Текст книги "Замужем за облаком. Полное собрание рассказов"
![](/books_files/covers/thumbs_240/zamuzhem-za-oblakom-polnoe-sobranie-rasskazov-98757.jpg)
Автор книги: Джонатан Кэрролл
Жанр: Зарубежное фэнтези, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 37 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
– Посмотрите на Бога, если допустить, что Он есть. Каков был Его замысел, когда Он создавал мир? Мы можем считать различные религии литературными критиками, каждый из которых пытается убедить, что именно его толкование истинно. Но истинно ли любое толкование? Или истину знает только Бог?
– Да, но твой «автор» умер или молчит и не может сказать нам, каков был Его замысел. Так что выяснять это приходится нам, верно? – насмешливо заметил другой студент.
Нагловатая теология – у кого лучше подвешен язык. Мудрецы посмеиваются над чудесным. Я помалкивал, но меня раздражало неуважительное мудрствование этих двадцатипятилетних посвященных о вещах одновременно очевидных и важных.
Все еще захваченный дискуссией, я автоматически просматривал список того, что нужно купить, и брал с полки товары, когда, взглянув, увидел в двадцати футах от себя Бини Рашфорт. Первым моим импульсом было подойти и поздороваться, но она была так поглощена своим занятием, что я решил воздержаться.
Держа в руке открытую пачку, она ела печенье. Вроде бы ничего особенного, если не считать выражения ее лица – высшей степени блаженства. Бини откусывала и зажмуривалась, и я чуть ли не слышал стон наслаждения. Проглотив, она открывала глаза и смотрела на печенье, словно оно рассказывало ей что-то восхитительное, потом снова откусывала и так далее. Или это было лучшее печенье всех времен, или тут происходило нечто иное. Понаблюдав, я с потрясением осознал, что сам ничем не лучше своих студентов. Я просто не мог подумать, что передо мной человек, наслаждающийся мгновениями своей жизни. Нет, так вот демонстрировать свое счастье – для этого надо быть дурочкой, чудачкой или просто неадекватной. Почему мы так подозрительны ко всему хорошему?
– Здравствуйте, Бини.
Она улыбнулась мне, но, судя по выражению ее лица, узнала меня лишь через несколько мгновений.
– Здравствуйте, Скотт! Как дела?
– Прекрасно. Печенье, наверное, великолепное. Вы с таким наслаждением его едите.
– Печенье хорошее, но я улыбаюсь не от этого. Я просто вспоминаю, как делала это в детстве. Мы жили бедно, и я обычно была весь день голодная. Даже во время еды. В нашем городке было два магазина, и я ходила за покупками для мамы. Каждый раз я ходила в другой, потому что знала один фокус. Я брала все, что она просила, а потом еще пакетик печенья – не важно какого, потому что для меня всякое было восхитительным. В каждом магазине был по крайней мере один укромный уголок, где тебя никто не мог видеть. И я знала все такие уголки. Так вот, я брала печенье, шла туда, словно в поисках чего-то, и о-о-очень осторожно вскрывала пакетик вдоль швов. Это можно сделать, если смотришь, что делаешь. А я была мастер! И вот, открыв, я доставала два печенья. Только два! И совала их в рот. А потом, потихоньку жуя, чтобы никто не заметил, клала пакетик обратно на место и задвигала подальше, чтобы его не скоро нашли. Я ни разу не попалась и очень этим гордилась.
– Но это не так уж забавно теперь, когда вы можете себе позволить купить целый пакетик?
– Ну, я признаюсь вам, Скотт. Пять недель назад доктор сказал мне, что я больна. С тех пор почти все кажется мне вкуснее, чем было раньше. – Она сказала об этом, как о простом факте, без всякого выражения «пожалейте меня» в голосе.
– Бини, простите. Могу я вам чем-нибудь помочь? Есть какие-нибудь лекарства…
– Это зашло уже слишком далеко. Долгое время я чувствовала себя паршиво и все время говорила себе, что нужно пойти провериться, но вы знаете, как это бывает: ленишься или боишься себе признаться, не хочешь узнать… И все равно пугаешься еще больше, когда становится действительно плохо. Так что идешь к врачу, когда уже не дотянуть до вечера, и к тому времени уже понимаешь, что дело плохо. – Она закусила губу и покачала головой. – Помните такое слово – «дурь»? Вы же преподаете английский. Почему никто больше не употребляет этого слова?.. Так или иначе, я решила, что буду принимать их лекарства и проходить процедуры, но если они помешают мне вести нормальную жизнь, тогда ну их к черту – я проживу свои дни так, как хочу. И вот видите этот пакетик печенья? Я съела три, а сейчас положу его обратно на полку и не заплачу́, как в былые дни. Укравши однажды – вор на всю жизнь. Но все равно печенье уже не будет таким вкусным, как тогда.
– Не хотите ли пойти выпить чашечку кофе?
– Нет, теперь мне пора убирать в доме. Это одно из занятий, которые я очень люблю. Входишь в дом, вовсю работаешь целый день, приводя все в порядок, а потом вручаешь его хозяевам и даешь им пожить там еще неделю.
– Вы определенно лучшая уборщица из всех, кого мы знали.
– Спасибо, Скотт. Я рада, что вы это сказали.
* * *
Естественно, Роберта была потрясена, когда я рассказал ей об этой встрече. Она задала тот же вопрос и села в том же печальном молчании, в каком я вел машину домой из магазина. Мой отец называл это «прикосновением к бритве»: когда узнаешь, что кто-то из твоих знакомых умер или умирает, первое побуждение – отдернуть руку, как будто дотронулся до лезвия.
– Мы можем что-нибудь сделать?
– Позволить ей убирать в доме. Она сказала, что теперь любит это больше всего.
– Приводить в порядок все ее дома, да?
– Пожалуй, можно сказать так. Она сказала это таким будничным тоном. «Я больна, и поздно что-либо предпринимать». Каким-то странным образом это напомнило мне ее рассказ про умершего кролика.
* * *
Я уже собирался войти в аудиторию, когда услышал за спиной голос:
– Скотт?
Обернувшись, я увидел Бини с неуверенной улыбкой на лице, в руках она сжимала маленькую блестящую красную сумочку.
– Бини! Вы здесь занимаетесь?
– Нет, я хотела спросить вас: это ничего, если я посижу на вашем уроке? Сегодня сразу после вашего ухода я позвонила Роберте, и она сказала мне, чтобы я шла не сомневаясь. И я подумала: почему бы и нет? В худшем случае он мне откажет.
– Конечно заходите. Мы проходим рассказы Натаниеля Готорна. Вам они знакомы?
– Нет, но это ничего. Я хочу посидеть на занятиях и посмотреть, как это делается. Предмет не важен.
– Тогда, мадам, заходите, пожалуйста.
Студенты были уже в аудитории и, когда мы вошли, с интересом посмотрели на Бини. Я представил ее как доктора Рашфорт и сказал, что она посидит на этом занятии и понаблюдает. Раньше я никого не приводил на занятия, и потому моя коллега вдвойне заинтересовала ребят.
Впервые я видел ее в чем-то ином, а не в спортивной одежде. На ней была коричневая, как скамейки в парке, юбка и такой же джемпер поверх белой блузки с большим бантом на шее. В таком наряде она почему-то казалась меньше. В спортивном костюме Бини была серым сгустком энергии, а в сегодняшней одежде словно пыталась вписаться в группу зануд.
Во время семинара я краем глаза следил за ней. Она все время улыбалась, что напомнило мне улыбку, которую мы натягиваем, когда нам говорят что-то на незнакомом языке и мы не хотим обидеть говорящего. Смутный отсутствующий взгляд. От этого мое недоумение, зачем она пришла, стало еще сильней.
Когда семинар закончился, Бини осталась на своем месте. Я подошел к ней.
– Они любят вас, не правда ли? Ваши студенты.
– Хорошо, если так, но иногда лучше, если не любят. Тогда они стремятся бросить мне вызов и выкладываются в своих работах до конца. Зачем вы пришли, Бини?
– Посмотреть на вас в деле, Скотт. Посмотреть, каковы вы вне дома. Я вижу вас только за обедом и за разговорами с Робертой. Вы хороший учитель, и это видно по тому, как вы делаете свою работу. Мне нет дела до Натаниеля Готорна, но вы вызвали к нему интерес. И к тому же я сегодня узнала, что такое антропоморфизм!
Она погладила меня по руке и встала, но, не успев выпрямиться, замерла на секунду и скривилась. Это могло быть вызвано только болью. Увидев, что я заметил, Бини улыбнулась мне.
– Мой постоянный гость. Это ничего, профессор Сильвер. Это ничего. Увидимся через два дня.
* * *
Роберта была на занятиях аэробикой, а я в своем кабинете писал статью. Мою возвышенную мысль прервал стук в дверь.
– Да?
– Скотт, я тут нашла что-то. Вы бы не вышли взглянуть?
Я любил Бини и восхищался ее мужеством, но разве так уж необходимо отрывать меня от работы, чтобы я посмотрел на какую-нибудь старую теннисную ракетку? Состроив гримасу, я вышел.
– Да, Бини, что такое?
Она держала картонную коробку цвета овсянки. Коробка была перетянута куском коричневого ремня, а на крышке большими черными буквами было написано:
«КОРОЛЬ ЗАВТРАШНЕГО ДНЯ».
Я не видел эту коробку двадцать лет, но мне не требовалось открывать ее, чтобы узнать, что внутри.
В аспирантуре, кроме написания диссертации, от меня требовалось еще вести курс по композиции для первокурсников. Это было приятное бремя, и поскольку я был молод, полон идеалов и энергии, то вел этот курс хорошо.
Среди студенток была серьезная девушка по имени Аннетта Тогуолдер. Умная и одаренная, она больше всего на свете хотела стать писателем. Аннетта так прилежно занималась литературой, что зачастую перечитывала заданное дважды. Мне она нравилась, но отталкивало ее сверхусердие. Я тоже любил книги, но у меня сложилось впечатление, что, читая книги, она пожирает их. К тому же в ней чувствовалось высокомерие – она словно говорила: здесь нет никого моего уровня, ребята, так что отойдите в сторонку.
В середине семестра она подошла ко мне после занятий и спросила, не буду ли я так любезен прочесть рукопись ее романа. Я согласился, но сказал, что буду предельно честен, если он мне не понравится. Она ответила, что знает об этом и потому-то и обратилась ко мне, а не к другому преподавателю.
К сожалению, роман был не очень. Еще один Bildungsroman[1]1
Роман взросления (нем.).
[Закрыть] двадцатилетнего автора – в нем встречались хорошие места, но в основном это были перепевы старого, пытавшиеся звучать по-новому. Тем не менее я потратил большую часть выходных, внимательно читая его и делая пометки, чтобы Аннетта знала, что я отнесся к нему добросовестно.
В понедельник после занятий мы сели вместе с ней, и, пустив в ход всю свою хитрость и дипломатичность, я изложил ей, что, на мой взгляд, в ее романе не так. Там были сильные места, но и они требовали доработки, нужно было улучшить характеристики, прояснить перспективу. Она спросила, можно ли, по моему мнению, такую рукопись издать, и я сказал: нет, по-моему, ее всю нужно переписать заново. Она ощетинилась и сказала, что уже отправила ее в одно издательство, откуда получила одобрительный отзыв. Я поздравил ее и сказал, что вполне могу ошибаться. Она переходила от высокомерного пренебрежения к возражениям и обратно. Я увидел, что спор ни к чему не ведет, и через два часа – два часа! – заявил ей, что сказал о книге все, что мог, и, в конце концов, решать ей. Ни разу я не допустил снисходительного или покровительственного тона. Уверен: ни разу. В общем, завершая эту ужасную историю, скажу, что Аннетта вышла из аудитории, оставив рукопись на столе в этой коробке. Я счел это жестом из плохой драмы и не пошел за ней, а решил подождать до следующего занятия, чтобы вернуть ей ее труд. Но больше я ее не видел. Неделю спустя она покончила с собой.
Скажите мне, что с вами связано самоубийство, но вы не чувствуете за собой никакой вины, и я назову вас лжецом. Поначалу мы тверды, но вскоре вина начинает прогрызать в нашей душе невидимые ходы. А к моему возрасту уже вся конструкция должна быть забракована как ненадежная. Я так и не оправился от этого. Не знаю, какое влияние на ее роковое решение оказала наша последняя встреча, если вообще оказала какое-то, но какая разница? Все равно я считаю себя одним из тех, кто вынес ей приговор. Я говорил с Робертой, говорил с психоаналитиком, я пытался говорить с Богом. Но ничего не помогало.
– Где вы нашли это?
– На верхней полке в гараже. Что вы хотите с ней сделать?
Первым моим инстинктивным побуждением было сказать: выбросьте на свалку. Но вместо этого я попросил оставить мне. Еще большее смятение, чем сама новая встреча с этой коробкой, вызывало то, что я твердо знал: в тот день, когда я услышал о смерти Аннетты, я оставил эту коробку в полиции. Я пошел тогда в полицейский участок и поговорил с людьми, с которыми никогда раньше не имел никаких отношений, разве что видел, как они раздают квитанции на штраф за парковку в неположенном месте да болтают с лавочниками. Теперь два типа в синей форме задавали мне вопросы, их лица были серьезны и выражали подозрительность. Один из них взял коробку, открыл и заглянул внутрь, хотя я уже рассказал, что там. Что он ожидал найти? Я рассказал им все, что мог, и ушел. Раскрытая коробка посреди широкого дубового стола смотрелась странно голой. Я вышел из полицейского участка с пустыми руками.
* * *
Бини дала мне эту самую коробку и без лишних вопросов вышла. По всему моему телу хлынул адреналин, дыхание участилось. Все, что я делал прежде, вылетело у меня из головы. Я забрал роман Аннетты обратно в свой кабинет и провел остаток дня, читая его.
* * *
Роберты все не было, когда в четыре часа Бини вошла попрощаться.
– Ну, я закончила. Гараж снова улыбается. Эй, Скотт, с вами все в порядке? Вы посерели, как цемент. Вам бы лучше отложить эти бумаги и прогуляться.
Я прочел две трети. Это по-прежнему была плохая книга – хуже, чем мне запомнилось.
– Вы знаете, что это, Бини? У вас найдется минутка выслушать?
Она сказала: «Конечно» – и я пригласил ее войти. Я подошел к столу, а она уселась в мое пухлое кресло для чтения у окна. Пересказ такого страшного переживания занял на удивление немного времени. Сколько лет я прокручивал его в уме, но вот теперь рассказывал его снова, и рассказ занял не более десяти минут. Когда я закончил, Бини уставилась на свои руки.
– В молодости мы с мужем любили проводить канун Нового года в разных интересных местах. Однажды это оказался поезд, идущий через Канаду, в другой раз – пожарная часть в городишке Москва, в штате Айдахо. Когда появились дети… – Она взмахнула руками, словно разбрасывая на ветру конфетти. – Дети обуздывают нас, верно? После рождения Дина мы обычно на Новый год оставались дома, разве что приносили бутылку шампанского. Иногда устраивали вечеринку, но уже не безумствовали, выходя куда-нибудь в смешных шляпах.
Я смотрел на нее в замешательстве, не видя связи между праздничными шляпками и моим рассказом. Мы сидели молча, думая о смерти тридцать первого декабря.
– Я так и не смогла понять, что мне нравится больше – встречать Новый год верхом на верблюде или сидя в гостиной с детьми, прыгающими вокруг с бенгальскими огнями в руках. И то и другое было хорошо… Какое отношение это имеет к вам? Кто знал больше, Скотт: вы до смерти той девушки или вы после ее смерти? Шрамы не только уродуют лицо, но и делают его выразительным. С моей точки зрения, я бы сделала то же, что и вы тогда. Девушка не нуждалась в вашем мнении, она хотела, чтобы вы похвалили ее, сказали, что она прекрасный писатель. Что ж, она не была прекрасным писателем, и рано или поздно понимание этого добралось бы до нее.
– Возможно, если бы она поняла это позже, то оказалась бы лучше подготовлена…
– Ерунда. Она умерла, Скотт. Где тонко, там и рвется. Но что касается вас, существует нечто, во что я крепко верю: вина – это шлюха. Она ложится с любым, но в постели не хороша. Вы не умираете, но эта штука с девушкой ничем не отличается от моего положения. Мы оба могли бы угробить оставшиеся дни чувством вины за то, что не сделали в жизни, но зачем проводить время в постели с кем-то, кто не приносит вам удовольствия?
– Получается слишком легко, Бини.
– Вовсе нет! На свете нет ничего труднее. Просто отшвырнуть свою вину и двигаться дальше… Как я двигаюсь сейчас. Жаль, что мы по-разному смотрим на это. Знаете, я верю, что старые вещи могут еще пожить. Храните ваши старые бумаги, банки из-под кока-колы, стеклотару. Но не давнюю вину. По-моему, через какое-то время чувство вины портится и им больше нельзя пользоваться.
Мы попрощались, и она ушла. Это было таким разочарованием. Я знал, что Бини – не Альберт Эйнштейн, но мне казалось, что человек, знающий о своей скорой смерти, должен также понимать… что-то еще. А сказанное ею звучало так, будто было вычитано из популярных книжек по психологии, которые продают в аптеках. Вздохнув, я снова надел очки и стал дочитывать роман Аннетты Тогуолдер.
Новый год пришел и ушел, и я подумал, как будет Бини проводить вечера в кругу семьи. Пойдет ли она к Дину с женой? Или к дочери? Почему она так много рассказывает про сына, но почти ничего про дочь? Роберта знала.
– Потому что они не ладят друг с другом. Девочка вышла замуж за подонка, который посеял между ними ссору. Это разрывает Бини сердце.
– И они не помирились, когда она заболела?
– Нет.
* * *
Я не мог выбросить рукопись, но моя сообразительная жена, как обычно, нашла решение. По ее совету я пошел в университетский архив, нашел старый адрес Аннетты и послал рукопись туда с пометкой на упаковке: в случае необходимости переслать ее по новому адресу. Я полагал, что у ее родителей есть экземпляр книги, но какой будет сюрприз, если нет!
* * *
В два часа ночи я разбудил Роберту, чтобы прочесть ей этот фрагмент из Руссо:
«Последние два дня она лишь лежала в постели и продолжала тихо беседовать со всеми до самого конца. Под конец, когда уже не могла говорить и наступила агония, она громко пустила ветры и сказала, повернувшись: „Боже! Женщина, которая по-прежнему может пукать, еще не умерла“. Это были ее последние слова».
– Ну не похоже ли это на Бини Рашфорт? Можешь представить, что она ведет себя подобным образом? Пускает ветры, топает ногами и потрясает перед Богом шваброй!
Роберта взяла с ночного столика очки, что делала всегда, прежде чем сказать что-то важное. Обычно она говорила без очков, но в случае серьезного заявления как бы чувствовала потребность в ясном обзоре.
– По-моему, ты ее неправильно воспринимаешь, Скотт. В чем-то она тверда, но в то же время и очень ранима. Крайне ранима. Только послушай, как она говорит о своей дочери – это же чертовски грустно! Женщина страдает. По-моему, их разрыв ранит ее больше, чем рак. Знаешь, я смотрю на нее и разговариваю с ней и каждый раз думаю: «Как счастливы мы со Скоттом! Мы так счастливы».
* * *
Я сгребал снег с тротуара перед домом, когда к поребрику подрулила «тойота» Рашфорт. Бини вышла в огромном зеленом армейском маскхалате, который после армии подарил ей сын.
– Скотт, нам с вами нужно поговорить.
– Что случилось, Бини?
– Эта книга. Вы не должны были отсылать ее обратно родителям.
– Откуда вы знаете? Роберта сказала?
– Нет, но я знаю. Впредь такие вещи или выбрасывайте, или храните у себя. Никогда не передавайте другим. Это ваши воспоминания, а не их.
– О чем это вы?
– Когда-то я сделала то же самое, и это навлекло на меня большую беду. Можете делать что хотите, но я просто говорю, чтобы вы знали: могут возникнуть проблемы. Храните такие вещи или выбрасывайте. Только так. – Она коснулась моей руки, вернулась в свою машину и вытащила бутылку моющего средства. – Это не так просто, потому что все лишь кажется свободным и открытым. Но на самом деле это не так! Увидимся позже.
Я смотрел, как она идет к дому. Что не так просто? Откуда она узнала, что я сделал с рукописью? Хранить или выбрасывать? Она свихнулась?
Я воткнул лопату в ближайший сугроб и направился к кухне, чтобы поговорить с Робертой о Бини или с Бини обо всей этой чертовщине. Заглянув в окно, я увидел, что обе женщины сидят за столом. Бини смотрела прямо перед собой и плакала. Она начинала что-то говорить, замолкала, мотала головой или понуро опускала ее. Я продолжал следить, не зная, что делать. Наконец Роберта случайно взглянула в мою сторону. Я указал на себя, а потом на дверь. Можно мне войти? Она широко раскрыла глаза и беззвучно произнесла: НЕТ! И я вернулся к своей лопате.
Расчистив тротуар и нескончаемую дорожку к двери, я подумал, не безопасно ли уже войти. Очень много всякого произошло, и все было как-то связано с уборщицей.
– Скотт?
– Что? Я замерз! Можно в конце концов войти в собственный дом? Или мы создаем еще один кризис?
– Заходи.
Несмотря на мое раздражение, мои антенны работали и улавливали нехорошие сигналы. Роберта скрестила руки на груди. Плохой признак. Ее лицо ничего не выражало. Второй плохой признак. Моя жена – оптимист по натуре и добродушный человек. Если она и выходит из себя раз в два месяца, это удивительно – и в большинстве случаев ее гнев полностью оправдан.
– В чем дело, дорогая?
– Дело в том, что тебе придется отвезти меня куда-нибудь на обед и объяснить вот это.
Наша семья четыре года прожила в Хейле, штат Техас. Немногие приятные моменты, которые мне запомнились из того времени, – это как мы с Глендой Ривелл сидим в баре «Одинокая звезда» и пьем пиво. Она была, наверное, самой красивой студенткой из всех, что мне довелось увидеть. Все преподаватели, если достанет честности, призна́ют, что хотя бы раз за их карьеру в аудиторию входила юная особа, способная вывернуть наизнанку и преподавателя, и весь его мир. Для некоторых это имело последствия, для большинства нет. Проблема этого большинства в том, что восхитительная студентка продолжает сидеть перед ними полгода, и одно ее физическое присутствие являет собой эротический вызов: как заманчиво было бы пожить в стране, где разум ничего не значит. В стране, где все решают чувства, где унижение вероятно и за дверью аудитории – ничего. У нас с Глендой не было романа, хотя она недвусмысленно дала понять, что хотела бы этого. Дважды мы оказались совсем рядом, и мною овладело искушение. Она была так близко, что я ощущал ее дыхание и тепло кожи у нее на плече. Но ничего не случилось.
Она была настойчива и послала мне множество писем. Серебристые каллиграфические буквы на черной бумаге. По глупости своей я сохранил два – и Роберта их нашла. Это привело к тому вечеру за кухонным столом, когда она назвала меня подлым неудачником. В конце концов Роберта поверила, что у меня с этой девушкой ничего не было, и мы достигли хлипкого перемирия – лучшее, на что можно надеяться в подобной ситуации.
Теперь Роберта стояла перед плитой, держа в вытянутых руках два черных конверта, словно они были заразны.
– Ро…
– Почему ты хранил их, Скотт?
– Я не хранил. Ты видела, что я сделал с теми письмами. Откуда ты их взяла?
– Их нашла Бини.
– Ах Бини, вот как? Ну и где же она? Я хочу задать ей несколько вопросов.
– Она ушла и придет через день. Она слишком расстроена, чтобы работать. Но это ничего не объясняет. Зачем ты мне врал? Ты писал ей?
Я подошел, взял у нее письма и швырнул в огонь.
– Я ничего не сделал! Я выбросил те письма точно так же, как эти, давным-давно, и ты это видела! С тех пор я вел себя хорошо, Роберта. Я работал изо всех сил, чтобы оправдаться перед тобой и детьми за свой проступок, и, по-моему, вполне исправился. Если ты не веришь мне, думая, что я двадцать лет храню какие-то бестолковые любовные письма от студентки, пряча их в столе, чтобы вздыхать над ними… Где Бини? Я хочу поговорить с ней.
– Она ушла. Я тебе уже сказала. Зачем ты хранил эти письма?
– Я НЕ ХРАНИЛ.
– Тогда как же она нашла их?
– Я НЕ ЗНАЮ.
– Еще как знаешь!
– НЕ ЗНАЮ! ТЫ ВИДЕЛА В ХЕЙЛЕ, КАК Я ИХ СЖЕГ!
– Значит, не все!
– Ради всего святого, Роберта, я говорю правду!
– Тогда как же она нашла их?
– Я не знаю! Откуда она узнала, что я отослал рукопись семье Аннетты? И вообще, где она эту рукопись нашла? Ведь я оставил ее в полиции. ВОТ ПОЧЕМУ Я ХОЧУ ПОГОВОРИТЬ С НЕЙ!
В бешенстве я повернулся к Роберте спиной и направился к двери.
– Куда это ты собрался? Иди сюда и выкладывай всю правду!
Я снова повернулся и посмотрел на нее:
– Что для тебя самое святое, жена?
– Внуки.
– Тогда я клянусь тебе всеми их головами, что ты сама видела, как в Хейле я сжег все письма от Гленды Ривелл. Устраивает? Что еще я могу сказать? Перерезать себе горло в доказательство? Неужели я не заслуживаю никакого доверия?
Это был ужасный момент, потому что мы смотрели друг на друга через кухню, которая вдруг стала в несколько миль шириной. И нас разделяло такое молчание! И оно сказало мне: нет, в ее душе я по-прежнему не заслуживаю доверия. И это так потрясало после стольких лет. Ведь я сошел бы в могилу, думая, что хоть и оступился однажды, но понемногу-понемногу снова занял место в сердце своей жены. Ошибка. Как одна из тех жутких аварий на атомных электростанциях, мое почти с Глендой Ривелл заразило почву вокруг нас на тысячу лет.
– Скотт!
– Что еще?! Я разыщу Бини. Я поговорю с ней и узнаю, что за чертовщину она вытворяет. А потом вернусь и выкопаю весь остальной яд, который она вложила в тебя.
Я не люблю ездить в снег, так как не чувствую, что полностью владею машиной на обледеневшей дороге. Но можете поспорить на собственную задницу: в тот день я поехал. Я ехал слишком быстро, и пару раз меня занесло на повороте. Бини никогда не уходила домой рано, менее чем через десять минут после прихода, но сегодня мне не было дела до ее несчастий. Я оставлю ее в покое, только когда она расскажет мне про рукопись умершей девушки и где она нашла письма, которые я сжег много лет назад.
Как ни странно, мне не приходило в голову, что это было сверхъестественно, за гранью возможного. Я знал, что отдал книгу Аннетты полицейским и бросил черные письма в огонь. И несмотря на это, они появились вновь, чтобы обвинять и тревожить меня. И тем не менее меня не бросило в дрожь, я был в ярости! Кто она такая, эта женщина, чтобы копаться в моем прошлом и вытаскивать на свет божий те единственные вещи, которые я хотел бы как можно глубже похоронить? Я не был негодяем, черт возьми, но эти два воспоминания говорили, что был. Бесчувственным и эгоистичным, педантичным развратником, плюющим на большинство людей и отвратительно ведущим себя по отношению к остальным.
У нас были друзья, жившие на Плам-Хилл. Дома там большие и старые, и от многих к озеру спускается длинная лужайка. Там провел одно лето Граучо Маркс и якобы сказал, что это было бы прелестное местечко, не будь там так красиво. Когда я оказываюсь на Плам-Хилл, меня всегда очаровывают эти здания – они восседают на холме, внушительные, как пожилые властные государственные мужи, и уверенные, что выглядят внушительно, даже если ты не знаешь, кто их хозяева. Время от времени мы с Робертой обсуждали, каково было бы жить на Плам-Хилл, но в глубине души понимали, что это не для нас. Что бы мы делали по соседству с Питером Даусоном – владельцем крупнейшей газеты в штате? Или Декстером Льюисом – королем ломбардов? Этих людей видели в городе по субботам в свежевыглаженных брюках цвета хаки и хлопковых рубашках, когда они приезжали подстричься или купить молоток в скобяной лавке. Все они кивали нам, и порой кто-нибудь мог сказать несколько вежливых, ничего не значащих слов, стоя в очереди к кассе. Но, выйдя из магазина, «Пламы» отъезжали в своих новеньких «мерседесах», пока ты рылся в карманах в поисках ключей от своего несколько недель не мытого «шевроле». Существование неравенства в мире не так уж угнетает тебя, и все же порой задержишься у двери своей машины и вздохнешь.
Остановившись у бензоколонки, я воспользовался телефонной книгой в будке телефона-автомата, чтобы узнать ее адрес. «Б. Рашфорт – Плам-Хилл 67а». Я предположил, что маленькое «а» и означает разницу между ее сторожкой и главным домом. Небо начинало по-утреннему синеть, но к тому времени, когда я въехал в ворота Плам-Хилл и стал рассматривать номера, сделалось из серо-белого почти бурым. Из проезда выбежал большой черный лабрадор и с лаем погнался за машиной, пока через несколько домов не утратил к ней интерес и не повернул домой, виляя хвостом. Шестьдесят три, шестьдесят пять, шестьдесят семь. Имя на почтовом ящике было ни больше ни меньше как Сэмюэл Морган, единоличный владелец компании «Морган компьютер». Вы знаете, о ком я говорю, – каждая такая машина стоит миллионы и является любимой игрушкой в министерстве обороны США. Думаю, самому ему нет и сорока, но он слывет астрономически богатым. Бини сняла сторожку у этого парня?
Дорожка вилась и вилась вокруг и вверх, пока не стало хоть что-то видно. Сначала появилась «сторожка», хотя сторожить там было нечего. Рядом не стояло никакой машины, и, насколько я видел, в большом доме тоже никого не было. Я чувствовал себя как вор, высматривающий щелку. Я не вор и не шпион, но решил пошпионить. Впрочем, я не стал скрываться, так что если бы кто-то появился, то сразу бы меня увидел. Но у меня было серьезное намерение заглянуть во все окна и найти какие-нибудь ключи к разгадке, если таковые имеются.
Пошел снег, но легкий и игривый. Моя затея несколько подняла мне настроение. Это было настолько не в моем духе – совать нос не в свое дело и заглядывать в чужие окна, – что я не удержался от улыбки, хотя раздражение не проходило.
Снежинки начали прилипать к моим очкам и таять. Мне пришлось протереть стекла, прежде чем по-настоящему начать шпионить. С очками в руке я огляделся и понял, какое в самом деле это было прекрасное место. Несколько акров лужайки, темные деревья по краям, коричнево-зеленая неподвижность озера за крупными кружащимися снежинками…
Домик Бини не представлял собой ничего особенного.
Маленький, как солонка, цвета осиновой коры, коттеджик в стиле Кейп-Код – снаружи он казался уютным и прекрасным местом для жилья одному, ну от силы вдвоем. В окнах светились тонкие розовые занавески. Я заглянул издали и увидел кушетку, накрытую ситцем в цветочек. Снова надев очки, я подошел к окну в гостиной. Типичная обстановка – соответствующая домику мебель, несколько половиков, скучные обои. Без всякой причины я посмотрел на часы и усмехнулся. Слишком много я смотрел телевизор. Сам того не сознавая, я шпионил так, как это делают по телевизору: взгляни на часы, почаще оглядывайся, не задерживайся у одного окна, поскорее переходи к следующему. Снова взгляни на часы – у тебя не так много времени. Я не имел представления, сколько у меня времени, прежде чем меня заметят за этим занятием и позвонят в полицию, после чего меня ждут большие неприятности.
Медленно передвигаясь вокруг дома, я миновал кухню с остатками завтрака – нож на тарелке с хлебными крошками, на блюдце опрокинутая чашка. Что-то мелькнуло в голове, но прошло еще несколько минут, прежде чем я смог ухватить ускользающую мысль. Маленькое окошко в ванную. Встав на цыпочки, я различил желтую душевую занавеску и брошенное на раковину мятое полотенце.
Я уже было шагнул к следующему окну, когда осознал: беспорядок!
Во всем ее доме царил беспорядок. Бини Рашфорт, Терминатор каждой пылинки, гроссмейстер швабры и веника – «берегись, грязь, я иду!» – жила в доме с мокрыми полотенцами и пятнами клубничного варенья на скатерти? В это было не просто трудно поверить, это было почти невозможно. Знаю: люди – это чудовищная мешанина противоречий, и в жизни ничему не надо удивляться, но, если бы вы видели результаты работы этой женщины, вы бы вполне поняли, почему невозможно было вообразить ее живущей таким образом.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?