Читать книгу "Происхождение творчества. Провокационное исследование: почему человек стремится к созданию прекрасного"

4. Инновации

Что такое литературное творчество, каким образом язык стал искусством? И как мы можем об этом судить? Ответ: благодаря новым стилям и метафорам, благодаря эстетическим сюрпризам, благодаря неизменному удовольствию, которое приносит литературное произведение. Но позвольте мне начать с одного простого примера.

Когда читатель видит следующие строки, открывающие роман Владимира Набокова, то сразу понимает, что столкнулся с чем-то великим:

Лолита, свет моей жизни, огонь моих чресел. Грех мой, душа моя. Ло-ли-та: кончик языка совершает путь в три шажка вниз по нёбу, чтобы на третьем толкнуться о зубы. Ло. Ли. Та[2]2
  Владимир Набоков. Лолита. СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2012.


[Закрыть].

Чтобы пролить дополнительный свет на бесконечную важность литературного стиля, я считаю полезным привести здесь для сравнения первые строки романа Джонатана Франзена «Поправки», лауреата Национальной книжной премии США 2011 года, который получил высокую оценку за свой новаторский стиль:

Из прерии яростно наступает холодный осенний фронт. Кажется, вот-вот произойдет что-то ужасное. Солнце низко, свет тусклый, стынет звезда. Беспорядочные порывы ветра, один за другим. Деревья в тревоге, холодает, конец всему северному мирозданию. Детей в здешних дворах нет. На пожелтевших газонах длинные тени. Красные дубы и белые болотные дубы осыпают желудевым дождем крыши домов с выплаченной ипотекой[3]3
  Джонатан Франзен. Поправки / пер. с англ. Л. Сумм. М.: Издательство АСТ, 2013.


[Закрыть].

Хотя я понимаю, что у меня нет верительных грамот, подтверждающих, что я – литературный критик, для меня этот текст звучит как мучительно показное проявление школярства многообещающего, но самоуверенного второкурсника Гарварда. Возникает ощущение, что как литературное произведение эта длинная книга не сможет подняться со взлетно-посадочной полосы. Конечно, некоторые считают, что сможет, но для меня это не так. Мне кажется, романы Франзена характеризуются хорошо сымитированной узнаваемостью. Их главные герои продираются через хаос из торговых марок, неопределенных технических терминов, философских аллюзий и всего остального, на что наткнулся автор в своих размышлениях и что он смог добавить к своему литературному супу из топора. Эти романы относятся к категории, которую критик Джеймс Вуд назвал истерическим реализмом. В этом турбулентном потоке сознания присутствует крайне мало понимания или даже просто интереса к глубинам и корням человеческой природы.

Но теперь позвольте мне сказать о том, что мне представляется действительно ценным в «Поправках», а также в последующих хорошо известных романах Франзена «Свобода» и «Безгрешность» и других подобных постмодернистских произведениях. Это этнографические, можно сказать, подробнейшие описания личностей и историй неблагополучных семей Среднего Запада США. Конечно, по-другому это называется сплетнями – Франзен вообще звучит так, как будто он ваш болтливый друг. Видимо, поэтому люди так любят биографии и романы, написанные от первого лица. Этот вид наслаждения является врожденным и очень дарвинистским: он развился из уже упоминавшихся бесед у костра в эпоху палеолита. Постмодернистские произведения и, если на то пошло, то и вся повествовательная литература делают то, чего не может наука: они обеспечивают нас детальными снимками сегмента культуры в определенном месте и в данный момент времени. Произведения – это фотографии, которые навсегда сохраняют не только людей, какими они хотели казаться, какими они выглядели или даже какими они действительно были, в том числе сохраняют их костюмы, платья, позы и выражения лиц. Но самое главное – они сохраняют их дома, их питомцев, их повозки, их тропы и улицы. Невозможно оторваться от старейшей сохранившейся фотографии, сделанной Жозефом Нисефором Ньепсом в 1826 или 1827 году (точная дата неизвестна) – на ней изображен будничный вид на крыши городка в Бургундии. После этого снимка фотографы запечатлели уличные сцены и даже пешехода, стоящего на тротуаре на пустой улице. Зачем он там стоит, для чего, когда это было? Конечно, удивительно, как далеко во времени может унести вас эта фотография. Она была сделана еще в то время, когда Линкольн и Дарвин были подростками, Флориду покрывали джунгли, и никто из европейцев не знал, где находятся истоки Нила.

Прекрасные романы и старинные фотографии – это пиксели истории. Вместе они создают образ бытия, в котором на самом деле пребывали люди – день за днем, час за часом (а в случае литературы сохраняют чувства, которые они переживали). Наконец, они отслеживают некоторые – с очевидностью, бесконечные – последствия, которые рождает это бытие. Вот почему мы так ценим Пруста, и почему мы отводим Джону Апдайку его место в пантеоне славы – за блестящий анализ образа жизни и слабостей, как сказал сам Апдайк, американского протестантского провинциального среднего класса – в частности, в конце XX века.

Новаторство в творчестве важно еще по одной причине. Эволюция в искусстве похожа на органическую эволюцию по механизму своего действия. Лучшие артисты и исполнители ищут оригинальные способы выразить себя в образе, звуке, повествовании. Оригинальность исполнения и новизна стиля привлекают подражателей. Классическим примером действия такого механизма в изобразительном искусстве является вызов, который в 1863 году бросил Салон отверженных (Salon des Refusés) Парижскому салону (Salon de Paris). Еще один пример – выступление кубизма против буквализма, отмеченное появлением в 1907 году «Авиньонских девиц» (Les Demoiselles d’Avignon) Пикассо. В популярной культуре такими примерами служат появившиеся в 1932 году цветные фильмы Уолта Диснея «Цветы и деревья», а также деятельность компании Motown, которая в конце 1960-х годов создала смесь из музыки соул, блюза и поп-музыки. Этот процесс потенциально вечен, он идет все дальше и дальше: прорывы будут стимулировать сердца новаторов, укреплять их позвоночники и поощрять их на поиск возможностей новых прорывов. К концу XX века эксперименты по новым методам и стилям во всех творческих искусствах вступили в стадию экспоненциального роста; на фоне обескураживающей атональной музыки появилось абсурдно дикое абстрактное искусство. Мастеров изобразительного и исполнительного искусств захватила оригинальность сама по себе.

С возникновением кубизма Пикассо назвал главной целью художника трансформацию.

Любой художник, достойный такого имени, должен предоставить объектам, которые он хочет изобразить, максимально возможную пластичность. Например, представим себе яблоко: если вы нарисуете круг, то это будет первая степень пластичности. Но возможно, что художник захочет довести свою работу до большей степени пластичности, и в этом случае изображаемый объект в конце концов примет вид квадрата или куба, что ни в коем случае не принижает сущность модели.

Стремление к инновациям можно рассматривать как аналог генетической эволюции, которая в конце концов должна приводить к полезным результатам. Культурная эволюция адаптирует наш вид к неизбежным и постоянно меняющимся условиям окружающей среды. Эти новации и нововведения являются эквивалентом мутаций в геноме. Такие биологические аварии происходили на протяжении всей истории человечества, так что человек менялся таким же образом и в той же степени, что и другие виды. Мутации очень разнообразны. Они происходят редко и в подавляющем большинстве случаев либо вредны (отсюда целый ряд печально известных наследственных заболеваний вроде цветовой слепоты, муковисцидоза или гемофилии), либо нейтральны, то есть не оказывают заметного влияния на здоровье или репродуктивную функцию. В череде поколений они исчезают или сохраняются с очень низкой вероятностью проявления, причем на том же участке, что и «молчащие» рецессивные гены, по отношению к доминирующим генам. Только небольшая часть мутаций является благоприятной в том смысле, что она приносит пользу обладателям этих мутаций, а затем и популяции в целом. Иногда мутации имеют огромные последствия. Одним из примеров является группа мутантных генов, ответственных за усвоение лактозы. Небольшое случайное изменение состава ДНК обеспечило возможность потребления молока в зрелом возрасте, а, значит, и возникновение молочной промышленности, которая затем распространилась по всему миру. Другим примером является мутация серповидности эритроцитов, которая при «двойной дозе» вызывает летальную анемию, но замаскированная доминирующим геном в одиночном варианте защищает от столь же летальной малярии.

«Неудачные» и нейтральные гены, которые мы все носим в наших телах, генетики называют мутационной нагрузкой. Постоянные мутации генов и благоприятные для них изменения в окружающей среде и определили биологию человеческого организма в том виде, в каком он существует сегодня. Точно так же мы должны рассматривать и другие инновации, помня, что лишь некоторые из них являются успешными в том смысле, что стимулируют творчество.

5. Эстетический сюрприз

Серьезное искусство, будь то музыка, литературное произведение или картина, захватывает вас уже при первой встрече, а затем достаточно долго удерживает и отвлекает вас тем, что заставляет напрячь ум и снова обратиться к его содержанию – либо попытаться понять все вложенное в него значение, либо просто пересмотреть его фрагмент ради чистого удовольствия. Общее ощущение от творческой работы (назовите ее отличительной особенностью, характеристикой или почерком автора) может прийти в начале или в конце акта ее восприятия, но иногда оно приходит только с жизненным опытом, когда произведение хранится в долговременной памяти и появляется как первое воспоминание, которое приходит на ум после запроса.

Художественное произведение создает эстетически непредвиденную ситуацию – это может быть или шок от красоты, или инстинктивное стремление более глубоко погрузиться в ситуацию. Например, в визуальном искусстве такой эстетический шок может вызвать как парад кораблей, идущих на всех парусах, так и апокалиптический крен тонущего «Титаника». Схожие воздействия оказывают сюрреалистический золотой фон на портрете Адели Блох-Бауэр работы Густава Климта (кажется, что он залил женщину расплавленным металлом), гипертрофированно искаженные изображения Фрэнсиса Бэкона на его брутальных автопортретах, которые демонстрируют критические последствия его полной честности; наконец, литография с изображением великой скаковой лошади по кличке Citation, победителя скачек Triple Crown 1948 года, запечатленной К. У. Андерсоном во время триумфа на полном скаку (сравните с жуткой кричащей лошадью на картине Пикассо «Герника»).

Чтобы привлечь и удержать наше внимание, творчески мыслящие художники проходят по всему эстетическому спектру – от красоты и величия до ужаса и смерти. В традиционном ландшафтном искусстве типичным примером такого подхода являются картины Альфреда Томпсона Бричера, на которых поразительно белая пена на набегающих волнах контрастирует с мрачным зелено-бурым берегом. В абстрактном искусстве подобный пример дает картина Ганса Гофмана «Magnum Opus», которая представляет собой ярко-желтый прямоугольник, противопоставленный большому всплеску ярко-красного цвета с таинственными темными пятнами на краю картины. Глаз вынужден перемещаться от желтого цвета к красному, а затем к черному. Какова цель этого движения? Это решает ваше подсознание.

Инстинктивный отклик на присутствие и реакция на простое узнавание характерны не только для людей. Как считают ученые, изучающие проблемы поведения, такие отклики являются эквивалентами «сигнального стимула» или «пускового механизма», которые в живом мире носят универсальный характер. В старом учебнике в качестве примера такой реакции приводится покраснение брюшка у самцов колюшки[4]4
  Не путать с корюшкой.


[Закрыть] во время сезона размножения – так самец предупреждает посягающих на свою территорию соперников. При этом для того, чтобы начать демонстрировать агрессивное поведение, сопернику не обязательно увидеть самца с красным брюшком, достаточно просто заметить красное пятно на движущемся объекте. Исследователи помещали красные пятна на фиктивных «рыбах» самых разных форм, в том числе на гладких эллипсах и кругах, но все они вызвали атаки «соперников». В данном случае сигнальным стимулом служит сам факт появления красного пятна.

То же относится и к обонянию. Самцы бабочек тянутся к очень специфическим химическим веществам, которые выпускают в воздух ожидающие их самки того же вида. При этом в одну ночь такие послания могут отправлять бабочки сотен разных видов, но никакой путаницы это не создаст, потому что каждая особь использует очень точный химический сигнал (половой феромон), присущий ее виду. Когда такое вещество во время испытаний наносится на бесформенные манекены, то самцы нужных видов не только находят его ночью по запаху, не только приземляются на манекены, но и пытаются спариться с ними. Существуют даже бактерии, которые собирают гены и обмениваются ими с другими бактериями при условии, что они испускают один и тот же сигнал.

Сигнальные стимулы или, по крайней мере, сигналы и ансамбли сигналов, которые служат одной и той же функции, являются также частью человеческой психики. Их присутствие подтверждается существованием другого феномена, обнаруженного учеными-бихевиористами у животных: сверхнормальные стимулы. Хорошо известно, что когда яйцо серебристой чайки выкатывается из находящегося на земле гнезда (ну или когда его вынимает и кладет рядом исследователь), то один из родителей закатывает яйцо обратно в гнездо. Гораздо менее известно (даже большинству натуралистов), что если поместить рядом с гнездом два фальшивых яйца, то родители сначала обращаются к большому яйцу, даже если оно ненормально большое. Они выбирают большее фиктивное яйцо даже в том случае, когда оно настолько велико, что взрослой чайке приходится на него забираться.

Разумеется, люди не являются такими тупыми созданиями (во всяком случае, на протяжении большей части своей жизни), но все же инстинкты нами управляют в гораздо большей степени, чем большинству из нас кажется. Так, например, наследственная «предвзятость» была выявлена у людей, которые оценивали красоту лиц молодых женщин. Долгое время считалось, что наиболее привлекательными являются лица, у которых каждый размер имеет среднее значение по большому числу лиц здоровой популяции. Однако, когда эта гипотеза была проверена в экспериментах с участием постоянных обитателей регионов Северной Америки, Европы и Азии, то выяснилось, что это предположение близко к истине, но все же не совсем правильно. Самое красивое лицо имеет по отношению к усредненному лицу чуть меньший подбородок, чуть более разнесенные глаза и чуть более высокие скуловые кости. Думаю, что в модельных агентствах, компаниях, занимающихся кастингом для Голливуда, и среди художников, рисующих большеглазых героев аниме, этот результат уже давным-давно знают.

Поскольку врожденные предпочтения не могли возникнуть беспричинно, то, естественно, у эволюционных биологов возник вопрос, почему они существуют. Поиск конечной причины в конце концов приводит нас к тому, что называется дарвиновской причиной. Спрашивается, какое преимущество, с точки зрения выживания и размножения (если таковые имеются), могут иметь девушки с такой конфигурацией лица? Один из возможных ответов состоит в том, что такое лицо является признаком юности: его владелица с большей вероятностью будет моложе, чем прочие, а, значит, с большей вероятностью является девственницей и обладает относительно более длительной возможностью к репродукции.

Такой же общий принцип имеет место и в литературе. Рассмотрим эстетически экстремальные проявления эмоций, для чего сначала обратимся к стихам Эмили Дикинсон.

 
Это не смерть – ведь я стою –
А мертвые лежат[5]5
  Предположительно перевод Б. Львова. Точно установить не удалось. – Прим. пер.


[Закрыть].
 

Близко к противоположному концу спектра звучит крик моряка у героя Уолта Уитмена:

 
О капитан! Мой капитан! Рейс трудный завершен,
Все бури выдержал корабль, увенчан славой он…[6]6
  Перевод М. Зенкевича. Источник: Американская поэзия в русских переводах. XIX–XX вв. Сост. С. Б. Джимбинов. На англ. яз. с параллельным русск. текстом. М.: Радуга, 1983.


[Закрыть]
 

Вы возбуждены, вы понимаете, о чем идет речь, вы навсегда запомните, что чувствовали Дикинсон и Уитмен, когда водили пером по бумаге…

Часто большую эстетическую силу, кроющуюся в одном способе выражения, удается соединить с другим способом выражения, что усиливает воздействие. Такой пример мы находим в описании рукописей Уильяма Блейка, освещенных светом свечи, которое дает Александр Гилкрист. Когда Гилкрист обнаружил эти рукописи, то они показались ему святынями (основные труды Блейка были опубликованы в 1863 году).

Вечно колеблющиеся цвета, разноцветные пятнышки, которые катаются, летают, прыгают среди букв; зрелый цвет потайных углов, живительный свет и вспышки пламени… все это заставляет страницу двигаться и дрожать в отведенных ей пределах.

Иногда описание демонстрирует неотразимую красоту даже тогда, когда (а это часто встречается в изобразительном искусстве) оно преувеличивает реальные свойства предмета. Таково, например, прекрасное завершение романа Френсиса Скотта Фицджеральда «Великий Гэтсби»:

И по мере того, как луна поднималась выше, стирая очертания ненужных построек, я прозревал древний остров, возникший некогда перед взором голландских моряков, – нетронутое зеленое лоно нового мира. Шелест его деревьев, тех, что потом исчезли, уступив место дому Гэтсби, был некогда музыкой последней и величайшей человеческой мечты; должно быть, на один короткий, очарованный миг человек затаил дыхание перед новым континентом, невольно поддавшись красоте зрелища, которого он не понимал и не искал, – ведь история в последний раз поставила его лицом к лицу с чем-то соизмеримым заложенной в нем способности к восхищению[7]7
  Фрэнсис Скотт Фицджеральд. Великий Гэтсби / пер. Е. Д. Калашникова. М.: Художественная литература, 1990.


[Закрыть].

Понимание произведения художественными критиками, как называются специалисты по этим вопросам, имеет тенденцию проходить через несколько этапов. Их обзоры конкретной работы и ее особенностей часто даются в сравнении с более ранними работами на фоне общей репутации художника. Это сохраняет интерес читателей до тех пор, пока (в развернутых обзорах) не пойдет речь о содержании работы. Далее могут следовать размышления критика о том, что же намеревался сказать художник, с учетом истории его жизни и обстоятельств, которые привели к этой конкретной работе. Наконец, в завершение приводится суждение критика, подводятся итоги и дается оценка по шкале, простирающейся от полного неприятия до чрезмерной похвалы. Критические обзоры и рецензии могут сами по себе стать произведениями искусства, хотя и несколько иного рода. Так, Вторая симфония Брамса – это великое произведение искусства, а его анализ, выполненный Райнхольдом Бринкманом, – это великолепный пример художественной критики.

Некоторые из характерных особенностей творчества вызывают не просто эстетическое удивление, а эстетический шок. Лучший способ вызвать такой эффект – это за каждым высказыванием сразу ставить полностью ему противоположное. И, наверное, никто и никогда не сделает это лучше, чем Чарльз Диккенс в начале «Повести о двух городах».

Это было лучшее из всех времен, это было худшее из всех времен; это был век мудрости, это был век глупости; это была эпоха веры, это была эпоха безверия; это были годы света, это были годы мрака; это была весна надежд, это была зима отчаяния; у нас было все впереди, у нас не было ничего впереди; все мы стремительно мчались в рай, все мы стремительно мчались в ад, – словом, то время было так похоже на наше, что наиболее крикливые его представители требовали, чтобы к нему применялась и в дурном и хорошем лишь превосходная степень сравнения[8]8
  Диккенс Чарльз. Повесть о двух городах. Перевод: Елизавета Бекетова.


[Закрыть].

В другом искусстве, в фотографии, таким примером может послужить коллекция Рейчел Сассман «Старейшие в мире» – это фотографии деревьев и других растений, проживших тысячи лет. Подобно редчайшим долгожителям в мире людей (110 лет и старше), они, как правило, имеют вид горизонтальных, растянутых, искривленных и асимметричных структур, что внушает нам страх и заставляет задуматься о реальности того исчезнувшего времени, в котором прошла их молодость. Рассматривание таких уникальных объектов вызывает у нас тревожные и вообще негативные ощущения; многие из видов, к которым относятся эти древние растения, сейчас являются очень редкими, а некоторые вообще близки к исчезновению. Чемпионом мира в обеих категориях является королевский остролист (Lomatia tasmanica), возрастом 43 000 лет, растущий в Австралии. При условии правильной датировки этот экземпляр является самым старым на Земле и, наверное, последним представителем своего рода.

Богатыми источниками для описания подобных экзистенциальных столкновений являются басни и сказки. Меня поразила удивительная гравюра Бена Карлсона, которая экспонируется в Национальном музее искусства дикой природы в Джексон-Холле, штат Вайоминг. На ней изображен лев-победитель, который собирается проглотить волка. Это иллюстрация к басне Эзопа о безрассудности гордыни:

 
Забрел однажды волк в пустынную местность,
Когда уже склонялось на закат солнце.
Измерив взглядом всю длину своей тени,
Воскликнул он: «Насколько же я льва больше!
Его бояться ли мне, ежели сам я
Теперь достоин над животными править!»
Вдруг из засады лев на хвастуна прыгнул,
И у него в когтях воскликнул волк горько:
«Увы мне! От гордыни от своей гибну!»[9]9
  Эзоп. Волк и Лев.


[Закрыть]
 

Связать посредством творчества гуманитарные науки с естественными – это трудная задача. Почему мы все же должны попытаться это сделать? Потому что творчество является одним из самых интеллектуально продвинутых и наиболее эфемерных человеческих начинаний. «Искусство несет правду о том, кто мы есть и кем мы были, – пишет Хелен Вендлер, сводя к минимуму перспективы синтеза, – о том, как мы живем и жили, – как отдельные люди, охваченные стремлениями и чувствами».

До этого места все хорошо, но затем Вендлер добавляет: «…но не как коллективные сущности или социологические парадигмы».

Здесь она говорит о магии непознаваемого, которую Ницше однажды назвал «радужными цветами на крайних пределах человеческого познавания и воображения»[10]10
  Фридрих Ницше. Человеческое, слишком человеческое. Перевод: C. Л. Франка.


[Закрыть]. Она цитирует Джозефа Конрада, который восхищался «той таинственной, почти чудесной способностью добиваться эффекта, пользуясь неуловимыми средствами, – способностью, которая является последним словом высокого искусства»[11]11
  Джозеф Конрад. Лорд Джим. Перевод: Александра Кривцова.


[Закрыть]. Она использует свой собственный источник убежденности в том, что мы воспринимаем поэзию напрямую, без интерпретаций, точно так же, как задумал ее поэт: «Все мои поздние работы, – заключает она, – выросли из необходимости объяснять прямое воздействие своеобразного стиля, передавать словами смысл поэзии».

Какое прекрасное путешествие предприняла Хелен Вендлер! Как хорошо она разметила дорогу, по которой за ней последуют другие. Тем не менее, мне представляется, что художественная критика должна идти гораздо глубже. Это означает, что она должна приобретать гораздо более глубокий смысл и определенно усиливаться благодаря знаниям, накопленным естественными науками. В противном случае искусство будет продолжать расти, как дерево, выросшее вне леса, вне части экосистемы живого мира.

Утешение известным, здесь – метафора недостатка, присущего как гуманитарным, так и естественным наукам. (Уильям Ф. Смит. Фонарный столб. 1938 год. Музей Метрополитен, Нью-Йорк.)