Текст книги "Стремглав к обрыву"
![](/books_files/covers/thumbs_240/stremglav-k-obryvu-5925.jpg)
Автор книги: Джудит Росснер
Жанр: Зарубежные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
– Да что случилось? – спросила я ее.
– Отец очень расстроился, – с готовностью принялась она объяснять. – Дело в том, что Мартин…
– Ваш Мартин – бездельник, – сказал отец, вырывая руку, но не делая больше попыток напасть на него. – Натуральный бездельник. Ничего не может – ни работать, ни по дому помочь, спасибо, хоть еще в школу ходит, так и то экзамен завалил.
Я посмотрела на Мартина. Он с удивлением уставился на отца.
– Что?..
– Вот тебе и что! – снова закричал отец, доставая из кармана брюк какие-то почтовые открытки. – Вот, полюбуйся. Мистер Мартин Кософф, ваш вундеркинд. Три по английскому, два по истории.
Воинственность Мартина как рукой сняло, он моментально сник. Мне захотелось подойти к нему и обнять, но я знала, что отец тогда еще пуще разъярится.
– Господи, – выдохнул Мартин. Он прислонился к дверному косяку, закрыл глаза, и лицо у него сделалось совсем несчастным. – Если все дело в этом, почему ты мне просто сразу не сказал?
– Ну вот, я сказал, – ответил отец. – И дальше что? Пойдешь исправлять оценки?
– Подожди, папа, – вмешалась я. – Сядь-ка. Успокойся. Внизу ведь слышно, как ты кричишь.
– Ну и что? – возмутился отец. – Мне стыдиться нечего.
– Эйб, – сказала мать. – Пожалуйста, сядь. Ты себя до приступа доведешь.
Мартин рухнул на стул, оперся на стол локтями и спрятал лицо в ладонях.
– Позаботься лучше о своем сыночке, – с издевкой ответил отец. – А то он устал бездельничать целыми днями.
Я села к столу рядом с братом. Он поднял голову и посмотрел на меня.
– Я же тебе рассказывал про экзамен по истории, – тихо сказал он. – Этот недоумок целый семестр вещал о греках, а на экзамене дал письменную про римлян.
Я кивнула.
– Интересно знать, кого это ты называешь недоумком? – раздался за моей спиной голос отца.
Мартин весь напрягся.
– Эйб! – сказала мать.
– Это, между прочим, уважаемый человек, – нарочито медленно выговорил отец. – С высшим образованием. И работу имеет приличную.
Раньше, когда ему казалось, что кто-то из этих высокообразованных педагогов меня недооценивает, он высказывал о них другое мнение.
– Так кто недоумок? И кто болтается по городу и опаздывает на два часа к обеду, как будто у матери без того мало забот?
– Это ничего, Эйб, – сказала мать. – Руфи тоже ведь собиралась задержаться.
– Ничего! Он об тебя ноги будет вытирать, а тебе все ничего!
– С этого и началось? – спросила я Мартина.
Он растерянно кивнул.
– Вот-вот, – сказал отец, – спроси у сестры, что тебе делать. Мужчина!
Я спиной почувствовала, что он приближается к нам. Мартин встал и прислонился к стене. Я повернулась к отцу:
– Папа, пойдем погуляем. Прошу тебя. Мне надо с тобой поговорить. – Я видела, что Мартин, словно загнанный зверь, бочком пытается проскользнуть в нашу комнату.
– Полюбуйтесь на него, – продолжал издеваться отец. – Что, сестренка не может помочь? Как же так? Ты же у нас такой самостоятельный мужчина: и плаваешь, и играешь в баскетбол и в разные другие болы…
Мартин пятился к двери комнаты. Отец наступал, я старалась остановить его, но сумела лишь ненадолго удержать. В комнате было темно, только из кухни проникал слабый свет.
– Руфь, – попросил брат дрожащим голосом. – Не впускай его в комнату.
– Что такое я слышу? – взревел отец. – Это чей дом, по-твоему?
– Руфь, – повторил Мартин, опираясь о стол. – Руфь, лучше останови его. – Его фигура отчетливо вырисовывалась на фоне темного окна в обрамлении цветочных горшков.
– Руфь, – передразнил отец злобным фальцетом, – помоги, спаси меня, Руфь.
Я держала отца за руку, но казалось, меня саму держит какая-то сила. Разрывает на части. Пополам – между ними обоими. Я не успела сообразить, что Мартин собирается делать: он резко обернулся, схватил первый попавшийся под руку горшок и швырнул его в отца; сначала я услышала громкое проклятие, когда горшок пролетел рядом с отцом, задев его плечо, потом грохот – горшок разлетелся вдребезги, ударившись о дверной косяк, и осколки вместе с землей рассыпались по полу.
– Эйб! – отчаянно закричала мать, бросаясь к нему. Он стоял не двигаясь. Брат тоже застыл на месте.
– Мартин! – плачущим голосом сказала мать. – Что ты наделал?
– Папа, – спросила я, – ты как? В порядке?
– Эйб, подойди к свету, я посмотрю, – всхлипнув, сказала мать. Ошеломленный, он позволил развернуть себя и вывести в кухню. Ни Мартин, ни я не могли пошевелиться, пока мать суетилась вокруг отца, поила его водой и потом увела в спальню. Только тогда Мартин шатаясь подошел к кровати и упал на нее лицом вниз. Мать почти сразу вышла из спальни, поставила чайник на огонь, достала жестянку с чаем. Я стояла в дверях, но мы избегали смотреть друг на друга. Пока вода закипала, она принесла щетку и совок. Я отобрала их у нее, подмела мусор и выбросила его в ведро у раковины. Мать заварила чай и понесла чайник, стакан и ситечко в спальню. Я убрала совок и щетку. Она вернулась за ложкой и ломтиком лимона. Войдя в спальню, она плотно прикрыла за собой дверь.
Я подошла к стене, чтобы выключить свет, и заметила на полу под стулом открытки. Подняла. Их оказалось не две, а четыре. Одна была адресована мне; я получила свою пятерку у профессора Робинсона. Две – те самые – для Мартина и третья ему же, о которой отец не упомянул, – с четверкой с плюсом по экономике. Я выключила свет и ощупью прошла в комнату, по дороге засунув открытки в свой ящик, затем подошла к кровати Мартина, присела на край и почувствовала, что он весь дрожит. Я обняла его, положила голову ему на плечо и прижалась щекой к насквозь мокрой дешевой рубашке. Он долго не мог успокоиться. Наконец повернулся на бок. Я провела ладонью по его лбу – он был мокрый, мокрыми были щеки, уши, подушка.
– Ну-ну, мой маленький, – прошептала я.
– Я ходил сегодня в школу с ребятами, – сказал он, и голос у него тоже был как будто мокрым и прерывался, – специально, чтобы узнать, отправили ли уже открытки с оценками. Мой профессор по экономике – у меня четыре с плюсом по экономике, но именно этой открытки он не заметил, – так вот, он как раз собирался их отправить, и кто-то из ребят заговорил с ним, а потом он спросил, не подвезти ли кого-нибудь из нас до Бруклина. Оказывается, у него в заливе яхта стоит. И взял нас с собой, всех четверых. У него там две удочки, он ловил одной, а мы по очереди – другой. Сэмми Мейера укачало, и он растянулся на палубе, а мы бросали рыбин прямо на него. Так здорово было! Нам не хотелось возвращаться, и, когда стемнело, мы сложили удочки и просто разговаривали. Я даже не помню о чем. Здорово. Домой совсем не хотелось.
Я почувствовала, что он снова начинает дрожать, крепко прижала его к себе, и через некоторое время дрожь прошла. Потом его дыхание стало ровным, и, убедившись, что он уснул, я разделась и легла в постель.
Я забыла завести будильник, и утром меня разбудила мать, Сельма хотела взять две недели из своего месячного отпуска в июне, пока я не уехала, и я должна была работать полный день. Постель Мартина была уже убрана. Я вопросительно взглянула на мать, когда та вошла в кухню. От нее я узнала, что брат ушел из дома очень рано, – она слышала.
Так целых несколько дней я его почти не видела. Казалось, он избегает и меня, и родителей. Отца тоже не было видно. Он ужинал после работы у себя, а не в кухне. Мы обходили друг друга, словно призраки в старом доме. На следующий день после скандала я ночевала у Теи. А через день, вечером, перед тем как идти домой, поднялась наверх к Ландау и попросила миссис Ландау передать Дэвиду, что я прошу его спуститься к нам. Миссис Ландау, поджав губы, уведомила меня, что, во-первых, ее сына нет дома, а во-вторых, жить в доме стало совершенно невозможно из-за некоторых жильцов, которые устраивают ужасный шум. Я спустилась вниз и постояла немного на нашей площадке, стараясь взять себя в руки, чтобы не объяснять матери, отчего я так взбудоражена. Но мать сидела склонившись над штопкой, с заплаканными глазами; оказалось, что миссис Ландау два дня с ней вообще не разговаривала, а на третий, когда они встретились у мусорного бака во дворе, заявила, что наша семья позорит весь дом.
– Да это же курам на смех! – Мне хотелось ее утешить. – Подумать только, мы позорим весь дом! Может, хотя бы тараканы возмутятся и наконец съедут.
– Руфи, – с упреком сказала мать, но все же на ее лице промелькнула улыбка.
– Миссис Берта Ландау. Ее величество супруга Продавца соленых огурцов…
– Ш-ш-ш, Руфи. Могут услышать.
– …выразила сегодня озабоченность тем, что высокие моральные устои, которыми отличается ее почтенный дом…
Раздался стук в дверь. Мать в ужасе посмотрела на меня.
– Кто там? – рявкнула я.
– Дэвид.
– Входи, – разрешила я и добавила, когда дверь открылась, – если тебе еще не запретили с нами знаться.
– Не обижайся, Дэвид, – сказала мать, – она устала после работы.
Зря волновалась – я его ничуть не обидела.
– Мать передала мне, что ты заходила.
– Я совершила непростительную ошибку. Забыла, какое чувствительное создание твоя мамаша. Забыла, что малейший шум оскорбляет ее тонкий слух.
– Но согласись, – ответил он с ухмылкой, – шум был будь здоров, на весь квартал.
– А ты согласись, – закричала я, не удержавшись, – что, если этот раскисший соленый огурец, твой папаша, посмел бы возразить ей, шума было бы ничуть не меньше!
Он перестал улыбаться и удивленно уставился на меня, а я задержала дыхание, испугавшись, что, стоит мне вздохнуть, я тут же расплачусь… Потом он развернулся и вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь. Я сдвинулась с места, только когда услышала, как в парадной хлопнула дверь. Тогда я села к столу, уронила голову на руки и впервые за много лет расплакалась.
Конец недели я прожила как в тумане. В конторе мы с Лу приходили в себя после недельной ярмарки. Он обещал оставить место за мной, если я захочу вернуться осенью. Я сказала, что скорее всего вернусь. В пятницу, после работы, я случайно встретила однокурсника, с которым когда-то ходила на лекции по истории. Он предложил пойти в кино. Я согласилась, втайне надеясь, что встречу Дэвида. Мы перекусили в кафе-автомате, и я призналась, что не помню, как его зовут. Оказалось, он давно хотел подойти ко мне, но я всегда была не одна… Я сказала, что если мы пойдем в кино, то пора идти, потому что я не могу возвращаться домой слишком поздно. В кинотеатре я нервничала и не могла сосредоточиться, но умудрилась просидеть спокойно почти до конца первого фильма, пока парень не попытался меня обнять. Я задохнулась от отвращения – не столько к нему, сколько ко всей дурацкой ситуации; сказала, что мне нужно в туалет, вышла через фойе на улицу и пешком пошла домой. Весь вечер я чувствовала себя виноватой перед ним и думала, как бы узнать его адрес, чтобы написать ему и извиниться. А на следующий день убедила себя, что это ни к чему, тут же опять забыв, как его зовут.
Воскресенье я провела с Теей. Она уезжала через несколько дней в лагерь (и Мартин тоже), и это был последний день, который мы могли провести вдвоем. Мы поехали на Кони-Айленд и днем, прогуливаясь по набережной, наткнулись на Джерри Гликмана с компанией, но без Мартина, хотя обычно они везде бродили вместе. Пожалуй, впервые мне захотелось, чтобы Дэвид был в их дурацкой команде, тогда бы я сейчас оказалась рядом с ним, и среди общего и напускного веселья нам стало бы легко, как прежде, и мне не нужно было бы просить у него прощения.
День был жаркий, парило, и мы с Теей устали. Отвязаться от ребят нам не удалось, и мы позволили им купить нам по сосиске в тесте и проводить нас до пляжа. Боб Кросс включил портативный приемник и поймал какую-то музыку. Мы растянулись на песке, принялись за сосиски и под музыку стали слушать предназначенные для нас рассказы мальчишек об их успехах на баскетбольном поле, о школьных проделках и победах над одноклассницами. Когда музыка сменилась новостями, они начали громко выражать свое недовольство, но потом кто-то сказал: «Тише».
– А что такое?
«Коммунистические радиостанции, – говорил диктор, – сообщают о военных действиях, начавшихся после официального объявления войны в одиннадцать утра».
– Где? – шепотом спросил Джерри. – Где это?
– Черт его знает, – ответил кто-то. – Вроде в Корее.
– Никогда не слышал про такую страну, – сказал Джерри.
– Это потому, что голова у тебя не тем занята, – сказал Боб Кросс.
– Ладно, умник, – ответил Джерри. – Все-таки где же это?
– Заткнись. Дай послушать.
– Рядом с Китаем, – объяснил кто-то. – Или с Японией. Где-то там.
«…Президент Трумэн в интервью, данном сегодня у себя дома в Канзас-Сити, заверил американский народ, что мы ни с кем не воюем».
– Откуда же тогда известно, что воюем? – спросил кто-то.
Боб стал насвистывать мотивчик песенки «Мы сейчас в армии», но кто-то из ребят посоветовал ему не валять дурака. Потом они уговорили нас с Теей искупаться. Когда мы вышли из воды, солнце уже зашло и пляж опустел. Мы немного поиграли в волейбол, потом опять включили радио: передавали сообщение об отступлении северокорейской армии. Мы с Теей начали замерзать и скоро, не обращая внимания на глупые предложения погреться, поднялись и пошли домой.
Родителей дома не было. Мартин уже лежал в постели, хотя часы только что пробили восемь. Он спал или делал вид, что спит. Я включила свет и попыталась сообразить, что у меня есть из одежды и что нужно купить на лето. Оказалось, нет практически ничего. Я решила купить только самое необходимое в надежде, что Хелен Штамм не забыла о своем обещании отдать мне вещи Лотты. После этого я уснула и видела сон, который наутро не могла вспомнить: в памяти остались только Дэвид и осколки бутылок на пляже Кони-Айленда.
Я совершенно забыла о Корее и вспомнила, лишь когда пришла на работу и увидела заголовки в газете, которую читал мальчишка-лифтер.
– Слушай, – ответил он, когда я спросила его, о чем пишут, – у меня своих забот по горло.
Во вторник, вернувшись домой, я увидела, что Мартин лежит на кровати, а вокруг разбросаны какие-то брошюрки.
– Привет, хулиган.
– Привет. – У него был скучающий вид.
Я пошла в чулан переодеться и спросила оттуда:
– Что читаешь?
– Ничего.
– По-моему, на «ничего» и времени жалко.
Ответа не последовало. Выглянув из-за дверцы, я встретилась с ним взглядом. Он отвел глаза. Я бросила джинсы и футболку на пол, подбежала к его кровати, протянула руку и вытащила из-под подушки брошюрки; он не успел мне помешать. Я сделала это не столько из любопытства, сколько для того, чтобы разрядить атмосферу, и была поражена тем, с какой злостью он их у меня выхватил, но все-таки успела прочесть заголовок «Что даст тебе армия». Я не сразу сообразила, в чем дело, хотя тут и дурак догадался бы. Лишь заметив, с каким вызовом смотрит на меня Мартин, не пытаясь больше отобрать свои брошюрки, я поняла, что он настроен серьезно.
– Ты шутишь. – От растерянности я не придумала ничего умнее.
Он промолчал.
– Мартин, ты на меня злишься?
– Не мели чепухи.
– Ты всю неделю прячешься от меня.
– Ничего подобного. – Он поднял одну из брошюр и начал перелистывать. – Просто был занят.
– Конечно, занят тем, чтобы не попадаться мне на глаза. Он повернулся ко мне спиной.
– Мартин, я что-то не так сделала?
– Все так.
– Тогда почему ты со мной не разговариваешь? Почему уткнулся в эту чушь и даже не хочешь ничего объяснить?
– А что тут объяснять?
– То есть все это попало к тебе случайно?
– Я этого не сказал.
– Тогда, может, поговорим?
Молчание. Затем тусклым голосом, не без сарказма:
– Бедная крошка Руфи Кософф. Думает, стоит ей захотеть – и дело в шляпе. Маленькая, да удаленькая.
Меня как ударили.
– Ничего не понимаю.
– Не обращай внимания.
– Как это не обращай внимания? Мне что, перестать быть твоей сестрой?
– Нет, – ответил он. – Оставайся моей сестрой. Только перестань делать вид, что ты мне и сестра, и мать, и отец, и черт знает кто еще – и все в одном лице.
– Когда это я делала такой вид? – спросила я, стараясь говорить спокойно.
Он сел и повернулся ко мне лицом:
– Всегда. Всю жизнь. Ты поступаешь так же, как отец, только наоборот. Думаешь, все может измениться по твоему желанию. Вот ты не хочешь, чтоб он меня ненавидел, и все время талдычишь ему, что я хороший мальчик, а потом сама удивляешься, что он не верит. Не хочешь, чтоб мы дрались, загораживаешь ему дорогу и начинаешь что-то там объяснять, как будто он нормальный, разумный человек. А после всего этого поешь мне колыбельную, чтоб успокоить, и на следующий день удивляешься, что я, оказывается, все помню.
Он замолчал так внезапно, что я некоторое время сидела и ждала продолжения. Потом попросила у него прощения – непонятно за что – и вышла. Он позвал меня, но за мной не побежал. Я поднялась этажом выше и постучала в квартиру Ландау. Открыла миссис Ландау. Руки в муке, сама вот-вот лопнет от благочестия.
– Дэвид дома? – спросила я.
– Да.
– Мне надо с ним поговорить.
– Он отдыхает, – ответила она, отряхивая муку с рук. В воздухе повисло легкое белое облачко. – Некоторые молодые люди много работают, чтоб вы знали, мисс.
– Знаю, знаю, – громко сказала я, сообразив, что она говорит почти шепотом, чтобы он не услышал из своей комнаты, – но мне нужно с ним поговорить.
– Ма, кто там? – крикнул он. Она не ответила.
– Это я, Руфь! – крикнула я. – Мне нужно поговорить с тобой.
Я услышала, как он вышел в кухню, и вдруг поняла, что не знаю, с чего начать.
– Когда человек устал, – заметила его мать, поворачиваясь к нему, – он должен отдыхать.
– Да ладно, перестань, – ответил он.
Она отошла от двери, и он появился на пороге. Я заколебалась. Я не заходила в эту квартиру открыто, с тех пор как мне исполнилось четырнадцать.
– Можем поговорить у меня в комнате, – сказал он.
У Дэвида – идола этой семьи – была своя комната и дверь с защелкой. Мы прошли туда через кухню, где его мать враждебно уставилась на меня сквозь мучное облако над столом: она раскатывала тесто для лапши. Я села на постель, смятую, потому что перед моим приходом он лежал; Дэвид придвинул к ней стул и сел, ожидая, что я скажу. Я, как последняя идиотка, потерла руки, потом вдруг попыталась вспомнить, во что одета, но не хотела опускать глаза, чтобы посмотреть на себя.
– Жаль, что я не курю, – наконец выдавила я из себя. Он ободряюще улыбнулся.
Интуиция мне подсказывала, что надо бы извиниться, но вместо этого я выпалила:
– Мартин собирается пойти добровольцем. – И с облегчением увидела, что Дэвид ошеломлен, – я боялась, что это известие он не воспримет всерьез.
– Ты шутишь.
– Ничуть. То есть точно не знаю, но я пришла домой с работы, а он…
– Эй, – негромко сказал он, – ну-ка, расслабься. Давай без паники.
Взял мои ладони в свои и сжал их. Когда я снова открыла рот, велел мне замолчать и сделать паузу. Я несколько раз глубоко вздохнула и начала сначала:
– Уверена, ты с ним ни разу не говорил за всю неделю.
– Я его даже не видел.
– Да, он почти не бывал дома, – сказала я и, вспомнив, что и сама пропадала целые дни и мы с Дэвидом не виделись, отвела глаза. – Он от всех прятался. После того скандала.
– С чего все началось? Как обычно?
– Приблизительно. – Я рассказала ему об открытках из школы. – Только на этот раз все было хуже, чем обычно. Думаю, ты можешь себе представить. Отец довел его до бешенства, и он – Мартин – швырнул в него цветочный горшок. – Я заметила, что Дэвид пытается сдержать улыбку: он не испытывал особой симпатии к моему отцу.
– Попал?
– Нет. Так, слегка задел. Но отец просто онемел от неожиданности. По-моему, они с тех пор так и не разговаривают. Собственно, никто ни с кем не разговаривает, только мы с матерью. До сегодняшнего вечера я видела Мартина один раз, и он притворился, что спит. А сегодня застала его с этими чертовыми брошюрами, и он пытался их от меня спрятать.
– Армейскими? Я кивнула.
– Бедняга дошел до ручки, – сказал Дэвид. – Наверное, газет начитался?
– Ты имеешь в виду Корею? Но там же нет американцев? – спросила я.
– Теперь уже есть. Но это не значит, что его непременно отправят на передовую.
– О Господи, что этот дурень задумал? С него ведь станется – сам туда попросится.
– Не знаю, что и сказать, – ответил Дэвид. – А ты не пробовала его отговорить?
– Не смогла. – Я встала, прошла между кроватью и стулом, подошла к окну. Было еще светло, и люди вышли на улицу погреться на первом летнем солнышке. – Он ведь и на меня тоже злится. Он…
– Да? Я слушаю.
А я молчу, Дэвид. Неужели ты не понимаешь, как мне трудно говорить с тобой о своих заботах? Разве ты не заметил, что я никогда не просила у тебя помощи? Я всегда боялась, что если ты начнешь меня жалеть, то скоро разлюбишь.
– Он считает, что я пытаюсь руководить его жизнью.
Дэвид фыркнул:
– Кто-то же должен его опекать. Без этого ему не обойтись.
– Дело не в этом.
– Да, знаю. – Раздался звук отодвигаемого стула. Он подошел и встал рядом, глядя в окно.
– А почему он так сказал? Думаешь, была какая-нибудь особая причина?
За дверью раздавались демонстративно громкие шаги: миссис Ландау хотелось узнать, чем мы занимаемся, но подглядывать в замочную скважину она не решалась.
– Я пыталась их остановить, – сказала я шепотом, сгорая со стыда. – Мартин сказал, что не надо было вмешиваться. После скандала я… я укачивала его, как ребенка, чтобы он уснул.
Дэвид помолчал. Потом спросил, чего я хочу от него.
– Не знаю, – шепнула я. – Обними меня, пожалуйста. Он притянул меня к себе. Вздохнув с облегчением, я положила голову ему на грудь.
– Дэвид, – раздался из-за двери настырный голос миссис Ландау. – Ты не голоден?
– Нет, – ответил он.
– Ты почти не ел за ужином.
– Я занят.
Она разочарованно отошла от двери. И Дэвид поцеловал меня.
– Пойдем попробуем вместе с ним поговорить, – сказал он.
Мартин сидел у кухонного стола и пил молоко из пакета. Мне показалось, что он хотел что-то сказать, но, увидев за моей спиной Дэвида, передумал. Матери все еще не было дома.
– Где мама? – спросила я.
– Ушла к Хартманам. Сказала, что вернется поздно.
– Умираю с голоду. – Я открыла холодильник и увидела две тарелки с едой, прикрытые сверху другими тарелками. (В то лето мне предстояло узнать, что есть на свете люди, которые закрывают тарелки вощеной бумагой или алюминиевой фольгой и, всего раз использовав ее, выбрасывают.) Я накрыла на стол для себя и Мартина. Дэвид сел против Мартина, я сбоку. Мартин сделал большой глоток из пакета.
– Ну что, – спросил он Дэвида, – пришел помочь справиться с трудным ребенком?
Я принялась ковырять вилкой рыбный салат.
– Хочу тебя кое о чем спросить, – начал Дэвид.
Мартин осторожно кивнул.
– Предположим, отцу на тебя наплевать. Матери, возможно, нет, но она не хочет вмешиваться.
Я сидела чуть дыша, не отрывая глаз от тарелки.
– Таким образом, остается только Руфь и, может быть, еще я, – продолжал Дэвид. – Ты хочешь, чтобы мы тоже оставили тебя в покое?
– Руфи привела своего адвоката, – негромко сказал брат. Он улыбнулся, и, хотя улыбка сразу же исчезла, вид у него был уже не такой мрачный. – Нет, я этого не говорил. Я не хочу, чтобы вы оставили меня в покое.
– Ладно, допустим, – сказал Дэвид. – Тогда что это за история с армейскими брошюрами?
– Не такая уж плохая идея. Когда вернусь, у меня кое-что будет на счете. Смогу учиться вечерами, днем работать и жить отдельно.
– Идея первоклассная, – сказал Дэвид. – По-твоему, армия – рай земной.
– А по-твоему, я здесь как в раю?
– Но, Мартин, – вмешалась я, – ты же на этой неделе уезжаешь. На два месяца. Зачем сейчас-то записываться?
– Два месяца в летнем лагере, – ответил он. – Просто мечта! Два месяца мыть грязные тарелки и получать двусмысленные предложения от жирных старух.
– И играть в баскетбол.
– Ну да, если останутся силы после всех этих радостей жизни.
– Ты прекрасно знаешь, для баскетбола у тебя всегда найдутся силы.
– А сборы осенью? – вставил Дэвид. – Ты ведь так мечтал об этом.
Мартин не ответил: ему нечего было возразить. Сколько мы его помнили, он всегда мечтал играть в университетской сборной.
– Допустим, – сказал он мне, – два месяца грязной посуды и баскетбола. А в сентябре вернусь – и все начнется сначала. Кроме того, – добавил он, помолчав, – идет война, хотя тебе это, может, и неизвестно. Ты ведь у нас не читаешь газет. – Он подмигнул. – Не понимаю, почему не ты, а я завалил историю. Видно, потому что преподаватель – мужчина.
– Моих знаний вполне достаточно, чтобы понять: тебе нечего делать на этой войне.
– Что значит «на этой войне»? – возмутился он.
– Она хочет сказать, – объяснил Дэвид, – это не вторая мировая. Всем известно, что тогда творили с евреями.
– Идиотское объяснение. На войну идут не из-за того, что творят с евреями, а из-за того, что творят со всем миром.
– Ты имеешь в виду Корею? – спросила я. – С каких это пор Корея – весь мир?
– При чем тут Корея? – ответил он, стараясь выглядеть спокойным. – Это борьба между Россией и Америкой. Надо уметь читать между строк.
– Но воюют-то они из-за Кореи! Из-за дурацкой крохотной страны, о которой сроду никто не слышал. Ты хоть сможешь найти ее на карте?
– Давай покажу.
– Ну ладно. Значит, подготовился. Неделю назад ты бы не смог мне ее показать. И никто не смог бы. А теперь ты рвешься туда, чтобы подставить голову под пули.
– Не драматизируй, – сказал он. – До тебя не доходит, что дело не в Корее?
– Для меня – именно в ней. Раз ты туда собираешься…
– Послушай, Руфь, – вмешался Дэвид. – Тут он прав. Бессмысленно спорить.
– Кларенс Дэрроу[2]2
Известный американский юрист, адвокат. В 1925 году успешно защищал учителя Дж. Т. Скоупса, осмелившегося преподавать теорию Дарвина в Теннесси, где это было запрещено. Процесс вошел в историю под названием «обезьяньего суда».
[Закрыть] приходит на помощь, – пробормотал Мартин.
– Действительно, дело не в Корее. Но мне кажется, именно поэтому и не стоит идти на войну, – сказал Дэвид.
– Ну-ка, ну-ка, – прервал Мартин.
Мне оставалось только надеяться, что Дэвид пропустит его саркастический тон мимо ушей и не уйдет.
– Продолжим, – сказал Дэвид, помолчав. – Корея – всего лишь опытный полигон. Россия хочет посмотреть, как далеко Запад позволит ей зайти. Согласен?
– Согласен.
– Так какого же черта рисковать жизнью ради эксперимента? – Он подождал, но, видя, что Мартин молчит, продолжил: – Тем более что цель примитивная: выяснить, кто сильнее. Парень, отправлявшийся на вторую мировую войну, мог тешить себя сказками о защите демократии. Если ему от этого было легче. Или гражданская война в Испании – они там действительно верили, что умирают за свободу. Эта же война – даже на самый поверхностный взгляд – не война идей. Если мы ее выиграем, это не значит, что демократия сильнее тирании: просто мы приняли вызов и утерли им нос. Погоди, это еще не все, – сказал он, заметив, что Мартин хочет его прервать. – Сейчас целая куча политологов утверждает, что в ближайшие десятилетия события будут развиваться именно в этом направлении. Супердержавы не станут бомбить друг друга, вместо этого начнутся мелкие войны в маленьких странах, и ты даже не будешь знать, где эти страны находятся, пока их карту не напечатают в «Таймсе». Я не хочу сказать, что такие войны не имеют значения. Я даже не хочу сказать, что, если тебя призовут, надо надуть медкомиссию или притвориться голубым. Я только хочу сказать, что в такой ситуации пусть в армию идут те, кому не отвертеться или кто больше ни на что не годен. Незачем рисковать головой. Игра не стоит свеч!
– Вас послушать, – раздраженно сказал Мартин, – так все, кто идет в армию, непременно погибают.
– В военное время, – заметил Дэвид, – смертность среди военнослужащих несомненно выше, чем среди гражданских лиц. Это факт.
Мартин оттолкнул тарелку с нетронутой едой:
– Ну, допустим, погибну. Ну и что с того?
– Ай, брось.
– Легко тебе говорить «брось». У тебя есть парочка домашних рабов, которые на тебя вкалывают. И дверь, которую можно закрыть.
– В казарме тоже нет дверей.
– Но там хоть папаши не будет. А когда вернусь, смогу снять жилье и закончить учебу.
– Мартин, – сказала я, – через год я заканчиваю. Возможно, мне удастся найти работу и жилье, и, если дома ничего не изменится, ты сможешь жить со мной.
– Знаешь, сколько лет ты угробишь на вечернем? – спросил Дэвид. – В этом году там полно ребят, которые поступали еще в сорок пятом. Даже если они и не засыпают на занятиях после работы, больших успехов в учебе тоже не делают. Уж поверь мне.
– А я и сейчас не делаю больших успехов. Может, через пару лет по крайней мере пойму, чего хочу.
– Не исключено, что поймешь и через пару месяцев, но будет поздно.
– О Боже, – взмолился Мартин, – к чему вообще этот разговор?
– Мартин, – сказала я, – послушай меня. Прошу тебя, подожди хотя бы до осени. Лагерь можно пережить. Если там будет совсем плохо, я тебе что-нибудь подыщу за городом. Что-нибудь придумаем. Пожалуйста, потерпи. Может, осенью все будет по-другому. По крайней мере попробуй. Ну пожалуйста.
– Ты влезла локтями в салат.
Я отодвинулась от стола. Он встал, потянулся.
– Ладно, – сказал он, широко зевая, – так и быть. Подожду.
– Честное слово?
– Мне что, перекреститься и сплюнуть через плечо? Сказал подожду, значит, подожду.
Я прислонилась к спинке стула и закрыла глаза.
– Кто одолжит мне пару монет? – спросил он. – Что-то в кино захотелось.
Я открыла глаза. Он по-идиотски ухмылялся, как тогда вечером в кафе, когда мы натолкнулись на его бывшую подружку.
– Уф, – вздохнул Дэвид с чувством исполненного долга.
Я принесла из комнаты сумку и достала из кошелька два доллара.
– Премного благодарен, мадам, – сказал Мартин с низким поклоном, когда я протянула ему деньги. Непременно дайте знать, если я вам еще понадоблюсь. – Небрежно махнув нам на прощание, он ушел.
Некоторое время мы молча сидели у стола. Я попыталась что-нибудь съесть, но смогла проглотить только немного молока. Выбросила еду с обеих тарелок в ведро, чтобы мать не узнала. Потом вымыла и вытерла посуду.
– Эй, – вдруг спросил Дэвид, – а что это Мартин говорил про твою маму? Где она?
– У Хартманов. В Квинсе. – Я посмотрела на часы и не поверила своим глазам: была только половина седьмого. – Она сказала Мартину, что вернется поздно.
– Хм-хм, – промурлыкал он, – начинают вырисовываться кое-какие возможности.
– Я переоденусь, – сказала я. – Я хотела переодеться, когда вернулась, но тут заварилась эта каша. Я мигом.
Прошла в комнату и, стоя у чулана, расстегнула молнию на платье. Лязгнул засов на входной двери, и, стягивая платье через голову, я услышала, как в комнату вошел Дэвид. Когда я сняла платье и открыла глаза, он лежал, вытянувшись на моей кровати поверх одеяла.
– Чувствуй себя как дома, – шутливо заметила я.
– Моя мать говорит, что женщины специально носят черное белье, чтобы пореже его менять, – ответил он.
– Когда я в следующий раз соберусь к вам в нижнем белье, надену белое.
Он кивнул с серьезным видом. Я стояла посреди комнаты слишком далеко, чтобы он мог дотянуться до меня, с платьем в руках, которое мне нужно было повесить.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?