Текст книги "Стремглав к обрыву"
![](/books_files/covers/thumbs_240/stremglav-k-obryvu-5925.jpg)
Автор книги: Джудит Росснер
Жанр: Зарубежные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
– Я польщена, хотя вы наверняка преувеличиваете.
– Нисколько, – ответила она, смяв сигарету в пепельнице. – Я всего лишь констатирую факты. И намеренно воздерживаюсь от комментариев, чтобы не смущать вас. Я могла бы, например, порассуждать на тему эдипова комплекса, который странным образом развился у него по отношению к вам, хотя я скорее поняла бы его выбор, если бы вы олицетворяли для него не идеальную мать, – она помолчала, закурив новую сигарку, – а идеал женской привлекательности. Для этого у вас, безусловно, есть все данные.
Я почувствовала, что краснею, и ощутила такую же беспомощность, как и при нашем с ней первом свидании.
– Я говорю все это, – деловито продолжала она, – потому что мы намерены провести Рождественскую неделю на озере, и Борис уверяет, что умрет от скуки, если вы не поедете с нами. Зимой там немноголюдно, и наши дети обычно берут с собой одного-двух приятелей или подружек. Две девочки, которых пригласила Лотта, уезжают на каникулы с родителями. Мы предполагали, что Борис пригласит кого-нибудь из одноклассников, но ошиблись. Он говорит, что предпочитает вас, потому что все его одноклассники уже умеют кататься на горных лыжах, а вас он будет учить.
– Боюсь, лыжи меня не особенно привлекают, – натянуто улыбнулась я.
– Да? – Она вцепилась в мое признание, как голодная крыса в кусок сыра. – Странно, у вас такой спортивный вид, я бы не подумала. В чем дело? Боитесь высоты?
Будь ты проклята, проклята, проклята! Как тебе при твоей слепоте всегда удается нащупать самое больное место?
– Впрочем, – она пожала плечами, – это не имеет значения. Лыжи – только предлог. Однако должна сразу вас предупредить – я не намерена платить вам. Я могу до какой-то степени потакать капризам сына, но всему есть предел. Вы будете нашей гостьей, я не стану заставлять вас работать, но и платить не стану.
– И если теперь я откажусь ехать, вы решите, что причина именно в этом.
– Почему вас это волнует?
– Не знаю.
Она, прищурившись, оценивающе посмотрела на меня.
– Конечно, – осторожно начала я, – это очень заманчивое предложение. Не только богатым иногда хочется отдохнуть. У меня к тому же был тяжелый год: я учусь, работаю и… еще всякое. Если я откажусь, – я нерешительно замолчала, потом сделала глубокий вдох и заставила себя договорить, – то лишь потому, что меня оскорбляет – да, оскорбляет – ваше отношение ко мне. Знаю, знаю, я кажусь вам смешной, – продолжала я, не позволив ей себя перебить, – и все из-за моей дурацкой гордости. Конечно, смешно, что я так пыжусь и топорщусь, но что могут бедные противопоставить богатым? Только гордость. Что ж, пусть я буду смешной, но если бы у меня не было гордости, вы бы меня просто презирали. Вы и так не скрываете своего пренебрежения, даже приглашая погостить в вашем доме. – Слова вырывались, как лава из вулкана, и приносили мне облегчение. Я уже не могла остановиться, даже если бы захотела. И мне было все равно, что она видит, как в моих глазах закипают слезы. – Вы, видите ли, так и быть, согласны потакать капризам сына, но только до какой-то степени. Будто вынуждены впустить в дом заразу и сразу предупреждаете, что наденете защитную маску. Почему вам так хочется оскорбить меня? Можно ведь было просто пригласить меня, сказать, что Борис будет очень рад. И кстати, мне глубоко противны эти ваши домыслы насчет его влечений и комплексов. Возможно, я недостаточно образована, но меня возмущает, когда нормальному ребенку приписывают мысли и сознание взрослого неврастеника. Для вас я всего лишь глупенькая служанка, которую наняли, чтобы десятилетний мальчишка мог дать выход своим противоестественным подсознательным влечениям. Так как же мне после этого принять ваше приглашение? Пусть даже мне очень хочется поехать и к Борису я привязана…
Я собиралась еще много чего сказать, но вдруг почувствовала, что больше не могу произнести ни слова, и медленно перевела дыхание. В комнате было очень тихо. Она не улыбалась – и на том спасибо. Уже достижение. Протянула мне коробку, я взяла сигарку и закурила, впервые сделав это при ней, открыто. Она подошла к окну и посмотрела на улицу. Я хотела вытереть слезы, но обнаружила, что мои глаза сухи. Она повернулась ко мне:
– Ладно, Руфь. Мои манеры всегда оставляли желать лучшего. Как и внешность. Кое в чем вы правы, но не во всем. Давайте по существу: я вас наняла, и вы у меня работаете, но на сей раз я приглашаю вас быть моей гостьей. Если вы попытаетесь отвлечься от обидевшей вас формы приглашения и подумаете о том, что хозяева далеко не всегда изъявляют желание видеть в качестве своих гостей тех, кого они нанимают, то вы поймете, что я отнюдь не презираю вас. В конце концов, дело ведь не только в желаниях Бориса. Его желаниям родители идут навстречу тогда, когда сами их одобряют. Так вот, я, если можно так выразиться, одобряю вас, более того, вы мне нравитесь, хотя вы не отвечаете мне взаимностью. Мне нравится, как вы выглядите, как одеваетесь, как независимо держитесь, как соображаете, и наконец, как успешно вы работаете с Борисом. Вас наняли заниматься с ним; странно было бы требовать, чтобы вы обязательно полюбили его, поверили в его силы. Но именно ваша привязанность и ваша вера помогли ему добиться успехов. Я не идеальная мать, может быть потому, что не могу безоговорочно любить человека, в том числе и собственного ребенка, если он откровенно глуп. Я ведь всегда была очень невысокого мнения о способностях Бориса. Отчасти я именно это имела в виду, когда говорила, что вы заменили ему мать. Слепая вера не для меня.
Она замолчала, чтобы дать мне возможность высказаться, но в голове у меня был полный сумбур, и даже под страхом смерти я не сумела бы выжать из себя ни слова. Она села к столу, загасила сигарку, потянулась к пачке за следующей, передумала, взяла черепаховый нож для разрезания страниц и медленно провела пальцами по лезвию.
– Вернемся к сути дела. Мне кажется, я теперь ясно дала вам понять, что мы будем рады, если вы поедете с нами. Насколько я могу судить, сама идея отдыха вам не противна. Надеюсь, мне удалось устранить часть ваших опасений. Давайте будем считать, что вы приняли приглашение, и вернемся к этому разговору лишь в том случае, если вы по каким-либо другим причинам не сможете поехать. Договорились?
Я кивнула.
– Вот и прекрасно… – Она положила нож на место. – Мы уезжаем наутро после Рождества и вернемся первого января.
Много одежды не берите, главное, чтобы были теплые вещи. Неплохо бы купить шерстяное белье. Пока мне больше ничего не приходит в голову, но мы до отъезда еще увидимся.
– Да, – сказала я как во сне. – Спасибо. Теперь я лучше пойду.
– До свидания.
– До свидания. – Я повернулась и направилась к двери.
– Руфь!
Я обернулась. Меня охватила дрожь: опять эта коварная звериная улыбка.
– Каждый ребенок, Руфь, переживает целый ряд болезненных изменений в сознании, прежде чем достигнет разумного отношения к себе и к окружающему миру. Лотта, например, до трех лет внимательно смотрела на дорожные столбики, мимо которых мы проезжали, и спрашивала, куда они убегают. Я пыталась объяснять ей, что движемся мы, а не столбики, но она упрямо считала, что мир вращается вокруг нас, пока не смирилась с мыслью, что это не так.
– Не понимаю. Простите, я устала.
– Когда вы научитесь воспринимать действительность более трезво и объективно, вам перестанет казаться, что я только и думаю, как бы вас оскорбить. Я веду себя с вами так же, как со всеми остальными. Дело вовсе не во мне, а в вас – это вы ведете себя со мной не так, как с другими.
Все-таки не удержалась! И что тебе от меня надо?
Она подождала ответа. Потом закурила и, закинув ногу на ногу, резко заметила:
– Впрочем, как знаете. Хотя жаль: если бы не эти глупости, мы вполне могли бы подружиться.
На площадке за дверью я задержалась, чтобы прийти в себя. Достала из сумочки зеркальце и посмотрела, видны ли у меня на лице следы смятения. Подкрасила губы, спрятала зеркальце в сумочку и вызывала лифт. Очутившись на улице, я по привычке пошла к станции надземки. И лишь в вагоне сообразила, что если уеду со Штаммами до первого января, значит, не смогу встретить Новый год с Дэвидом. Конечно, ничего особенного мы не планировали, но мы всегда встречали Новый год вместе – с двенадцати или тринадцати лет. Он никогда не делал из этого большого события и даже не приглашал меня заранее. Все происходило точно так же, как если бы он зашел позвать меня в кино, только вместо дежурной фразы про контрамарку он начинал перебирать вечеринки, которые устраивали его друзья.
«К Арту Любову надо идти с вином, – говорил он, к примеру. – К Мики – бутылочка тоже не помешает, но зато оттуда нас не выгонят, если и не принесем». Рассмотрев таким образом все варианты, он останавливался на том, который гарантировал максимум удовольствия и минимум затрат.
Что же делать? Поехать со Штаммами и вернуться автобусом на день раньше?
Я неожиданно развеселилась оттого, что уже сижу и строю планы, как будто поездка со Штаммами – дело давно решенное. Хелен Штамм сказала: «Давайте, будем считать», и я послушно согласилась. Я закрыла глаза. Не стоит вспоминать все, что она говорила. Она хочет, чтобы я поехала с ними, и будет считать, что я согласна ехать. Ну и пусть. У меня не осталось сил, чтобы еще раз возвращаться к разговору или принимать самостоятельное решение. Казалось, никогда в жизни я не чувствовала себя такой усталой. Глаза закрывались сами собой, все тело ныло, и вообще меня словно прокрутили в стиральной машине.
Я скорее поняла бы его выбор, если бы вы олицетворяли для него не идеальную мать, а идеал женской привлекательности… В чем дело? Боитесь высоты?.. Пора вам понять, что мир не вращается вокруг вас… Дело не во мне, а в вас.
На конечной остановке меня растолкал кондуктор. Я прошла через несколько вагонов и всю обратную дорогу стояла. Болела голова, я думала – от голода. Но и после ужина боль не утихла. Мартин был на матче своей команды с командой из штата Миссури, отец – на работе. Маме, с которой мы так мало виделись после моего возвращения в августе, хотелось поговорить со мной. Оказывается, отец рассердился на нее за то, что она дала Мартину денег, чтобы он мог пригласить на матч Роду. Мама попыталась объяснить ему, как это важно для Мартина, но отец хлопнул дверью и ушел. Хорошо, хоть я появилась, может, что-нибудь посоветую, но если мне надо поделиться своими проблемами, она готова, с удовольствием послушает, что я расскажу… Я не могла думать ни о чем, кроме разговора с Хелен Штамм, но меньше всего мне хотелось кому-то об этом рассказывать.
Я переодевалась после ужина, когда пришел Дэвид.
– Эй, – крикнул он, – фильм вот-вот начнется. Подкрашиваясь перед зеркалом, я с удовлетворением отметила, что наконец-то мое лицо выдает возраст и усталость.
– Черт! – воскликнул он, увидев меня. – Кто это тебя так измочалил?
Мать посмотрела на него, на меня, опять на него:
– Что такое? Руфи плохо выглядит?
– Нет, – нашелся он, – выглядит она замечательно. Только как-то изменилась. Наверное, из-за новой прически.
– Новой прически? Она не ходила в… – Тут она поняла, что он шутит, и беззлобно толкнула его в плечо.
Я надела пальто, и мы вышли на улицу. Вечер был так хорош, что в кино идти не хотелось. Но сидеть в парке – быстро замерзнешь, а чтобы часами бродить по улицам, я слишком устала.
– Что там идет? – спросила я, когда мы дошли до Второй авеню.
– Понятия не имею, – ответил он, обнимая меня.
– Ну да, зато знаешь, когда начало.
– Ничего подобного. Честно говоря, у меня и билетов-то нет.
– Дэвид, я устала, мне не до шуток. Скажи, куда мы идем.
– Давай прикинем. Если ты устала, лучше не ходить пешком. Так-так. Что же из этого следует? Мы могли бы сделать что-нибудь из ряда вон выходящее, например пойти в кино за деньги – в ту же Музыкальную академию, как это ни абсурдно. – Помолчал в расчете, что я как-нибудь выскажусь, но я решила выдержать характер. – С другой стороны, тебе там вряд ли понравится, потому что скорее всего мы нарвемся на моих родителей и придется из вежливости сесть рядом с ними, и мы не сможем…
От неожиданности я остановилась как вкопанная.
– Я сказал что-нибудь не то?
– Ну что ты, вовсе нет, – фыркнула я в ответ. – Только я почему-то думала, что они не ходят в кино с тех пор, как умер Рузвельт.
– Не преувеличивай. Ходили разок, прошлым летом. Я точно помню, потому что был жаркий вечер и…
– Перестань, – перебила я, стараясь не рассмеяться. – Скажи лучше, чего это им в голову взбрело…
– Видишь ли, – продолжал он невозмутимым тоном, – как тебе известно, моя мать боится оставлять меня по вечерам одного дома. Я настолько слаб и истощен, что она опасается, как бы в ее отсутствие какой-нибудь злоумышленник не ворвался в квартиру, не покалечил меня, не унес… м-мм… фамильные драгоценности.
Я не выдержала и расхохоталась.
– Ну а все-таки, с чего вдруг они…
– Трудно сказать. Может, ей захотелось развлечься – она ведь две недели провалялась с радикулитом. Ее скрутило от чрезмерной материнской любви, которая пришла в неразрешимое противоречие с врожденным эгоизмом. Ты бы видела, как она страдала, как мучилась…
– Ладно, хватит. Что все-таки стряслось?
– Да ничего особенного. Она почему-то решила, что мы идем с Мартином и Родой на баскетбол.
– Боже, – пробормотала я. – Откуда подобные мысли?
– Не нам судить родителей. Лучше подумаем, как убить время. – Он потащил меня в сторону 10-й улицы, и мы оказались рядом с церковью Св. Марка.
– Холодно.
– Можем воспользоваться твоим старым убежищем, – пошутил он.
– Тебя туда не пустят. Ты слишком похож на еврея.
– Скажешь, что я с тобой.
Когда-то я действительно пряталась в этой церкви. Когда отец орал на Мартина из-за хоккея; когда пьяный возвращался домой после своих загулов и приставал к матери, почему она не спрашивает, где он был; когда после окончания школы выяснилось, что нет денег на платье для выпускного бала. Я убегала из дома и мчалась к Св. Марку, перед самой церковью переходя на шаг, чтобы кто-нибудь из священников не принял меня за дурно воспитанного ребенка, которому не место в этом святилище. Впрочем, мною никто не интересовался. Лишь иногда священник пройдет не глядя мимо жесткой скамьи, на которой я подолгу сидела, в одиночестве переживая свое горе.
Церковь не была для меня Храмом Господним; по-моему, я вообще ни разу всерьез не задумывалась о Боге. Мистического трепета я тоже не испытывала, для этого церковь была слишком аскетична и стерильно чиста. Для мистицизма больше подходила синагога, куда я пару раз ходила с матерью, дядей Дэниелом и его женой, пока отец не положил конец этому, как он выразился, притворству. Мрачное место, где старухи с «вороньими гнездами» на головах (или, наоборот, почти лысые) и старики в ермолках (вонючие, словно не ведали о существовании водопровода в Новом Свете) раскачивались из стороны в сторону, взывая к Богу, – уже не надеясь обрести душевный покой, а лишь стремясь придать своему недовольству ореол святости и уповая на то, что когда-нибудь им это зачтется. Монотонность их нудных молитв отличалась от монотонности их повседневных жалоб лишь тем, что молились они на иврите, а в быту общались на идиш или чудовищной смеси идиш и английского.
Здесь, в церкви Св. Марка, веяло покоем, ангел вздымал руки к небесам, обращаясь ко всем с ласковыми словами, вырезанными на камне: «Что вы ищете живого между мертвыми? Его здесь нет… Пустите детей приходить ко мне…» Бывая в церкви, я каждый раз перечитывала эпитафии: «Якоб С. Херрик. Он умер, сознавая, что совесть его чиста, в лоне католической церкви, укрепившись в вере, утешась возвышенной надеждой, примирившись с Богом и людьми». Интересно, что, не веря в Бога, я ни разу не усомнилась в истинности этих слов. Как и в том, что «Чарльз Генри Болдуин, контрадмирал флота Соединенных Штатов, родившийся 3 сентября 1822 года, умерший 17 ноября 1888 года, благополучно достиг тихой пристани». Наверное, я не сомневалась, потому что никто не требовал, чтобы я верила.
Последний раз я была в церкви в четырнадцать лет. Миссис Ландау увидела, как я выходила оттуда. Когда я вернулась домой, она уже сидела у нас на кухне.
– Ну, Роза, спросите ее. Спросите свою шиксу.
– Руфи, – говорит мать, глядя в сторону, – это правда?
– Ей-Богу, мама! Она что, в борделе меня поймала?!
– Ай-яй-яй! – Миссис Ландау хватается за свою огромную грудь, будто опасается, что я отрежу от нее кусочек. – Простите меня, Роза, мне вас жаль, но я не могу оставаться в вашем доме!
– Тебе нечего делать в этом доме, ты, жирная свинья! – Мой голос почти срывается.
– Руфи! – Мать чуть не плачет; миссис Ландау от возмущения будто прилипла к полу.
– Чего стоишь? – захожусь я, дрожа от ярости. – Убирайся! Проваливай наверх к своему сморчку маринованному!
– Руфи-детка-перестань-я-не-могу-этого-слышать! – Миссис Ландау вроде очухалась и выметается за дверь. – Где ты научилась так разговаривать?
– У Дэвида! – Кричу изо всех сил, чтобы та услышала меня через дверь. – Я научилась этому у Дэвида!
Потом мать плакала. Отец давился от смеха и в который раз просил повторить все сначала. А Дэвид – умный Дэвид – вел себя как ни в чем не бывало, и я не могла понять, знает он что-нибудь или нет. Пока через несколько месяцев я не пригласила его пойти со мной на вечеринку.
– Моя матушка – улыбка шестнадцатилетнего юнца – не позволяет мне гулять с неправоверными девушками.
– Очень остроумно. И ты, конечно, всегда ее слушаешься.
– Не всегда. Но мама сказала, что я весь покроюсь бородавками, если буду гулять с нехорошими девушками.
Я взглянула на него и улыбнулась. Мы на Третьей авеню; он разворачивает меня, и мы идем назад.
– Чему улыбаешься?
– Да так, вспомнила эту историю с моими походами в церковь. Смешно.
– С каких это пор ты смеешься над тем, что смешно?
– С сегодняшнего дня, наверное.
Мы проходили мимо винного магазина; он остановился и засунул руку в карман брюк.
– Это надо отметить, – сказал он, торжественно извлекая оттуда смятую долларовую бумажку. Исчез и через минуту появился с бутылкой белого вина, торчащей из кармана пальто. Мы радостно помчались по Третьей и из осторожности свернули к церкви Св. Марка, держась поближе к домам, чтобы успеть спрятаться, если нас кто-нибудь заметит. Но никого не встретили.
Окна квартиры Ландау черны. Минуя нашу дверь, мы на цыпочках поднялись по лестнице на третий этаж, хихикая, как школьники.
– Не угодно ли зайти? – Он открыл замок и распахнул дверь.
– Ладно, зайду, – ответила я, прошмыгнув в кухню. – Но на несколько дней, не дольше. Я должна думать о своей репутации.
Он включил свет и сразу же выключил.
– Черт возьми, зачем искушать судьбу?
В темноте мы сняли пальто и лихо бросили их прямо на пол; я услышала, как он поставил на стол бутылку.
– Ты где? – прошептала я и хихикнула.
– Погоди, найду свечу.
Послышалось бренчание посуды в шкафу, чиркнула спичка, и я увидела, что он поднес к пламени нижний конец свечи и, когда он оплавился, установил ее на блюдце и зажег. Потом он достал из шкафа два стакана и велел мне захватить бутылку. Я пошла за ним в комнату, потом меня будто что-то толкнуло – я резко остановилась и потом направилась в спальню его родителей, по дороге больно ударившись об угол стола.
– Какого черта ты там делаешь? – позвал он.
– Я опьянела от собственной смелости! – откликнулась я, включив свет. – Знаешь, сколько времени прошло с тех пор, как я последний раз была в этой комнате? И в этой квартире, не считая… – Я замолчала, потому что не могла произнести «не считая того вечера, когда пришла к тебе за помощью».
– Если тебе здесь так нравится, вела бы себя прилично, чтобы тебя не перестали сюда пускать. – Он исчез в своей комнате.
Я разглядывала спальню; за эти годы в ней мало что изменилось. Горчичного цвета стены; огромная высокая кровать, занимавшая почти всю комнату, – лжесвидетель повышенной сексуальности ее обладателей; фотографии над кроватью. Собрание Знаменитостей из Спальни Берты Ландау. В основном фотографии из газет и несколько красочных картинок из каталогов: Франклин Рузвельт, Поль Муни, Эдди Кантор, Альберт Эйнштейн, Бернард Барух, Давид Бен-Гурион. Они располагались в форме пирамиды; когда-то вершиной была фотография Рузвельта, теперь ему пришлось потесниться, чтобы дать место большому подкрашенному портрету Давида Маркуса в форме генерала израильской армии и при всех регалиях. Я подошла поближе, чтобы прочесть подпись, стилизованную под иврит и помещенную между американским и израильским флагами: «Давид „Мики" Маркус, 1902–1948. Пересек полмира, чтобы отдать жизнь за еврейский народ».
Сжимая в руке бутылку с вином, я развернулась на пятках и шлепнулась на кровать. Дэвид наблюдал за мной, стоя в дверях.
– Надеюсь, свитер у тебя чистый.
– У меня душа чистая.
Я чувствовала себя как расшалившийся ребенок. Я растянулась на кровати в соблазнительной позе. Он подошел и забрал у меня бутылку.
– Пошли. Стаканы в моей комнате. – И выключил свет. – Эй, я ничего не вижу!
В темноте он схватил меня за руку и потянул к себе.
– Но тут удобнее, чем на твоей кровати, – капризно заявила я.
– Да ты на моей не пробовала.
– А ты на этой не пробовал. Иди-ка сюда, ну, на минуточку. – Я откатилась на другую сторону. – Ух ты, здесь еще мягче. С чего бы это?
– С одного края под матрацем доска, – раздраженно ответил он. – У матери больная спина, тебе это прекрасно известно.
Я вдруг испугалась, что все испорчу.
– Не злись, Дэвид. Больше не буду.
Я быстро поднялась и пошла за ним в его комнату. На столе ровно горела свеча. Он открыл вино и наполнил стаканы. Я села на кровать, прислонившись к стене. Он дал мне стакан и вытянулся на кровати рядом со мной, опершись на локоть. Вино было теплое, но мне оно показалось необыкновенно вкусным. Я пила его маленькими глотками, растягивая удовольствие. Дэвид не стал сразу подливать: мы оба боялись, что вино кончится слишком быстро.
– Господи, ну и денек был сегодня, – вздохнула я.
– Что случилось?
– А, глупость, даже говорить не хочется.
– Вид у тебя был ужасный.
– А сейчас? Если ужасный, я задую свечу, чтобы ты на меня не смотрел, не мучился.
– Ляг, я проверю.
Я скользнула вниз и легла рядом с ним, положив голову на подушку.
– Сейчас лучше, – заявил он, критически меня разглядывая. – Может, потому, что свет неяркий.
– Спасибо за комплимент.
– Что ты еще хочешь услышать?
– Ну, что-нибудь приятное. Я сегодня уже получила по носу, так что будет справедливо, если кто-нибудь мне чуть-чуть польстит. Не бойся, не зазнаюсь.
– Ладно, – очень деловым тоном. Протянул руку, взял вино с тумбочки, отпил прямо из горлышка, поставил бутылку на место. – Я люблю на тебя смотреть. Ты мне нравилась еще до того, как у меня зашевелилось в штанах.
Я удивленно взглянула на него, пытаясь понять, не шутка ли это. Как будто нет.
– Мне было двенадцать, когда вы с Мартином поймали меня и мы здорово подрались. Я пришел домой вне себя от злости. Мать сказала, что ты уродина и жалкий выродок и лучше бы я держался от тебя подальше. Я как-то сразу успокоился и возразил, что ты не уродина, хотя и противная; она ответила, что раз противная, значит, уродина. Я вдруг сделался страшно рассудительным и начал доказывать, что это не так. Она потом два дня со мной не разговаривала. – Он забрался рукой мне под свитер и рассеянно поглаживал мой голый живот. – Есть в твоем лице что-то такое, Руфь… Взять все по отдельности – вроде и черты-то у тебя неправильные, а все вместе почему-то срабатывает как надо. Ну, кого, кроме тебя, может украшать горбинка на носу?
Я провела пальцем по его носу, как бы проверяя, нет ли изъянов у него… Коснулась губ, подбородка, шеи. Он навалился на меня, и я почувствовала, какой он тяжелый и какие сильные у него ноги. И тогда он меня поцеловал.
Наверное, не случайно самая счастливая ночь в моей жизни была в том страшном году. Мы любили друг друга, болтали, пили вино. Я вдруг начала рассказывать ему про Хелен Штамм, хотя еще час назад думала, что скорее умру, чем буду с ним откровенничать. Видимо, в награду за откровенность он не стал тогда меня высмеивать, лишь слегка подшучивал надо мной и даже сочувствовал мне. Я сказала, что мне уже не хочется ехать на озеро. Он возразил, ведь все равно он всю неделю работает, дома особой радости нет, а Лу с удовольствием даст мне отпуск на неделю. Так что лучше мне поехать и вернуться к Новому году. Я боялась, что он об этом не вспомнит, а просто скажет: «Делай как знаешь».
– Я хочу тебе кое в чем признаться. Думала, никогда не смогу…
– Постой, – со смехом прервал он. – Ты что, решила исповедаться по старой дружбе? Так я вроде не похож на священника.
– Не знаю, в темноте не разобрать.
– А на слух можешь? А вот так? – Он положил руку мне на живот, коснулся груди. Я притянула его к себе, поцеловала. Он не сопротивлялся, но неожиданно сел на кровати. – Черт, надо посмотреть, который час.
– Если бы у меня была машина времени, я бы сейчас ее остановила. Навсегда.
– Если бы ты ее остановила, то скоро сошла бы с ума от скуки.
Я промолчала, но подумала, что он ошибается. Он встал с кровати, подошел к столу и снова зажег свечу. Ушел в кухню посмотреть на часы, вернулся и сказал, что уже поздно. Я не удивилась. Каждая секунда была наполнена радостью и страхом, что этой радости вот-вот настанет конец, поэтому время пролетело незаметно. Мы оба это понимали. Он посветил мне, пока я мыла и вытирала стаканы, и убрал их в шкаф. Потом засунул пустую бутылку в карман пальто, перед уходом еще раз зашел в комнату родителей, включил свет, посмотрел, все ли в порядке. Я услышала, как он взбивает подушки и разглаживает покрывало, и улыбнулась. Выйдя из квартиры, он задул свечу, оторвал ее от блюдца, соскреб с блюдца налипший воск и спрятал все в мусорный ящик у двери.
– Потом вымою.
Я кивнула. Он обнял меня, прижал к себе, и так мы спустились по лестнице. На цыпочках миновали нашу площадку, пошли вниз – и внезапно остановились, потому что на последней ступеньке сидел Мартин, согнувшись пополам, словно от боли. На звук наших шагов он не обернулся. Оторвавшись друг от друга, мы прошли мимо. Он даже не поднял головы.
– Эй, – негромко окликнула я.
На сей раз он поднял голову – мертвое лицо.
– Что произошло?
Он пожал плечами.
– Где Рода?
– На вечеринке.
– А ты почему не с ней?
– Потому что мы проиграли, – горько сказал он. – По-моему, праздновать поражение глупо.
– Проиграли? – повторили мы хором. – В том году у команды Сити-колледжа не было равных.
– Да, проиграли. Сколько раз повторять? 54:37.
Дэвид присвистнул.
– Каким образом? – спросила я.
– Теперь-то какая разница?
– Надо отсюда убираться, – шепнул мне Дэвид, и я вспомнила о его родителях.
– Пошли, – сказала я и потянула Мартина за пальто. – Давай пройдемся.
Он поднялся. Мы вышли из дома и пошли по Второй.
– Но как же так! – сказала я. – Если Рода решила пойти на вечеринку, почему ты не пошел с ней?
– Потому что это глупо, – со злостью ответил он. – Ты же не будешь делать очевидную глупость?
– Немного развлечься – глупо?
– Развлечься, развлечься. Меня тошнит от этого слова. Вы с ней, наверное, одни и те же книжки читаете.
Мы дошли до Шестой, где нас уже нельзя было увидеть из окон дома. Дэвид и я в нерешительности остановились. Я понимала, что надо взять Мартина с собой, но тогда этот замечательный вечер тут же закончится.
– Вы сейчас куда? – спросил он.
– Так, пройтись.
Он ждал. А я не могла себя пересилить. Да и Дэвида вряд ли устроила бы прогулка втроем – жди новой ссоры.
– Иди домой, – сказала я, умоляюще глядя на брата. – Я скоро вернусь. – Он стоял, опустив голову, даже не посмотрел на меня. Я потянулась к нему, чмокнула в щеку. – Дождись меня. Приду – поговорим.
Он резко развернулся и пошел прочь.
– Эй, малыш! – крикнул Дэвид. Мартин обернулся. – Если наткнешься на моих стариков, мы ходили с тобой на баскетбол, я потом пошли в гости.
Мартин посмотрел на него невидящим взглядом, пожал плечами и пошел назад по Второй авеню.
Я вернулась поздно, чувствуя себя ужасно виноватой. Мартина не было. Я не стала выключать свет, чтобы не уснуть, но это не помогло. Утром, когда я проснулась, свет все еще горел. Постель Мартина была не смята. День прошел в хлопотах по хозяйству. Отец отсыпался. Мать время от времени спрашивала, где Мартин, и я отвечала, что нечего беспокоиться, он уже взрослый. Но сама волновалась ничуть не меньше. После обеда я несколько раз прошлась по Второй мимо дома Джерри Гликмана и других мест, где мог оказаться Мартин. Наконец я его нашла. Он сидел на лестнице у дома Вивиан Мандель, вытянув перед собой руки, а Вивиан с серьезным видом пыталась распутать бечевку, натянутую на его растопыренные пальцы. Увидев меня, она хихикнула.
– Привет, Руфи, – крикнул Мартин. – Как дела?
– Как сажа бела.
– О-хо-хо, – вздохнул он, обращаясь к Вивиан, – с ума сойти, какие в нашей семейке все остроумные.
Вивиан снова хихикнула. Он наклонился и громко поцеловал ее в нос.
– Мартин, сказать маме, что я тебя видела? Она волнуется.
– Ну конечно сказать! Скажи, что видела меня, скажи, что я… как там дальше в этой песенке? Забыл.
Вивиан хихикнула.
Я посмотрела на нее. Дешевая потаскушка (миссис Ландау уверяла, что такие встречаются только в католических школах) со смазливой мордашкой без единого признака мысли, стройными ногами и невероятных размеров торчащей вперед грудью, которая считалась достопримечательностью всего квартала и являлась предметом непомерной гордости ее обладательницы. Я никогда не обращала на Вивиан внимания, мне она была безразлична. Сейчас же я с удивлением читала на ее лице выражение страха, вызова, ненависти. И это идиотское ее хихиканье!
– Может, спустишься и поговорим? – спросила я Мартина.
– Старшая сестра, – ответил он, – говори прямо здесь, пусть моя подружка слышит.
– Мне надо знать, придешь ли ты сегодня домой.
– Я бы не прочь, но сама видишь, я… хм… – подняв руки с натянутой на них бечевкой, – я тут попал в плен к одной доброй вдовушке и ее очаровательной дочурке.
Вивиан хихикнула.
– И рад был бы вырваться, – он сильно натянул бечевку, – но стоит мне попытаться, путы становятся еще крепче.
Я стояла рядом и не могла заставить себя уйти.
– Не бойся, – внезапно осмелев, вставила Вивиан, – мы его не съедим.
– Вот как! – Он изобразил недовольство. – А что ты мне обещала?
Ее просто раздувало от гордости, но она не смогла удержаться и фыркнула, громко объявив, что Мартин «кошмарный». Эдакая застенчивая шлюшка – даже ему не удалось скрыть отвращения.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?