Текст книги "Замужем за облаком. Полное собрание рассказов"
![](/books_files/covers/thumbs_240/zamuzhem-za-oblakom-polnoe-sobranie-rasskazov-98757.jpg)
Автор книги: Джонатан Кэрролл
Жанр: Зарубежное фэнтези, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 8 (всего у книги 37 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
Горечь мелких подробностей
Я частенько засиживалась в кафе «Бремен». Кофе здесь изысканно горчит, бархатные кресла бирюзового цвета принимают тебя в объятия, как старые друзья, а панорамные окна встречают утренний свет с той же радостной готовностью, с какой встречает всякого входящего здешний официант, герр Риттер.
Можно заказать всего лишь чашку чая или бокал вина – и сиди за столиком сколь душе угодно. Свежие круассаны дважды в день поступают из соседней пекарни. А по вечерам в кафе готовят фирменное блюдо для поздних посетителей: пончики в сахарной пудре размером с карманные часы, именуемые «крепышами». Как же приятно зайти сюда зимним вечером и получить тарелку, полную горячих «крепышей»!
«Бремен» работает семь дней в неделю по девятнадцать часов в сутки. Единственный день в году, когда кафе закрыто, – это двадцать четвертое декабря, канун Рождества, но уже на следующий день оно радует глаз нарядными красно-зелеными скатертями, а за столиками веселятся компании в новеньких рождественских свитерах и коротают время одиночки, в этот семейный праздник более обычного склонные к общению.
Есть в жизни маленькие простые радости – последний номер любимого журнала, новая пачка сигарет, запах свежей выпечки. Все они наличествуют в кафе «Бремен»; но даже без них это место может подарить вам немало счастливых минут.
Я любила сидеть в кафе, глядя в окно и напевая себе под нос. Мой тайный порок. А у кого их нет? Мой муж украдкой поедает сладкие батончики, моя мама не может оторваться от киножурналов, а я напеваю себе под нос. Дайте мне свободный час и хороший вид из окна, и я с радостью пропою вам всю Пятую симфонию Малера или любую вещь из битловского «Белого альбома».
Певица я не бог весть какая, и первой готова это признать, но ведь пою я тихонько и лишь для собственного удовольствия, а если кто нечаянно подслушает – пусть тогда пеняет на себя.
* * *
Случилось это ближе к вечеру в один из последних дней ноября, когда весь город, казалось, обратился в калейдоскоп глянцевых огней на зыбкой пелене дождя. Типичная поздняя осень, когда дождь холоднее, чем снег, и все вокруг выглядит тоскливым и неприветливым. В такой день надо бы сидеть дома и читать книгу, прихлебывая горячий бульон из белой чашки с толстыми стенками.
Однако я решила заглянуть в «Бремен», поскольку чувствовала себя совершенно измотанной. Перед тем были споры с детьми, визит к дантисту и нудный шопинг ради всяких «невидимых мелочей» – туалетной бумаги, клея, соли и т. п., – то есть вещей, которые мы не замечаем в повседневной жизни, пока вдруг не обнаруживаем их досадное отсутствие. Такой вот невидимый день, когда ты утомительно наматываешь круги, отдавая время необходимым, но бессодержательным занятиям, – оксюморон домохозяек.
Войдя в кафе, промокшая и нагруженная сумками, я невольно издала радостный стон, увидев свободным мой любимый столик. И устремилась к нему, как уставшая зарянка к своему гнезду.
Тотчас же рядом возник герр Риттер, как всегда элегантный и очень старомодный, в черном костюме и галстуке-бабочке, с безупречно-белым полотенцем на согнутой руке.
– У вас усталый вид. Был трудный день?
– Был никакой день, герр Риттер.
Он предложил мне пирожное с кремом – к черту калории! – однако я ограничилась бокалом красного вина. Оставался час до возвращения детей из школы. Час на то, чтобы понемногу ослабли туго затянутые внутренние узлы, пока я смотрю из окна на теперь уже ставший романтичным дождь.
Сколько времени ушло на это молчаливое созерцание – две минуты? Три? И вот я, почти не сознавая того, начала напевать себе под нос. Однако вскоре из кабинки позади меня донеслось громкое и протяжное: «Ш-ш-ш!»
Я в смущении оглянулась и увидела краснолицего старика, в свою очередь глядевшего на меня.
– Не все вокруг поклонники Нила Даймонда, знаете ли, – сказал он.
Да уж, чудесное завершение чудненького дня: теперь меня попрекнули пением «Holly Holy»!
Я состроила извиняющуюся гримасу и уже было вновь повернулась к окну, но в последний момент краем глаза заметила фотографии, разложенные незнакомцем на мраморном столике. На большинстве снимков присутствовали члены моей семьи и я сама.
– Откуда это у вас?
Он протянул руку назад, не глядя, взял со стола один из снимков и передал его мне.
– Это ваш сын через девять лет, – сказал он. – У него повязка, потому что он лишился глаза в автомобильной аварии. Как вы знаете, он мечтал стать пилотом, но для этого необходимо отличное зрение. Так что он перебивается малярными работами от случая к случаю и много пьет. Рядом на снимке – девушка, с которой он живет. Она любит героин.
Моему сыну Адаму сейчас десятый год, и он буквально помешан на самолетах. Мы называем его комнату ангаром, потому что все стены там обклеены плакатами пилотажных групп: «Голубых ангелов», британских «Красных стрел», итальянских «Триколори». И повсюду авиамодели, авиажурналы и еще много чего самолетного – пожалуй, даже слишком много. А недавно он потратил целую неделю на составление писем во все известные авиакомпании (включая марокканскую «Air Maroc» и румынскую «Tarom») с одним и тем же вопросом: что нужно сделать, чтобы стать у них пилотом? Мы с мужем всегда восхищались и гордились такой целеустремленностью сына, не представляя для него иного будущего, кроме как в авиации.
Однако на фотографии, которую я держала в руке, наш сын – наш малыш с аккуратной стрижкой под ежик и пытливыми зелеными глазами – превратился в неряшливого патлатого бродягу лет восемнадцати.
Лицо его выражало смесь горечи, скуки и безнадежности. По внешним признакам, на снимке был, несомненно, Адам, только старше на несколько лет и в образе жалкого, вконец опустившегося типа – из тех, кого вы при встрече на улице отгоняете от себя брезгливой гримасой или обходите далеко стороной.
И еще эта повязка на глазу! Одна лишь мысль о возможном увечье собственных детей столь же нестерпимо мучительна, как и мысль о их смерти. Это просто… просто недопустимо. Этого не может быть. Но если, на беду, такое происходит, виноваты всегда мы, их родители, независимо от возраста детей и обстоятельств случившегося. Наши родительские крылья должны быть достаточно широки, чтобы защитить своих чад от ранений и боли. Это часть нашего договора с Богом: произведя на свет потомство, мы несем ответственность за его жизнь. Мне вспомнился персонаж «Макбета», который, узнав о гибели своей семьи, в горестных стенаниях называет детей цыплятками: «Как, всех моих цыпляток, вместе с маткой?»[6]6
Шекспир У. Макбет. Акт IV, сц. 3. Перевод М. Лозинского.
[Закрыть] И сейчас, увидев моего сына с этой глазной повязкой, я внезапно ощутила во рту вкус крови.
– Да кто вы такой?
– А вот еще снимок, взгляните: ваш супруг вскоре после развода. Он отрастил усы, полагая, что они ему к лицу. А по-моему, с усами у него глуповатый вид.
Мой муж Вилли из года в год предпринимал попытки отрастить усы. И всякий раз его новые усы выглядели еще хуже предыдущих. Как-то в разгар отвратительной семейной сцены я сказала, что он начинает возню с усами всякий раз, когда заводит интрижку на стороне. После этого попытки прекратились.
На фото, помимо усов, он носил одну из этих дурацких маек фанатов хеви-метала – с языками пламени, молниями и названием группы: «Вынос мозга». И к своему ужасу, я вдруг вспомнила, что как раз на днях Адам принес домой пластинку этой самой группы, назвав ее «офигительной».
– Меня зовут Четверг, фрау Беккер…
– Сегодня как раз четверг.
– Совершенно верно. А если бы мы с вами встретились вчера, меня звали бы Средой.
– Кто вы такой? Что означают эти фотографии?
– Они показывают будущее. Или, точнее, один из вариантов будущего. Ведь будущее – штука нестабильная и каверзная. Оно зависит от множества факторов. Тот путь, которым вы следуете сейчас, ваш стиль жизни и общения с близкими – все ведет вот к этому… – Он указал на фотографию в моей руке и развел ладони в выразительном жесте, мол: «Что поделаешь? Значит, так тому и быть».
– Я вам не верю! Оставьте меня в покое! – Я уже начала отворачиваться, но он дотронулся до моего плеча.
– Из всех запахов вы больше всего любите запах горящих в камине поленьев. Вы всегда врали, утверждая, что вашим первым любовником был Джо Ньюмен. На самом деле вы потеряли невинность с Леоном Беллом, подсобным работником в доме ваших родителей.
Этого не знал никто. Ни мой муж, ни моя сестра, никто. Леон Белл! Я очень редко о нем вспоминала. Он был добр и нежен со мной, но в памяти сохранились только смятение и страх, что кто-нибудь войдет и застанет нас в постели.
– Что вам нужно?
Он забрал у меня снимок и положил его на стол рядом с остальными.
– Будущее поддается изменению – как и линии на руке. Судьба вполне может стать предметом сделки. И я здесь для того, чтобы такую сделку обсудить.
– У меня имеется что-то вам нужное?
– Да, это ваш талант. Помните ваш недавний рисунок: маленькая девочка, стоящая под деревом? Я хочу его получить. Принесите мне этот рисунок, и ваш сын будет спасен.
– Это? Но это всего лишь набросок, я сделала его минут за десять, сидя перед телевизором!
– Принесите его мне завтра в это же время.
– Почему я должна вам верить?
Из-под разложенных на столе фотографий он извлек еще одну и показал мне. На снимке был моя спальня много лет назад. И я в постели с Леоном Беллом.
– Но я вас совсем не знаю. Почему вы так со мной поступаете?
Широким встречным движением рук он сложил фотографии в стопку, как складывают колоду карт, собираясь их перетасовать.
– Отправляйтесь домой и завтра принесите рисунок.
* * *
Когда-то я и впрямь подавала надежды. Занималась в художественном колледже, получая полную стипендию; и некоторые преподаватели говорили, что у меня есть задатки настоящего художника. Ну и как же я на это среагировала? Я испугалась. Прежде я рисовала просто потому, что мне это нравилось. Но когда люди начали приглядываться к моим работам и доставать чековые книжки, я бросила учебу и вышла замуж. Потому что брак (с сопутствующими обязанностями) является идеальным укрытием, когда по тебе начинает бить крупная артиллерия (родители, зрелость, успех и т. п.). Сожмись в комок за этой прочной скалой, и ничто не сможет до тебя добраться. Для меня счастье никак не ассоциировалось с карьерой в мире искусства. Успех на этом поприще грозил мне постоянным стрессом из-за невозможности оправдать возлагаемые на меня надежды – к разочарованию всех, кто видел во мне нечто большее, чем я представляла собой на деле.
Не так давно (благо дети уже достаточно подросли и не нуждались в постоянном присмотре) я купила дорогой английский набор масляных красок, а также пару холстов на подрамниках. Но мне не хватило духу взяться за большую картину, учитывая, что в последние годы мое творчество сводилось лишь к потешным рисункам для детей или к шаржевому автопортрету вместо подписи в посланиях к близким друзьям.
Плюс, конечно же, альбом для зарисовок, мой старейший друг. Я всегда хотела вести дневник, но не обладала терпением и настойчивостью, которые необходимы для ежедневных заметок о своей мало чем примечательной жизни. Другое дело альбом, который я завела в семнадцатилетнем возрасте, с самого начала взяв за правило делать в нем зарисовки только под настроение или в особо важных случаях (таких, как рождение ребенка или тот день, когда я впервые узнала о неверности мужа), – то есть высказываться посредством рисунков. Когда-нибудь, уже состарившись, я вручу этот альбом своим детям и скажу: «Здесь вы увидите то, о чем до сих пор не знали. Сейчас это все уже не имеет значения, разве что покажет меня саму в несколько ином свете, если вам это интересно». Или, может статься, я только взгляну на альбом и, вздохнув, заброшу его подальше.
Изредка я просматриваю старые рисунки, но они, как правило, приводят меня в уныние – даже лучшие из них, связанные с радостными моментами в жизни. Слишком уж много горечи проступает ныне за мелкими подробностями тех событий: подумать только, какой стильной и эффектной я воображала себя, красуясь в расклешенных полосатых брюках на вечеринке вскоре после нашей свадьбы! Или вот Вилли с сигарой в зубах за своим рабочим столом: каким же счастливым он выглядел, заканчивая статью о Фишере фон Эрлахе с уверенностью, что она придаст мощный импульс его карьере, – да только та статья даже не была опубликована…
Я рисовала эти сцены очень тщательно, со всеми подробностями, но сейчас вижу в них только свои нелепые штаны или же пальцы мужа, победительно растопыренные на клавиатуре пишущей машинки.
Но если эти картинки неизменно вгоняют меня в депрессию, почему я продолжаю их рисовать? Да просто потому, что в них заключена правда моей жизни, а я не настолько самонадеянна, чтобы судить обо всем по горячим следам, – но, быть может, смогу дать верную оценку по прошествии времени. Возможно, лет через тридцать-сорок я взгляну на рисунки в альбоме и меня посетит откровение, проясняющее многие эпизоды моей жизни.
Я никак не могла найти рисунок, о котором говорил Четверг. Я смотрела повсюду: в ящиках письменного стола, в корзинах для бумаг, в школьных тетрадях детей. Как же стремительно тебя охватывает паника, когда ты не можешь отыскать что-то срочно нужное! Что бы то ни было – даже пустяк вроде ключа от чемодана или прошлогоднего счета за газ, – эта вещь вмиг становится наиважнейшей на всем белом свете. И твоя собственная квартира превращается во врага, который похитил у тебя некую ценность и остается равнодушным к твоим мольбам о возврате.
Рисунка не оказалось в моем альбоме, его не было ни на телефонном столике, ни в карманах пальто. Не дало результатов обследование пыльно-серых прерий под кроватями и пропитанного хвойно-химическими ароматами кухонного шкафа. Неужто мой сын в самом деле лишится глаза только потому, что я не смогла найти какой-то несчастный рисунок? Да, именно так заявил старик. И я была склонна ему верить после того, как увидела этот снимок, с Леоном в моей постели.
Это был воистину жуткий вечер: я пыталась быть нормальной «мамочкой» для своего семейства, совмещая это с лихорадочными поисками во всех закоулках квартиры. За ужином я как бы между прочим спросила, не попадался ли кому-нибудь этот рисунок. Нет, никто его не видел. Все уже привыкли, что листы с моими набросками и почеркушками валяются где попало по всему дому. Иногда кто-нибудь из домашних уносил понравившийся рисунок в свою комнату, однако с нужным мне листком этого не случилось.
На протяжении всего вечера я периодически посматривала на Адама, что, помимо прочего, давало мне дополнительный стимул к продолжению поисков. Взгляд у него ясный, смышленый и приветливый, а при разговоре он смотрит прямо в лицо собеседнику, внимательно и вдумчиво.
К полуночи в доме не осталось ни единого необследованного уголка. Рисунок будто испарился. Сидя на кухне за стаканом апельсинового сока, я поняла, что при завтрашней встрече с Четвергом у меня будет только два выхода: сказать ему всю правду или же предъявить другой, похожий рисунок, воссоздав его по памяти. То был незатейливый набросок, и нарисовать что-то подобное не составило бы мне труда, но сделать точную копию? Это было нереально.
Я вернулась в гостиную и взяла свой планшет с зажимом для бумаги. По крайней мере, бумага будет точно такой же. Вилли купил сразу большую пачку в пятьсот листов, потому что она была дешевой и прочной, и мы оба охотно ею пользовались. Сделав ошибку, ты без сожаления комкал лист и бросал его в корзину. Вполне возможно, что я точно так же бессознательно скомкала и выбросила тот самый злополучный рисунок.
Итак, девочка, стоящая под деревом. Маленькая девочка в джинсах. Каштановое дерево. И больше ничего. Что в нем могло быть такого особенного?
Работа заняла пять минут; следующие пять минут я мысленно сравнивала рисунок с тем, что сохранилось в памяти, и еще пять минут неподвижно просидела с планшетом на коленях, понимая, что все это бесполезно. Всего пятнадцать минут от начала и до конца.
* * *
На другой день в кафе я еще не успела опуститься в кресло, как Четверг нетерпеливо забарабанил пальцем по краю мраморного столика.
– Вы нашли его? Принесли?
– Да, он в моей сумке.
Его напряжение как рукой сняло. Лицо расслабилось, палец замер на столешнице вместе со всей ладонью, и старик облегченно откинулся на спинку бархатного кресла.
– Превосходно! Покажите его, пожалуйста.
Ему явно стало лучше, а вот мне наоборот. С напускным спокойствием я вытащила из сумочки измятый лист бумаги.
Перед выходом из дому я намеренно смяла рисунок в надежде, что это поможет одурачить старика. Если он не станет слишком придирчиво вглядываться, это меня спасет. А может, и не спасет. Шансов было немного, но на что еще оставалось надеяться?
Наблюдая за тем, как он бережно разглаживает листок на столе и сосредоточенно изучает рисунок, я поняла, что подделка может быть разоблачена в любой момент, и тогда все полетит в тартарары. Сняв пальто, я проскользнула в кабинку.
Он поднял взгляд от бумаги.
– Вы можете петь, если есть такое желание. Дайте мне еще минуту.
Я всегда любила «Бремен», но присутствие этого человека превратило кафе в неприятное, опасное место, и сейчас я желала лишь одного: как можно скорее покончить со сделкой и уйти отсюда. Даже вид герра Риттера, читавшего газету за стойкой, вызывал у меня безотчетную тревогу. Как могла жизнь идти своим нормальным чередом, если воздух здесь был пропитан зловещей магией – густой и плотной, как сигарный дым?
– А у вас хорошая память.
– Вы о чем?
Он извлек из нагрудного кармана сложенный листок бумаги, развернул его и показал мой первоначальный рисунок девочки под деревом.
– Значит, он все время был у вас!
Старик кивнул.
– Мы оба пошли на обман. Я попросил вас принести рисунок, хотя он уже был у меня, а вы попытались выдать копию за оригинал. Вопрос: кто из нас жульничал больше?
– Но я не могла его найти по вашей же вине! Зачем вы это сделали?
– Потому что мы хотели выяснить, насколько хорошо вы запоминаете подробности. Это очень важно.
– А что с моим сыном? Он будет в порядке?
– Это я вам гарантирую. Я могу показать вам снимки его будущего, но, думаю, лучше ограничиться заверением в том, что он будет счастлив и вполне доволен своей жизнью. Благодаря тому, что вы сделали для него вот здесь. – Он указал на мой второй рисунок. – Хотите увидеть снимки?
Искушение было велико, но я нашла в себе силы отказаться.
– Только скажите мне, станет ли он пилотом?
Четверг скрестил руки на груди.
– Он станет командиром экипажа «Конкорда», летающего по маршруту Париж – Каракас. Однажды самолет будет захвачен террористами, но ваш сын Адам, проявив находчивость и отвагу, практически в одиночку спасет самолет и пассажиров. Настоящий подвиг. Его фото появится на обложке журнала «Тайм», статья будет озаглавлена: «Есть еще герои в этом мире».
– Мой сын?
– Ваш сын. И все благодаря вот этому. – Он помахал рисунком.
– А как насчет нашего с Вилли развода?
– Вы действительно хотите это знать?
– Да, хочу.
Он вынул из кармана еще один сложенный листок, а также огрызок карандаша.
– Нарисуйте грушу.
– Грушу?
– Да. Нарисуйте грушу, а потом я отвечу на ваш вопрос.
Взяв карандаш, я расправила бумагу на столешнице.
– Я уже ничего не понимаю, господин Четверг.
Итак, груша. Утолщенный низ и сужение кверху. Черенок. Немного штриховки, чтобы оттенить рисунок и придать ему объем. Готово.
Я протянула листок старику, который лишь мельком взглянул на него, прежде чем сложить и спрятать в другой карман.
– Развод будет по вашей инициативе, фрау Беккер. Вы уйдете от мужа, а не он от вас, чего вы сейчас боитесь.
– Почему я это сделаю?
– Потому что вы предпочтете ему Фрэнка Элкина.
Думаю, выйди я в свое время за Фрэнка Элкина, все в моей жизни было бы хорошо. Несомненно, я его любила. Однако он, помимо любви ко мне, питал страсть к парашютному спорту. И однажды во время прыжка он дернул вытяжное кольцо, но парашют не раскрылся. Как давно это было – двадцать лет назад? Двадцать четыре?
– Но Фрэнк Элкин погиб.
– В другой версии будущего он жив. Вы можете изменить и это.
* * *
Квартира была пуста, когда я вернулась туда с Четвергом. Он сказал, что обеспечит отсутствие других членов семьи, пока не будет сделано то, ради чего мы пришли.
В спальне я достала свой альбом из ящика стола рядом с кроватью. Такая знакомая красно-серая обложка. Я хорошо помню тот день, когда его покупала, расплатившись новенькими, недавно отчеканенными монетами. И каждая монетка, которую я вручала продавщице, блестела так ярко, словно была сделана из настоящего золота или серебра. В ту пору я была достаточно романтичной, чтобы счесть это хорошим предзнаменованием.
В гостиной я протянула альбом Четвергу, который взял его без комментариев.
– Присядьте.
– А что будет с моими детьми после развода?
– Если пожелаете, суд передаст их вам. Вы сможете доказать, что ваш муж – хронический алкоголик и не способен позаботиться о детях.
– Но Вилли совсем не пьет!
– Это вы тоже в силах изменить.
– Как? Каким образом я могу совершить все эти изменения? Вы повторяете это в который раз, но не говорите, что за этим кроется.
Он бегло пролистал альбом, не задержавшись ни на одной странице, а затем перевел взгляд на меня.
– В этом альбоме есть несколько правдивых изображений Бога, фрау Беккер. Я сейчас не могу вам на них указать, но они там есть, это точно. Немногие люди обладают таким даром. Кто-то способен изобразить Бога посредством слов, другие создают Его образ в музыке. Я говорю не о сочинителях вроде Толстого или Бетховена. Они всего-навсего великие художники. А вам дано улавливать горечь мелких подробностей, по вашему же собственному выражению. Именно это приближает вас к Богу… Если вы не против, я буду изредка навещать вас в дальнейшем и просить что-нибудь нарисовать. Как сегодня грушу. И еще я попрошу вас сделать копии некоторых рисунков из этого альбома. В нем немало поразительных творений, могу заявить это с уверенностью. Есть как минимум три очень разных и очень значимых изображения Бога. И кое-что еще. Вам нужен этот альбом, а нам нужны вы – к сожалению, большего я сейчас сказать не могу. Даже если бы я показал вам, какие именно из ваших работ… божественны, вы все равно не поняли бы, о чем идет речь… Вы можете делать то, на что не способны мы, – и наоборот. Для нас не проблема вернуть Фрэнка Элкина в мир живых. Или спасти вашего сына. Но мы не можем делать это. – Он поднял альбом, держа его обеими руками. – Вот почему мы нуждаемся в вас.
– А если я откажусь?
– Мы сдержим свое слово. Ваш сын станет пилотом, как и было обещано, но самих вас будет все глубже затягивать болото пресной обыденности, пока вы однажды не осознаете еще явственнее, чем сейчас, что уже много лет задыхаетесь в окружающей вас пустоте.
– А если я отдам вам альбом и буду рисовать то, что вы скажете?
– Вы получите Фрэнка Элкина и еще многое другое, что только пожелаете.
– Так вы что, посланец небес?
Впервые за все время знакомства Четверг улыбнулся.
– Не могу сказать наверняка, поскольку и сам не знаю. Собственно, из-за этого нам и нужны ваши рисунки, фрау Беккер. Потому что сам Бог сейчас уже мало что знает и помнит. У Него что-то вроде прогрессирующей амнезии – или, говоря проще, Он стал очень забывчивым. И единственный способ оживить Его память – это показать Ему картинки вроде вашей, на которых изображен Он сам. Или же исполнить божественную музыку, прочесть отрывки из некоторых книг… Только тогда Он вспоминает и говорит то, что нам так нужно знать. Мы записываем все Его слова, но периоды прояснений случаются все реже. С течением времени Его сознание угасает… Печальнее всего то, что Он начал безвозвратно забывать подробности. А забытые Им вещи меняются или просто перестают существовать. Пока что это относительные мелочи: исчезают отдельные запахи, кто-то не покачает на руках ребенка, кто-то несправедливо лишится свободы. Иные из нас, служащих Господу, очень страдают от незнания своего прошлого и не уверены в правильности своих нынешних действий. Лишь одно мы знаем точно: Его состояние ухудшается, и нам надо спешить. Глядя на ваши рисунки, Он всякий раз что-то вспоминает, а порой ненадолго вновь становится таким, каким был прежде. И в эти минуты с ним можно полноценно общаться. Но без ваших и им подобных работ – то есть когда мы не можем показать Богу изображения Его самого и чего-нибудь Им сотворенного или же прочесть вслух сказанные Им когда-то слова – Он превращается в обычного дряхлого старца, теряющего остатки памяти. А с окончательной потерей Его памяти придет конец и всему сущему в этом мире.
* * *
Я больше не посещаю кафе «Бремен». Это заведение перестало мне нравиться из-за одного странного случая – или, скорее, ощущения. Через несколько дней после встречи с Четвергом я сидела за столиком и по его просьбе рисовала три вещи: свинью, Гибралтарскую скалу и старинную испанскую монету.
Покончив с монетой, я подняла взгляд и неожиданно встретилась глазами с герром Риттером, наблюдавшим за мной из-за стойки бара. Очень пристально наблюдавшим. Отныне мне следует быть осторожной: далеко не всякому можно показывать эти рисунки. Четверг предупредил меня, что вокруг полным-полно людей, кровно заинтересованных в исчезновении тех или иных воспоминаний – бесследно и навсегда.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?