром. Пока он ехал от Уорикшира до Оксфорда, его пять раз остановили за нарушение правил. То-то мама обрадуется. Как ваша голова?

– Лучше. Там, кажется, скорее порез, чем ушиб.

– Ну и крови от этих ран на голове, да? Как поросенка режут. Что ж, хорошо хоть вы не “труп под крыльцом со скорбным лицом”[301]301
  Строки из поэмы Томаса Инголсби “Лэ о святом Генгульфе”. Сборник комических поэм на основе средневековых легенд, изданный в 1840 году, пользовался популярностью и на момент действия романа.


[Закрыть]. Вот снимут швы, и все будет в порядке. Только с этой стороны вы смахиваете на арестантку. Надо будет вас постричь, чтобы выровнять длину. Вот дяде Питеру радость – сможет носить у сердца ваши локоны.

– Тут вы заврались, – сказала Гарриет. – В семидесятые годы прошлого века он еще не родился.

– Он так стремительно стареет, что скоро и до шестидесятых доберется. Ему пойдут золотистые бакенбарды. По-моему, вам пора его спасать – не то кости его иссохнут и глаза затянутся паутиной.

– А вам с вашим дядей, – сказала Гарриет, – пора деньги брать за свое краснобайство.

Глава XXII

О нет, это еще не конец; конец – гибель и безумие! Я ведь лучше некуда, когда я безумен, тогда я храбрый малый, тогда я творю чудеса; а разум меня гнетет, и вот где мучение-то, вот где ад. По меньшей мере, сударь, отведите меня к одному из убийц – да будь он силен как Гектор, я порву его и стану таскать туда и сюда.

Бен Джонсон[302]302
  Неверная атрибуция: на самом деле это цитата из пьесы Томаса Кида “Испанская трагедия, или Гиеронимо снова безумен” (1582–1592).


[Закрыть]

Четверг. Тяжелый, мрачный, унылый четверг. Серое небо – как перевернутый ящик, из которого льется и льется скучный дождь. На половину третьего ректор назначила собрание в профессорской – безрадостная перспектива. Пострадавшие, все три, снова были на ногах. Гарриет сменила свои окровавленные бинты на неромантический пластырь, который страшно ей не шел. Голова у нее не болела, но словно бы собиралась заболеть. Мисс де Вайн смахивала на привидение. Энни, хоть физически пострадала меньше, казалось, все еще не оправилась от потрясения и понуро обходила комнаты, выполняя свои обязанности, – за ней неотступно следовала горничная из профессорской.

Ждали лорда Питера Уимзи: он обещал быть на собрании и поделиться важной информацией. Гарриет получила от него короткую записку в его характерной манере:

Поздравляю, что остались живы. Ошейник я у вас забрал, собираюсь выгравировать на нем свое имя.

Ошейника Гарриет уже хватилась. Она на удивление отчетливо представляла себе сцену, о которой знала со слов мисс Гильярд: предрассветные сумерки, Питер стоит у ее кровати, ничего не говорит, только все смотрит да вертит в руках кусок толстой кожи. Она была уверена, что увидит его утром, но он явился в самый последний момент, и встретились они только в профессорской, под взглядами многочисленных донов. Приехал он прямо из Лондона, не успев даже переменить костюм: лицо его над темными плечами казалось блеклым, как акварель. Он вежливо поздоровался с ректором и донами и лишь потом подошел к ней и взял ее за руку:

– Как вы себя чувствуете?

– В целом неплохо.

– Ну хорошо.

Он улыбнулся, отошел и сел рядом с ректором. Гарриет пристроилась возле декана на противоположном конце стола. Все, что было в нем живого, осталось у нее в ладони, как спелое яблоко. Теперь же доктор Баринг попросила его изложить суть дела, и он принялся излагать – сухо и невыразительно, будто секретарь, читающий протокол заседания. Перед ним лежала стопка бумаг, в том числе, заметила Гарриет, и ее досье – наверное, забрал у нее в понедельник утром. Но он не смотрел в записи и, казалось, обращался только к стоявшей перед ним вазе с календулами.

– Нет нужды тратить ваше время и рассматривать сейчас все детали этого запутанного дела. Для начала я обозначу несколько ключевых пунктов – как они представлялись мне на момент моего приезда в Оксфорд в прошлое воскресенье. Это основание, на котором я строю свою рабочую гипотезу. Затем я изложу вам саму гипотезу, представив улики, которые, надеюсь, вы сочтете убедительными. Здесь я хочу отметить, что практически все факты, необходимые для данного расследования, содержатся в досье, составленном мисс Вэйн, – когда я приехал, она передала мне этот ценный документ. Все остальные улики – результат того, что в полиции зовут “рутинной работой”.

(Да, подумала Гарриет, вы выбрали более чем подходящий стиль для этой аудитории. Она оглядела собравшихся. Доны сидели не шелохнувшись, как прихожане на проповеди, но в воздухе повисло нервное напряжение. Они не знали, что им придется услышать.)

– Мы можем исключить из числа подозреваемых посторонних лиц – прежде всего на том основании, что выходки начались во время встречи выпускников, – продолжал Питер. – По сути дела, это было первой серьезной ошибкой злоумышленницы. Давайте в целях экономии сил и времени я буду называть злоумышленницу Икс – по давней и славной традиции. Так вот, если бы Икс потерпела до начала триместра, это существенно расширило бы круг подозреваемых. И потому я стал думать: что же на встрече выпускников так взволновало Икс, что она не смогла дождаться более подходящего времени? Представлялось маловероятным, чтобы враждебность со стороны Икс спровоцировал кто-либо из выпускниц, поскольку в осеннем триместре нападки возобновились. Однако в период летних каникул их не было. Соответственно, надо было найти человека, который впервые появился в колледже на встрече выпускников, а переехал туда осенью. Единственным человеком, который удовлетворял этим требованиям, оказалась мисс де Вайн.

Доны встрепенулись – словно бы поле заколыхалось под ветром.

– Первые два послания попали в руки мисс Вэйн. Одно из них выпало из рукава мантии и содержало обвинение в убийстве – из-за случайного совпадения можно было подумать, что оно мисс Вэйн и адресовано. Но, возможно, мисс Мартин помнит, что повесила мантию мисс Вэйн в профессорской рядом с мантией мисс де Вайн. Предположим, что Икс перепутала нашивки “Г. Д. Вэйн” и “Х. де Вайн” и положила записку не туда. Разумеется, предположение это невозможно доказать, но оно наводит на дальнейшие размышления. Допустим, произошла ошибка – и ошибка эта поначалу отвлекла внимание от главного объекта нападения.

Ровный голос его не дрогнул, когда он напомнил о том давнем обвинении, чтобы тут же отбросить его обратно в небытие, но рука, еще недавно сжимавшая ее руку, на секунду напряглась – и вновь расслабилась. Гарриет поймала себя на том, что не отводит взгляда от этой руки, следит, как она перебирает бумаги.

– Следующее послание мисс Вэйн случайно подобрала во дворе и уничтожила, но из описания я заключил, что выглядела картинка примерно так. – Он открепил рисунок и протянул его ректору. – Здесь изображено, как обнаженная женская фигура подвергает наказанию бесполую фигуру в академической мантии. Своего рода символический ключ ко всей ситуации. В Михайловом триместре были найдены другие произведения подобного рода, возникает также мотив повешения некоего ученого персонажа – мотив этот прослеживается, в частности, в эпизоде с чучелом в часовне. Представлены также послания общеоскорбительного характера – нет нужды останавливаться на каждом из них в отдельности. Наибольший интерес здесь представляют, пожалуй, записка, адресованная предположительно мисс Гильярд: “Ни одному мужчине не уберечься от таких женщин, как вы”, и записка к мисс Флаксман с требованием оставить в покое жениха другой студентки. На основании этих писем было выдвинуто предположение, что недовольство Икс вызвано обычной сексуальной ревностью, – предположение, повторю, совершенно ошибочное и чрезвычайно запутавшее все расследование.

Пропустим пока эпизод с сожженными мантиями и перейдем сразу к другому, более серьезному инциденту: порче рукописи мисс Лидгейт. Мне представляется неслучайным, что наиболее пострадали, даже были полностью замазаны, те страницы, где мисс Лидгейт полемизирует с выводами других ученых, причем мужчин. Если моя догадка верна, это значит, что Икс способна прочесть и в какой-то степени понять научный текст. Наряду с этой выходкой мы имеем расчленение романа “Поиск” – и опять-таки пострадали те страницы, где автор отстаивает или, по крайней мере, сочувственно излагает идею о том, что верность отвлеченной истине выше любых личных соображений. Наконец, сожжена была книга мисс Бартон, решительно осуждающая нацистскую концепцию, согласно которой роль женщины в государстве должна сводиться к традиционным женским занятиям: Kinder, Kirche, Küche[303]303
  Дети, церковь, кухня (нем.).


[Закрыть].

Помимо подобного рода личных нападок мы имеем эпизод с сожженными мантиями и непристойные надписи на стенах. Теперь перейдем к разгрому в библиотеке – одному из наиболее зрелищных бесчинств. На данном этапе мотивы злоумышленницы становятся яснее. Озлобление Икс направлено уже не против конкретного лица, но против всего колледжа, она, очевидно, добивается публичного скандала, который погубил бы репутацию этого ученого сообщества.

Тут докладчик наконец оторвал взгляд от вазы с календулами, медленно осмотрел собравшихся и остановился на серьезном лице ректора.

– Позвольте сразу же отметить, что с самого начала нападающая столкнулась с очевидным препятствием: с невероятной сплоченностью и взаимной солидарностью всего колледжа. Полагаю, Икс попросту не ожидала такого от женского сообщества. Но именно глубочайшая преданность всей профессорской интересам колледжа, равно как и уважение студенток к донам, позволили избежать скандала. С моей стороны самонадеянно выносить суждение, все это вы знаете и без меня, но я говорю так не только потому, что мне приятно это отметить, но и потому, что подобного рода цеховая солидарность помогает понять психологическую подоплеку нападок и в то же время служит лучшей защитой от них.

– Благодарю вас, – сказала ректор, – я уверена, что все присутствующие должным образом оценили ваши слова.

– Теперь, – продолжал Уимзи, вновь обратив взгляд к календулам, – вернемся к эпизоду с чучелом в часовне. Представленная композиция раскрывает ту же тему, что и упомянутые мной рисунки, однако рассчитана на больший театральный эффект. Здесь важно обратить внимание на следующие улики: цитату о гарпиях, которую прикрепили к чучелу, таинственное черное платье, которое никто не смог опознать, последующий инцидент с бывшим привратником Джуксом, пойманным на воровстве, и, наконец, на изрезанную газету в комнате мисс де Вайн. Такова последовательность событий, я вернусь к ней позже.

Примерно в это время мисс Вэйн познакомилась с моим племянником Сент-Джорджем, и он упомянул о том, что при достаточно странных обстоятельствах, в которые мы позволим себе не вдаваться, однажды ночью встретил в профессорском саду загадочную женщину и что она сказала ему две вещи. Во-первых, что в Шрусбери убивают красивых мальчиков и поедают их сердца, во-вторых, что “у того тоже были светлые волосы”.

Эта история была неизвестна большей части профессорской и произвела умеренный фурор.

– Здесь подчеркивается мотив убийства, кроме того, мы узнаем кое-что о жертве. Это мужчина, светловолосый, красивый и достаточно молодой. Сначала мой племянник уверял, что не смог бы опознать эту женщину, но в итоге ему это все же удалось.

Слушатели снова встрепенулись.

– Следующий значимый эпизод – тайна пропавших пробок.

Тут декан не утерпела:

– Превосходное название для триллера!

Он быстро поднял глаза, и в них промелькнула улыбка.

– Лучше не придумаешь. Так все и вышло. Икс срежиссировала триллер, поставила колледж перед угрозой огласки и исчезла.

– И именно после этого, – вставила мисс де Вайн, – у меня в комнате нашли изрезанную газету.

– Да, – согласился Уимзи, – я излагал факты в логической, а не в хронологической последовательности. На этом оканчивается зимний триместр. На каникулах никаких происшествий. В летнем триместре долгой и продуманной травле подвергается студентка с чувствительным складом характера. Это был самый опасный период деятельности Икс. Известно, что помимо мисс Ньюланд письма с пожеланиями неудачи на экзаменах получали и другие студентки, в частности мисс Лейтон: к счастью, они оказались не столь впечатлительны. Но хотелось бы обратить ваше внимание на тот факт, что, за незначительными исключениями, все нападки были направлены против донов и стипендиатов.

Тут казначей, уже несколько минут сидевшая как на иголках, не выдержала:

– Не понимаю, что, обязательно так грохотать? Вы не возражаете, ректор, я пойду им скажу?

– Прошу прощения, – сказал Уимзи, – боюсь, это на моей совести. Я попросил Паджетта устроить обыск в угольном подвале.

– Тогда, – заявила ректор, – нам остается только терпеть. – Она кивнула Уимзи, а тот продолжал:

– Таков вкратце ход событий, как он представлен в досье, переданном мне мисс Вэйн – с вашего согласия, ректор. Я понял также, – тут его правая рука почему-то утратила покой и принялась беззвучно отбивать дробь на столе, – что мисс Вэйн и еще некоторые из вас склонны объяснять выходки Икс подавленными желаниями и импульсами, которые иногда сопутствуют безбрачию и заставляют слепо и яростно ненавидеть собственное положение, а порой и тех, кому посчастливилось или может посчастливиться пережить другой опыт. Нет никаких сомнений, что такая ненависть встречается в природе. Но из материалов нашего дела вырисовывается, на мой взгляд, совершенно иная психологическая картина. Одна из членов профессорской была замужем, другая – помолвлена – казалось бы, они должны были стать главными жертвами, но ни ту ни другую, насколько мне известно, Икс не тронула. То, что на уничтоженном рисунке в сильной позиции оказывается обнаженная женская фигура, тоже крайне значимо. Показателен и эпизод с книгой мисс Бартон. Создается впечатление, что Икс решительно настроена против ученых, кроме того, похоже, что у нее есть более или менее внятный мотив для ненависти: некая ученая дама нанесла некому мужчине вред, сравнимый в воображении Икс с убийством. Мне показалось, что объектом нападок стала в первую очередь мисс де Вайн, вслед за ней весь колледж, а возможно, и образованные женщины в целом. Поэтому я предположил, что подозреваемая замужем или, по крайней мере, имеет сексуальный опыт, не получила серьезного образования, однако в какой-то мере пересекалась с академическими кругами, что в ее прошлом какую-то роль сыграла мисс де Вайн и, наконец, хотя это утверждать труднее, по всей вероятности, она появилась в колледже не раньше прошлого декабря.

Гарриет отвела взгляд от руки Питера, которая перестала наигрывать и теперь спокойно лежала на столе, и обвела глазами собравшихся. Мисс де Вайн хмурилась, как будто бы мысленно возвращаясь в прошлое и хладнокровно обдумывая обвинение в убийстве, лицо мисс Чилперик беспокойно вспыхнуло, миссис Гудвин сидела с негодующим видом, в глазах мисс Гильярд застыло странное выражение, смесь смущения и триумфа, мисс Бартон одобрительно кивала, мисс Эллисон улыбалась, мисс Шоу казалась слегка обиженной, в прямом взгляде мисс Эдвардс читалось: “С вами можно иметь дело”. Лицо ректора было серьезно и непроницаемо. Профиль декана не выдавал ее чувств, но она быстро и тихонько вздохнула, будто бы с облегчением.

– Теперь, – сказал Питер, – я перейду к вещественным уликам. Во-первых, что касается склеенных записок. Мне представлялось крайне маловероятным, чтобы их можно было в таком количестве производить внутри колледжа, не оставив при этом никаких следов. Скорее я был склонен предположить, что их клеят в другом месте. Во-вторых, то же самое можно сказать и о платье, в которое нарядили чучело: очень странно, что его никто прежде не видел, хотя оно явно было сшито несколько лет назад. В-третьих, по диковинному стечению обстоятельств те письма, что доставлялись в привратницкую, приходили всегда в понедельник и четверг, как будто бы Икс было удобно их отправлять только по воскресеньям и средам. Согласно этим трем соображениям, подозрения падали на человека, который бывает в Оксфорде только дважды в неделю. Но благодаря ночным бесчинствам стало понятно, что искать подозреваемую следует среди тех, кто живет в колледже, но в строго определенные дни отлучается за его пределы и кому есть где клеить письма и хранить реквизит. Под это определение попадают скауты.

Мисс Стивенс и мисс Бартон взволнованно зашевелились.

– Однако большую часть скаутов пришлось исключить. Те из них, кого на ночь не запирали в скаутском крыле, имели превосходную репутацию, давно работали в колледже и не удовлетворяли остальным критериям. Большинство слуг в скаутском крыле жили в двухместных комнатах и потому не могли, если речь не идет о сговоре, несколько ночей подряд бродить по колледжу, не вызвав при этом подозрений. Оставались только те, у кого были собственные комнаты: Кэрри, главный скаут, Энни, изначально служившая на лестнице мисс Лидгейт, а затем переведенная в профессорскую, и, наконец, Этель, пожилая и весьма уважаемая женщина. Из этих трех Энни в наибольшей степени соответствовала психологическому портрету Икс: когда-то была замужем, брала выходные в среду и воскресенье, наконец, поселила детей в Оксфорде – ей было где хранить реквизит и клеить письма.

– Но… – с негодованием начала казначей.

– В таком свете факты предстали мне на прошлой неделе, – сказал Уимзи. – Но сразу же возникли существенные доводы против. Прежде всего, что скаутское крыло запирают на ночь. Но в ту ночь, когда разгромили библиотеку, стало ясно, что окошко буфета иногда оставляют открытым, чтобы студентки могли по ночам приходить за провизией. Мисс Хадсон ожидала, что окошко будет открыто и в ту ночь. Мисс Вэйн выяснила, что дверь заперта. Но это было уже после того, как Икс покинула библиотеку и оказалась в ловушке в трапезной: как вы помните, с одной стороны были мисс Вэйн и мисс Хадсон, с другой – мисс Бартон. Тогда предположили, что она пряталась в трапезном зале.

После этого случая в колледже стали строже следить, чтобы окошко было закрыто, и, как мне стало известно, ключ, который прежде хранился в буфете, был передоверен Кэрри и висел у нее на брелке. Но с ключа можно быстро снять копию. Следующий ночной налет произошел через неделю, до него еще была среда, когда у Кэрри можно было забрать ключ, сделать копию и вернуть. (Мне доподлинно известно, что в одной скобяной лавке на окраине Оксфорда такой ключ изготовили в ту самую среду, правда, пока не удалось установить заказчика. Но это дело времени.) Есть еще один довод, заставивший мисс Вэйн полностью исключить скаутов: вряд ли кто-то из слуг станет выражать свое негодование, цитируя “Энеиду” в оригинале – а именно это сделал автор записки, прикрепленной к чучелу.

Этот довод показался мне достойным внимания, но не слишком веским. Это была единственная записка, написанная не по-английски, и цитату эту мог найти любой школьник. С другой стороны, тот факт, что эта записка выделяется на фоне прочих, заставил меня искать в ней особый смысл. Вряд ли Икс имеет привычку выражать чувства латинским гекзаметром. Эта цитата должна была что-то для нее значить – помимо упрека неженственным женщинам, которые вырывают кусок изо рта у мужчин. Nec saevior ulla pestis[304]304
  Нет язвы страшнее (лат.).


[Закрыть].

– Когда я впервые об этом услышала, – вставила мисс Гильярд, – я была уверена, что за всем этим стоит мужчина.