Читать книгу "Происхождение творчества. Провокационное исследование: почему человек стремится к созданию прекрасного"

Широко распространено мнение специалистов о том, что хабилины, предки современного человека, следовали этому сценарию поведения плотоядных и тем самым обеспечили резкое увеличение размеров своего мозга и социального интеллекта. Эта теория до сих пор окончательно не утвердилась, но в ее пользу свидетельствуют результаты раскопок: стоянки, на которых поддерживался огонь, находят уже у Homo erectus, потомка Homo habilis и прямого предка представителей нашего собственного вида.

Давайте теперь заглянем в еще более глубокую генетическую историю. Около шести миллионов лет тому назад человекообразные обезьяны, обитавшие в африканской саванне, разделились на два вида. Один из них привел к линии шимпанзе, которая позже разделилась на два современных вида – «обычного» шимпанзе и его «двоюродного брата» бонобо, более похожего на человека. Другая линия, возникшая при первом раздвоении, прошла через эволюционный лабиринт австралопитековых видов, а затем через несколько видов Homo и в конце концов дала начало современному человечеству, состоящему из представителей единственного выжившего во всех катастрофах вида Homo sapiens.

Из-за тесной генетической связи шимпанзе с людьми – у нас более 98 процентов генов имеют общее происхождение – ученые очень интенсивно изучали этих обезьян, резонно полагая, что они могли бы многое «рассказать» о происхождении человеческого разума и социального интеллекта.

Как обнаружили исследователи, отдельные шимпанзе хорошо знают других членов своей группы и ведут себя в соответствии со своим собственным рангом и отношениями, существующими между «одногруппниками». У них удивительно высокие IQ. Они могут быстрее, чем люди, распознавать последовательности чисел, например «64136…», и запоминают их тоже лучше, чем люди. Поскольку живущие на воле шимпанзе проводят половину времени на деревьях, эта особенность вполне может быть связана с их умением быстро отдергивать конечности и перебирать ими в определенной последовательности, что дает возможность всегда поддерживать тело шимпанзе на весу. Их арифметические способности также могут оказаться полезными при прокладке путей перемещения по земле, изобилующей крупными хищниками. Лев, крокодил и, конечно, леопард, смертельный враг шимпанзе, который тоже мастерски лазает по деревьям – каждый из хищников строит засады своими методами, хотя всех их объединяет умение затаиться и скрытно поджидать свою жертву.

Впрочем, шимпанзе, которые очень умны по крайней мере в одном аспекте, намного уступают людям в других. Они живут здесь и сейчас. Они не могут планировать свои действия даже на следующий день, тогда как люди могут строить сценарии событий, уходящие на тысячи лет в будущее и на миллионы километров в космос. Если шимпанзе дать краски и кисти, то они смогут рисовать, но, конечно, не так хорошо, как это делают люди, вышедшие за черту младенчества. Так, шимпанзе могут спонтанно нарисовать контур лица, но не его детали, тогда как любой ребенок создаст подобное произведение без всяких видимых усилий.

У шимпанзе также недостаточно развиты способности сотрудничать или действовать альтруистично. Брайан Хэар и Тань Цзинчжи, нейробиологи из Университета Дьюка, обобщили доказательства справедливости этого утверждения как для шимпанзе, так и для бонобо. Они заметили, что обезьяны действительно легко сотрудничают со своими коллегами по группе в деле реализации взаимовыгодного поведения, но они могут делать это только при решении нескольких относительно простых задач.

Есть подозрения, что отнюдь не склонность к альтруистическому поведению делает человека уникальным существом. Скорее представляется вероятным то, что представители нашего вида идут на сотрудничество из-за нашей гибкости и умения избегать дорогостоящей помощи (то есть помощи, вредной для репродуктивного успеха), признавая при этом преимущества взаимных усилий…

Чтобы как можно более лаконично отвечать на этот сложный вопрос, предки нашего вида развили у себя способность мозга связываться с другими умами и тем самым задействовать для его решения неограниченные пространственно-временные ресурсы и получать потенциально бесконечные выгоды. А если говорить совсем просто, то нас делает великими бесконечный охват нашего воображения.

При обсуждении достижений человека психологи и нейробиологи достаточно глубоко вовлекли нас в поиски ответов на вопросы «Что?» и «Как?». Кажется, еще одно усилие, – и мы получим (возможно, окончательное) объяснение нашего происхождения. Но для этого нужно ответить на вопрос «Почему?». Почему так случилось? Почему люди опередили всех? Мы понимаем (ну или считаем, что понимаем), как частично мясная диета привела к тому, что группы предков человека стали основывать стоянки, а также как это привело к росту эмпатии, способности к подражанию и умению кооперироваться. Но почему эти изменения привели к утроению размера мозга, к самому быстрому эволюционному росту сложного органа за всю историю Земли?

Ответ на этот вопрос очевиден – по крайней мере, к такому выводу пришли некоторые антропологи. И дан этот ответ был группами охотников и собирателей, которые все еще живут среди нас по всему миру. Процесс образования стоянок и обладание огнем привели к тому, что в долгие вечерние часы перед сном такие люди объединяются в группы. При этом они не охотятся, не занимаются собирательством и вообще не имеют никаких причин для того, чтобы отправиться в окружающую тьму. У них нет иного выбора, кроме как образовывать тесные кружки и общаться между собой. Этот период занимает в их ежедневном цикле особое место: это время рассказывать истории, повышать свой статус, укреплять союзы и сводить счеты. Огонь – источник жизни. Он согревает людей и дает им пищу. Он создает святилище света, вокруг которого кружат ночные хищники, не осмеливающиеся войти в его пределы. Огонь костра – это огонь Прометея, который приблизил человека к богам.

Для того, чтобы понять нас нынешних, очень важно знать, что говорили и что делали предки людей в свете этого огня. Недавно антрополог Полли Виснер опубликовала детальные записи бесед, которые вели у костра люди жу|хоан (бушмены|кунг) – представители самого известного в мире племени охотников и собирателей, обитающие в пустыне Калахари. Виснер обнаружила различия между «дневными разговорами» и «беседами у костра», и эти контрасты оказались еще более разительными, чем считалось ранее. Как было показано, дневные разговоры были сосредоточены в основном на практических аспектах походов, посвященных поиску еды и воды. Иными словами, днем люди, работающие вместе, говорят в основном о пище, которую они ищут, а также снова и снова обсуждают местные слухи, что помогает им стабилизировать социальные связи. Темы таких бесед – очень личные. С учетом того, что жу|хоан живут в очень жестких условиях, их разговоры часто касаются выбора между жизнью и смертью. Эти разговоры также весьма прагматичны. В них люди не отрываются от повседневности, не дают волю воображению и фантазии, как это бывает в часы досуга.

Вечером напряжение спадает. В мерцающем пламени костра разговор трансформируется в повествование, которое легко переходит в пение, танцы и религиозные обряды. Рассказанные истории, особенно у мужчин, часто превращаются в описания успешной охоты и приключенческие эпопеи – это их преобладающая дневная деятельность. Как рассказывает Элизабет Маршалл Томас в своей классической книге 2006 года «Древний путь: история первых людей», эти рассказы обычно являются (а когда-то являлись) мифологизированными отчетами о реальных выходах на охоту. Мужчины часто повторяли их специально измененными голосами, отчего они становились почти песнопениями, которые все внимательно слушали. Ниже в собственных словах охотника приводится один такой рассказ о том, как он своей ядовитой стрелой добыл антилопу. Мне особенно нравится эта история, даже в полном подстрочном переводе, потому что за ней может стоять такое же событие, но произошедшее сто тысяч лет тому назад. Палеонтологи реконструируют вымершие виды животных по их скелетам. Нам здесь предоставляется возможность по таким выступлениям восстановить социальную жизнь, какой она была в древности.

Ой! Что это? Это ухо? Да, ухо! Ухо против неба, он в кустах, прямо там, у края кустов. Я вижу его. Да, он движется, он немного поворачивается, немного, да! он поднимает голову, он волнуется, он принюхивается, он знает! Он смотрит, я внизу, я внизу, очень тихо, внизу, он меня не видит! Он в безопасности, думает он. Он осматривается. Я за ним. Я ползу вперед, да! Я ползу, я ползу, я так далеко, да! Вот так от меня дотуда, тихо, тихо, я сижу тихо, у меня есть лук, я кладу стрелу. Ай! Я стреляю. У! Я попал в него! Он прыгает. Ха-ха! Он прыгает! Он бежит. Он готов! Я застрелил его. Прямо здесь, вот здесь, вошла стрела. Он прыгнул, он побежал вот так, вот так, но я достал его.

Рассказывание историй, включая специально запомненные истории успешных охот и эпических приключений, занимает 6 процентов от общего времени в течение дня, но вечером эта величина возрастет до 81 процента. Главный эффект от таких рассказов заключается в том, что они передают общую картину существования группы. Они объединяют людей в сообщество, основанное на правилах, с единой культурой. Как объяснял пожилой член группы по имени Дисяо в более раннем отчете о жизни жу|хоан, «давным-давно у наших людей было правительство, и был ураган из огня там, где мы в прошлом жили, и мы взяли огонь, чтобы зажечь огонь на новом месте, куда мы собирались».

3. Язык

Жу|хоан – это в полной мере люди. У них есть история, которую они хранят в своих головах. Они знают, кто они. Их мозг с массивной передней частью так же балансирует на такой же тонкой вертикальной шее, как и у любого жителя большого города. Их вид – наш вид – единственный в мире наделен языком, самым большим достижением эволюции со времен возникновения эукариотической клетки.

Очень немногие виды животных обладают зачатками культуры. Так, одна из групп японских макак узнала от оказавшейся в их стае изобретательной самки, как можно сделать чистым сладкий картофель: нужно вымыть его в воде. Не менее впечатляющее открытие сделали члены по крайней мере одной стаи шимпанзе: они используют стебли кустарника, с которых ободраны листья, чтобы вылавливать с их помощью солдат-термитов (я уже говорил об этих убийственно агрессивных бойцах-насекомых, которые хватают и кусают любого, кто попытается проникнуть в их муравейник). Члены еще одной группы шимпанзе научились друг у друга плавать, нырять или иным образом перемещаться по воде. Эти примеры дают нам очень редкие образцы настоящей культуры – поведения, изобретенного отдельными особями и группами, которое передается путем социального обучения других особей. Но ни один вид животных, по крайней мере, ни один из более чем одного миллиона известных нам, не имеет своего языка. Что же такое язык – что именно? Лингвисты определяют его как высшую форму общения, бесконечное сочетание слов, переводимых в символы, и (это важно!), произвольно выбранных для передачи смысла. Слова используются для обозначения любых мыслимых объектов, процессов, либо одного или нескольких атрибутов, которые определяют данный объект или процесс.

Каждое общество имеет один или несколько языков. В настоящее время существует около 6500 языков, из которых две тысячи редких и находящихся под угрозой исчезновения. На некоторых языках говорят не более десятка ныне живущих людей.

Язык нужен для человеческого существования, но нужен в совершенно ином смысле, чем нужны нам позвоночник, сердце и легкие. Язык – это основа любого общества, от самого простого до самого сложного. Способность задавать вопросы и обладать знаниями дает нашему уму способность молниеносно путешествовать через пространство и время и мысленно посещать любое место на нашей планете и за ее пределами. Судя по тем безграничным возможностям и свободе, которые предоставляет язык, он не просто творение человечества, он и есть человечество.

Язык человека из племени жу|хоан и язык обитателя Манхэттена схожи в том, что они выражают суть мыслей, которые рождает их разум. В языке записаны эпизоды, имевшие место в прошлом и мыслимые в будущем. Мы можем делать среди них осознанный выбор, принимать решение – и это называется свободой воли. Разум собирает примеры из жизненного опыта и строит на них рассказы. Они никогда не заканчиваются и непрерывно развиваются. Когда со временем старые истории исчезают, на их место накладываются новые. Все люди, вышедшие на самый высокий уровень творчества, говорят и поют, и все они рассказывают истории.

Но если язык столь универсален, то возникает вопрос: язык – это продукт культуры или продукт инстинкта? Многие независимые исследования процессов развития ребенка продемонстрировали, что язык является одновременно и тем и другим. Иными словами, с одной стороны язык во всем мире один и тот же, это форма, в которой кроются его возможности. С другой стороны, если говорить об используемом запасе слов, то речь есть почти полностью результат обучения, поэтому язык резко меняется при переходе от одной культуры к другой. Тем не менее, даже в обществах с развитой культурой неизменно используется эмоциональная окраска речи с помощью мелодий и ритмов. (Пример: произнесите с разной эмоциональной окраской одно и то же предложение: «Пожалуйста, дайте мне сказать». «Пожалуйста, дайте мне сказать». «Пожалуйста, дайте мне сказать». «Пожалуйста, дайте мне сказать».)

Правила грамматики – это также в основном предмет обучения. Знаменитая теория универсальной грамматики, развитая в середине XX века Ноамом Хомским, оказалась настолько сложной и насыщенной профессиональным жаргоном, что не избежала пренебрежительного определения «непонятная», а в последние годы была почти заброшена из-за отсутствия новых данных со стороны исследователей-психолингвистов.

Освоение языка, как и любого явления, связанного с инстинктами, предсказуемо идет в виде последовательности определенных шагов. На ранней стадии становления его онтогенеза ключевым явлением является гуление у младенцев. Даже новорожденные на двенадцатом часу своей жизни уже реагируют на произносимые слова, но игнорируют другие звуки такой же громкости. Лепет, который они потом производят, не есть результат обучения, он возникает автономно. Даже слепые и глухие дети могут лепетать, причем без внешнего аудиовизуального возбуждения. А некоторые из таких протослов, например «мама» и «папа», служат врожденными средствами привлечения взрослых, которые отвечают на них с вниманием и любовью.

В речи взрослых каждое слово может оказаться характерным только для того языка, на котором они говорят, и, следовательно, будет определяться культурой. Но вот тон и эмоции, с которыми произносится та или иная фраза, в ходе генетической эволюции остаются неизменными и универсальными. Люди могут слушать текст на незнакомом языке и понимать настроение оратора – этот вывод подтверждается и повседневным опытом, и данными экспериментов. В одном из ключевых экспериментов психологи смогли обнаружить этот эффект с помощью художественного чтения. Эксперимент, о котором сообщил Иренеус Эйбл-Эйбесфельдт, первопроходец в деле изучения человеческих инстинктов, заслуживает того, чтобы рассказать о нем подробнее.

Исследователи К. Седлачек и Ю. Сыхро взяли фразу «Tož už mám ustlané» («Постель уже застелена») из вокального цикла Леоша Яначека «Дневник исчезнувшего», написанного на стихи Озефа Калды, и попросили произнести эту фразу 23 разных актрис. Сюжет произведения состоит в том, что цыганка Зефа соблазняет молодого деревенского парня Яничка, после чего он решает уйти вместе с ее табором. Некоторым из актрис было предложено выразить во фразе какое-то особое чувство или отсутствие эмоций (радость, печаль, нейтральное отношение, констатация факта), в то время как другим был предоставлен спонтанный выбор интонации, но впоследствии их спросили, какое чувство они хотели передать своим исполнением. Записи продемонстрировали 70 слушателями различного происхождения и уровня образования.

Ответы были поделены на следующие категории: (1) простая бесстрастная констатация; (2) любовь; (3) радость; (4) торжество; (5) комичная интонация; (6) ирония и злость; (7) печаль, смиренность; (8) страх, испуг. Если 60 % всех ответов попадали в одну и ту же категорию, в то время как другие были более или менее равномерно рассеяны по другим категориям, то этот пример считался явно эмоционально окрашенным. Субъективные оценки показали высокую степень корреляции результатов. Не только 70 чешских участников эксперимента, но и студенты из Азии, Африки и Латинской Америки, не владевшие чешским языком, точно и эффективно определили информацию по мелодической линии декламаций. Чтобы сравнить эти субъективные суждения с объективными данными, были записаны тоновые, частотные и амплитудные спектрограммы звука.

В моей жизни тоже был случай, который показал мне силу языкового инстинкта. Когда я был еще совсем молод, у меня произошло что-то наподобие потери речи, преодоление которого заслуживает – чего же еще? – отдельного рассказа. Этот опыт многое поведал мне о природе, о человечестве и в конечном итоге о том, кто я такой на самом деле.

Я был единственным ребенком в семье. Мои родители развелись в 1937 году, в самый трудный период Великой депрессии. В то время развод еще считался явлением скандальным, а экономические трудности, которые он вызвал, привели нашу маленькую семью к нищете. Отданный под опеку своего отца, я стал почти бродягой: едва ли не каждый год переезжал с места на место, проучился в четырнадцати школах – и не только в Вашингтоне, округ Колумбия, и в населенных пунктах, разбросанных в самой глубинке южных штатов, в том числе в Билокси, штат Миссисипи; в Атланте, штат Джорджия; в Орландо и Пенсаколе, штат Флорида; и, наконец, в городках Брютон, Декатур, Эвергрин и Мобайл, штат Алабама.

Я компенсировал эту жизнь перекати-поля тем, что находил ближайший участок дикой или полудикой природы, до которого можно было добраться пешком или на велосипеде, и исследовал обитающих там насекомых и рептилий. Когда мне было десять лет, мы поселились в доме, который находился всего лишь в нескольких кварталах от вашингтонского парка Рок-Крик. Вооружившись сачком для ловли бабочек и полевым определителем насекомых, я решил досконально исследовать эту территорию. Были и герои, которые меня вдохновляли на такие подвиги. Среди них встречались настоящие ученые, которые, как я слышал, обитали, словно боги, на верхнем этаже близлежащего Национального музея естественной истории. Были там и авторы журнала National Geographic – среди них и Уильям М. Манн, чья опубликованная в 1934 году статья «Муравьи-преследователи: дикие и цивилизованные» в конечном итоге повлияла на мой выбор. После этого всюду, куда приезжал мой отец со своей новой женой и со мной (а мы, словно иммигранты, скитались по всему югу США), я находил несколько близких друзей моего возраста со сходными интересами, но чаще всего бродил по нетронутым землям в одиночестве. Приближалось время окончания средней школы (ею случайно оказалась школа в Декейтере, штат Алабама), и я решил, что поступлю в какой-нибудь колледж, а затем начну карьеру энтомолога – всегда буду работать на свежем воздухе, буду исследовать неизвестные и нетронутые земли, продвигаться все дальше и дальше и в конце концов доберусь до мест, которые я называл «Большими тропиками», до есть до лесов Амазонки и Конго.

В то время перспективы для такой карьеры были у меня гораздо более туманными, чем я предполагал. Мои табели были неполными, а оценки – посредственными, да к тому же были приправлены пропусками и «неудами». Спас меня Университет Алабамы (он же сделал меня исключительно лояльным выпускником, которым я остаюсь и по сей день). В то время в соответствии с законодательством штата у университета было только два требования к поступающему: он должен был быть выпускником средней школы и проживать в штате Алабама. Я учился достаточно хорошо для того, чтобы потом перейти в аспирантуру Университета Теннесси в Ноксвилле, а через год – в Гарвардский университет, где я защитил диссертацию и провел оставшуюся часть моей карьеры в качестве преподавателя.

К тому времени, когда я поступил в аспирантуру в Гарварде, мои мечты о карьере, которым я предавался с детства, стали еще сильнее. Я по-прежнему отдавал предпочтение одиночным исследованиям. Теперь, благодаря стипендиальной поддержке, у меня появились средства для путешествий по «Большим тропикам» – обширным и наименее потревоженным землям с крупнейшими запасами фауны и флоры. После защиты, когда мне еще не было 30 лет, я начал проводить полевые научные работы в различных районах Мексики, Центральной Америки, на бразильской Амазонке, в австралийской глубинке, на Новой Гвинее, Новой Каледонии и Шри-Ланке.

Я обнаружил, что постоянное одиночество, которое ты испытываешь в незнакомых местах без контактов с людьми (даже если ты оставляешь их всего лишь на несколько часов), может быть не только физически опасным, но также и непродуктивным с точки зрения идей и открытий. Большинство людей испытывает острую необходимость много говорить (в то время это меня без видимых причин раздражало). Они посвящают этому какое-то время каждый день, при возможности делают это очень часто, а мне, который часто бывал в одиночестве в отдаленных местах, казалось, что и постоянно. Работая подолгу «в поле», причем в одиночестве и в самых отдаленных местах, я в конце концов создал себе alter ego, «второе я». У этого человека не было имени, он ни в коем случае не являлся независимым субъектом (то есть я не сошел с ума). Проще говоря, мое alter ego представляло собой попытку перейти на иную точку зрения. Оно появлялось всякий раз, когда нарастало мое беспокойство в незнакомом окружении, всякий раз, когда наблюдалась вынужденная смена приоритетов в моих действиях. При этом я обращался к себе в словесной форме, но молча, про себя. Вот, например, что говорило мне alter ego, отслеживая последовательность моих действий при движении по незнакомой тропе:

Подожди! Стой! Не проходи мимо этого эпифита (вон там, вверху, на стволе дерева). Ну и что с того, что до него трудно добраться? Может быть, на нем или в нем скрывается что-то действительно интересное, колония муравьев или Бог знает, что еще. Ты должен на него посмотреть! [Нецензурное выражение] Ну что ж, добраться не удалось. Иди дальше. [Позже] Смотри, что делаешь! Осторожней шагай! Позади густой растительности вполне может быть овраг. Осторожней, тебе говорю! Осто… рожней! Подожди! Смотри! Смотри! Вон там идет колонна муравьев. Это что-то новое! Они почти не видны в подстилке. Может, это кочевые муравьи? Да непохоже. Может, Leptogenys (род муравьев)? Вперед, двигайся, только осторожно-осторожно. А вдруг это что-то новое, что-то действительно новое?

Так за разговорами с моим другом, неумолкающим охотником и болтливым советчиком, я проводил полевые исследования и впитывал в себя естественную историю тех мест, которые посещал. Мои интересы сфокусировались на муравьях – и для полевых исследований это оказался мудрый выбор. Я узнал, что в цифрах, в биомассе и в глобальном масштабе они доминируют над всеми насекомыми своего размера. Сегодня, ко второму десятилетию XXI века, специалисты пришли к выводу, что в мире существует 14 000 видов муравьев. Я не систематик, то есть не биолог, который специализируется на классификации, но из-за обилия муравьев во всех тех местах, которые я посещал, мне удалось за свою жизнь, проведенную и «в поле», и при анализе музейных коллекций, собранных другими исследователями, описать и дать научные латинские названия 450 новым видам муравьев.

Цель безмолвных диалогов, которые я вел сам с собой в лесах и саваннах по всему миру, заключалась в том, чтобы найти как можно больше видов муравьев, выделить среди них наиболее важные новые и редкие виды, а затем узнать как можно больше об их социальной жизни – где они обитают, какова их численность, какие у них есть касты, чем они питаются, какова у них система коммуникации. Как оказалось, каждый вид уникален по анатомии и социальному поведению, часто они различаются кардинально. И каждый из них является источником новых научных знаний. Я многое узнал о них, я практически жил рядом с некоторыми из них, и я обнаружил те точечные изменения, которые они внесли в естественную дикую среду. То есть я стал их рассказчиком, первым рассказчиком для огромного большинства этих существ.

По утверждению ученых и натуралистов, каждый из видов муравьев имеет свою собственную историю, отличную от истории всех остальных видов. Его разведчики и батальоны солдат совершают набеги на соседние территории, а дома фуражиры и строители кормят свое население, укрепляют жилища и борются с захватчиками. И если на масштабах дней их история кажется почти неизменной и повторяется снова и снова, то новые главы этой истории разворачиваются на масштабах циклов жизни колоний, а они могут занимать столетие. Их история – это не история культуры, а история генетической социальной эволюции, которая занимает миллионы лет. Представив себе общую картину социального поведения муравьев, вида за видом, можно восстановить некоторую часть истории современного мира живых существ, в котором они доминируют.

Нужно было потратить целую жизнь на научные исследования, а также на разговоры, разговоры, разговоры, чтобы, наконец, обнаружить племя, к которому принадлежат все люди. Оно называется жу|хоан.