Текст книги "Аль Капоне. Порядок вне закона"
![](/books_files/covers/thumbs_240/al-kapone-poryadok-vne-zakona-249185.jpg)
Автор книги: Екатерина Глаголева
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Торрио сохранил костяк банды Колозимо. Например, силовыми операциями, связанными с бутлегерством, заведовал Джек Хейнан – профессиональный боксёр, выступавший на ринге до 1921 года и бывший даже спарринг-партнёром Джесса Уилларда, чемпиона мира в тяжёлом весе. Бухгалтерию поручили мягкому и добродушному еврею из Польши Джейку Гузику – человеку-арифмометру. В банде Торрио он заправлял легальным бизнесом, служившим ширмой, и при этом держал в своей незаурядной голове все хитросплетения бизнеса нелегального. Но банде требовались люди. «Папа Джонни» вызвал к себе Аля Капоне. Тот приехал с женой и сыном, поселившись в небольшой квартирке на Уобаш-авеню, близ клуба «Четыре двойки».
Капоне получил новое имя Аль Браун, под которым он занимался бутафорской законной деятельностью. На его визитной карточке было написано, что он – торговец подержанной мебелью; в доме по соседству действительно была лавка, куда свезли какую-то рухлядь. Когда 21 января 1921 года Аля арестовали как владельца публичного дома и притона с игровыми автоматами, он назвался Брауном и заявил, что он честный бизнесмен (этот случай попал в газеты; Капоне всё же оштрафовали на 150 долларов). Но, конечно же, главными его занятиями были, как и раньше, сбор денег с борделей Торрио и ведение их бухгалтерии. Кроме того, в 1921 году «Аль Браун» для перевозки пивных бочек купил два грузовика у «Уорлд мотор сервис компани», которую создал Ник Джуфра (за первые четыре года «сухого закона» он будет арестован за бутлегерство 24 раза, установив своеобразный рекорд). А ещё Капоне помогал Лису в кадровых вопросах. Так, в 1921 году именно он принял на работу Большого Боба Маккаллоу, уроженца Чикаго, дважды арестованного за кражу со взломом, чтобы охранять подпольную пивоварню. Аль также повстречал в Чикаго старого знакомого – Фрэнка Нитти (в бруклинском прошлом – Франческо Нитто, именно в его «армии» Аль был тазобарабанщиком), который теперь занимался оптовой бакалейной торговлей и через владельца салуна Алекса Луиса Гринберга приторговывал краденым и спиртным. Его навыки бизнесмена пришлись очень кстати: в скором времени Нитти стал казначеем банды Торрио.
Конечно, Аль мог бы заниматься тем же самым и в Бруклине: Фрэнки Йель очень быстро включился в бутлегерский бизнес. Местные власти хватали нарушителей за шкирку и тотчас отпускали: из первых четырёх тысяч арестованных по «закону Волстеда» виновными признали только шестерых, а в тюрьму не посадили никого. Но в Нью-Йорке было небезопасно. 6 февраля 1921 года Фрэнки угодил в ловушку, подстроенную конкурентами: когда он с двумя телохранителями выходил из машины, направляясь в ресторан, по ним открыли огонь. Один телохранитель был убит, другой ранен; самому Йелю пулей пробило лёгкое, но могучее здоровье помогло ему выкарабкаться. Покушение не отвадило его от прежних занятий. Поздно вечером 5 июня в «Гарвард Инн» наведался Эрнесто Мельхиоре, гангстер с Манхэттена, а ночью его убили. Его брат Сильвио был просто обязан отомстить. 15 июля Фрэнки с братом Анджело и ещё четырьмя своими людьми катил по Кропси-авеню, когда им наперерез выехала машина, полная вооружённых людей. В перестрелке пострадали Анджело и один из телохранителей. Через неделю люди Йеля пристрелили Сильвио Мельхиоре у входа в его кафе в «Маленькой Италии». Точка? Нет, многоточие…
Аль Капоне никогда не забывал о своей семье и беспокоился о её безопасности. Едва устроившись в Чикаго, он вызвал к себе Ральфа и Фрэнка; первый приехал в 1921 году и вскоре был арестован, второй подтянулся чуть позже. Какое-то время они жили в тесноте, но не в обиде, хотя Мэй и не нравились деверья, а потом Ральф нашёл себе отдельное жильё. Теперь Ральф собирал дань с борделей. Аля же повысили до управляющего клубом «Четыре двойки» (фактически он был зазывалой, вышибалой и сутенёром в одном лице). Там он уже действовал под собственным именем.
Тридцать первого августа 1922 года Аля снова замели в участок после небольшого дорожно-транспортного происшествия: он был явно пьян и размахивал пистолетом; в протоколе проставлено имя «Альфред Капони». В конце того же года нагрянувшая в «Четыре двойки» полиция застукала на втором этаже полтора десятка девушек от восемнадцати до двадцати одного года в прозрачных сорочках. Ничем серьёзным это не кончилось: из 6222 полицейских Чикаго борьбой с проституцией занимались только… пятеро! В городе было около пятисот борделей – по большей части дешёвых домов свиданий, где две с половиной тысячи женщин обслуживали клиентов, беря в среднем три доллара за визит; при этом ежегодная прибыль от них составляла 13,5 миллиона долларов. Немалая часть этой суммы оседала в карманах мэра Чикаго – Большого Билла Томпсона, заключившего договор с бордельным картелем, действовавшим в основном в Норд-Сайде и Вест-Сайде. Картель платил олдерменам и полиции за невмешательство, а за это владельцы публичных домов отдавали ему половину прибыли. За порядком следили «смотрящие» картеля; в Саут-Сайде ими были Дюк Куни (ему принадлежали отель «Рекс» и кафе «Фроликс») и Барнс. По традиции в борделях можно было разжиться и наркотиками – кокаином и героином, которые теперь вместе с виски поставляли из Канады.
Несмотря на эти обстоятельства, для Мэй наступил самый счастливый период её жизни: они были втроём – Аль, она и Сонни. Умная женщина, Мэй догадывалась, что семья живёт за счёт незаконных доходов, но в данный момент это отступало на второй план: к Сонни липла всякая хворь, а на врача требовались деньги. И потом, Аль никого не грабит и не убивает, а трудом праведным не наживёшь палат каменных. Он нежный муж и заботливый отец – чего ещё желать? Но счастье уединения продлилось недолго. Вслед за Фрэнком подъехали два из трёх кузенов Фискетти – Рокко и Чарли, ставшие телохранителями Капоне и киллерами в банде Торрио. Все они жили в одной квартире при борделе. Аль начал подыскивать большой дом для всей семьи: он решил перевезти к себе мать, сестру и младших братьев. А в Чикаго обнаружились ещё и дальние родственники – Рафаэле и Клотильда Капоне, проживавшие в собственном доме на Морган-стрит, 727.
Рафаэле Капоне, родом из посёлка Ачерра в Кампании, трудолюбивый и упорный сын батрака, влюбился в красавицу из обеспеченной семьи Аделину Клотильду Туфано, которая уже была сосватана за другого. Отец-юрист дал ей образование и оплатил уроки фортепиано и вокала. У Клотильды было красивое сопрано, с ней занимался учитель самого Энрико Карузо; и он, и его знаменитый ученик считали, что ей надо петь в опере. И эта недостижимая прекрасная девушка ответила на чувства бедняка Рафаэле! Как рассказывали потом их внуки, склонные к романтике, жених Клотильды вызвал соперника на дуэль, и Рафаэле не то избил его, не то вообще убил и был вынужден, скрываясь от полиции, бежать из страны. Но, скорее всего, на самом деле обошлось без кровопролития: Рафаэле прекрасно понимал, что должен обеспечить любимой достойную жизнь, а потому 8 мая 1905 года отплыл на заработки в Америку на пароходе «Италия». Клотильда обещала его дождаться.
Годом раньше, 4 марта 1904-го, старший брат Рафаэле, Дженнаро Капоне, прибыл в Нью-Йорк и сразу же уехал поездом в Чикаго – там жил их кузен Винченцо Пикколо, приехавший вместе с Винченцо Туфано – братом Клотильды. Земляки должны держаться вместе, так? Проходя контроль на острове Эллис, в графе «профессия» они указали «разнорабочий», а поручителем назвали кузена, живущего «в Чикаго на Тейлор-стрит». (У потомков эмигрантов будет в ходу шутка, что у каждого итальянца, приезжающего в Чикаго, один и тот же кузен на Тейлор-стрит.) Началась тяжёлая монотонная жизнь, состоящая из изнурительного труда и отупляющего «отдыха» в салунах.
А Клотильда заперлась в своей комнате – она даже видеть не хотела жениха, которого ей подыскали родители. Наконец она не выдержала – пробралась на пароход «Принц Оскар», на котором и прибыла в Нью-Йорк 18 апреля 1906 года. Восемь месяцев спустя она вышла замуж за Рафаэле Капоне в Чикаго.
После свадьбы прошло не так уж много времени, а они уже жили в собственном доме. Рафаэле считался «бакалейщиком». Его лавка представляла собой несколько полок в гостиной, на которых стояли запылившиеся банки с оливковым маслом. Иногда в «лавку» случайно заглядывали покупатели, но приобрести там было нечего. Тем не менее это был законный бизнес, на который Рафаэле Капоне получил лицензию и платил с него налоги, умудряясь при этом содержать стремительно растущую семью. Дейдре Бэр, лично общавшаяся с внуками Рафаэле, не уточняет, чем он по-настоящему зарабатывал на жизнь, но и так понятно, что без мафии тут не обошлось. После встречи с Алем у Рафаэле появилась целая «торговая сеть». В его лавки приходили мужчины с тяжёлыми чемоданами и оставляли их там; потом появлялись другие мужчины и забирали чемоданы. Покупательницами же были по большей части женщины-итальянки, приходившие якобы за импортными товарами – оливковым маслом и уксусом; на самом же деле в бутылках и свёртках были ингредиенты для изготовления самогона.
Капоне переехали в дом 1507 на Флорной-стрит. К 1920 году у них было пятеро сыновей и две дочери: Дженнаро, Энтони (Табби), Филумена, Джон, Аннунциата (Нэнси), Джозеф (Пип) и Джеймс. Кроме того, они взяли к себе ещё одну Филумену (Фанни) и ещё одного Джеймса – старших детей кузена Рафаэле, Винченцо Капоне. Тот колотил жену смертным боем, так что она схватила в охапку новорождённую дочь и сбежала к другому мужчине, который увёз её в Нью-Йорк. Детям тоже доставалось. Уходя на работу или в бар, где он напивался до беспамятства, Винченцо запирал их в погребе с крысами, и Рафаэле однажды услышал доносившийся оттуда плач. Когда отец явился забрать детей, ему было сказано, чтобы он не подходил к ним и на пушечный выстрел. А многодетная семья снова переехала – на Лафлин-стрит, дом 700.
Теперь Рафаэле Капоне был по документам коммерсантом-импортёром, уважаемым человеком, и получил довольно привлекательное деловое предложение. Фирма «Балабан и Кац» (Б&K) с 1916 года строила по всему Чикаго затейливо украшенные кинотеатры. Им требовался человек, владеющий итальянским, чтобы надзирать над стройками в южной части города, и эту должность они предложили Рафаэле. Посвящённым было прекрасно известно, что банда Торрио получает с каждого кинотеатра «Б&K» минимум тысячу долларов в неделю. Аль кивнул; Рафаэле был готов согласиться, но тут получил письмо от «Чёрной руки». Помимо обычного вымогательства денег за покровительство его торговле, в письме содержалось требование: он не должен работать на евреев и нанимать их на работу. Рафаэле ничего против евреев не имел, как и Аль, но… «нам не нужны неприятности». Пришлось отказаться. Аль быстро организовал ему другое предложение: стать президентом нового банка, созданного на деньги местного объединения процветающих италоамериканцев. Но Рафаэле его не принял, и всё закрутилось по-старому – к нарастающему неудовольствию Клотильды. Её тяготила такая жизнь, чуяло сердце, что добром всё это не кончится.
В конце августа 1922 года близ посёлка Элк-Гроув к северо-западу от Чикаго произошёл первый вооружённый «производственный» конфликт между бутлегерами со смертельным исходом: членов банды Шульца – Горана, возвращавшихся из Элджина с тремя грузовиками пива, подстерегли угонщики из банды Вэлли. По словам свидетелей, в перестрелке участвовали два десятка человек. Когда развеялся дым от выстрелов, Альберт Шульц был мёртв, Джон Горан и сержант полиции Эдвард Макивой, состоявший на жалованье у этой банды, ранены; потери с другой стороны – один убитый и один раненый. После этого грузы, предназначенные для банды Торрио, стала неизменно сопровождать вооружённая охрана; для этого Аль Капоне привлёк безбашенного Фрэнка Маритоте (он же Фрэнк Романо и Фрэнк Даймонд), который ранее арестовывался за укрывательство краденого, воровство, убийство, содержание игорного дома и кражу со взломом. Сам Аль тоже больше нигде не появлялся без охраны. Как ни крути, а ему был нужен большой отдельный дом.
Прери-авеню
Двухэтажный кирпичный дом 7244 на углу 72-й улицы и Южной Прери-авеню, неподалёку от озера Мичиган, обошёлся в солидную сумму – 5500 долларов (в пересчёте на сегодняшние цены – около 80 тысяч долларов). Документы оформили в августе 1923 года; подписали их Тереза и Мэй Капоне. Позже Аль Капоне будет рассказывать, что приехал в Чикаго с сорока долларами в кармане и сменой белья, чтобы «заработать там на жизнь». Что ж, ему это удалось. Прери-авеню – довольно престижный район в самом центре Саут-Сайда. Капоне оказались единственными итальянцами на всей улице: у их соседей, принадлежавших к среднему классу, в жилах текла ирландская или немецкая кровь; ещё был один шотландец – пресвитерианский священник и даже несколько полицейских. Аль оформил дом на себя, записав в совладельцы жену (в телефонном справочнике Чикаго за ноябрь 1923 года живущим по этому адресу указан «Капоне Аль», номер телефона – 6149), и исправно платил налог на недвижимость. (В округе Кук, где находится Чикаго, этот налог был достаточно высоким; собранные таким образом деньги шли на финансирование государственных школ.)
Дом был рассчитан на две семьи: на каждом этаже – три спальни, ванная, кухня, гостиная и столовая. Подвал тоже поделили на жилые помещения с кроватями – для родственников, гостей и охраны. Аль пристроил к дому гараж. Водопровод, камин на каждом этаже, задний двор, где росли яблоня и вишня – просто рай на земле! Американская мечта сбылась. Правда, пришлось принять кое-какие меры безопасности: на всех окнах установили решётки, в комнатах первого этажа шторы были постоянно задёрнуты и всегда царил полумрак, у входа стояла наготове чёрная машина – на случай внезапного бегства или вызова по делам.
Тереза приехала в Чикаго с младшими сыновьями и Мафальдой, но без Ральфи. Флоренс, ставшая актрисой на Бродвее, не хотела, чтобы её сын жил в другом городе, а главное – воспитывался в семье Капоне. Бабушка, прикипевшая душой к внуку, очень о нём сокрушалась и даже подбивала Ральфа, совсем недавно оформившего развод, поехать в Нью-Йорк и выкрасть сына, но грех на душу брать не пришлось: позвонил сосед, сказал, что Флоренс куда-то ушла два дня назад, бросив мальчишку одного, а он не нанимался смотреть за чужими детьми. Ральф помчался на вокзал, и на следующий день Тереза уже душила внука в объятиях. Но жить мальчик стал с Алем, Мэй и Сонни: дети – погодки, им интересно вместе играть. (Когда Ральфи вырастет и станет отцом, он будет учить свою дочь Дейдре, как должна вести себя «настоящая леди». Понятно, что сам он получил эти познания от тёти Мэй, а не от бабушки Терезы.)
Мать Аля, чтобы избавить себя от хождения по лестницам, заняла первый этаж. И Тереза, и Мафальда однозначно дали понять Мэй, что она, хотя и миссис Капоне, не главная в семье. (Мафальде тогда было всего одиннадцать, но она росла избалованной принцессой и считала, что ей всё дозволено.) Когда Ральф привёл в дом свою постоянную любовницу Велму Фезант, в скором времени ставшую его второй женой, а Альберт – свою жену, те оказались на таком же положении. Велма была родом из Айовы, ей ещё не исполнился 21 год, но она уже успела выйти замуж и развестись. Опять не итальянка! Зато восемнадцатилетний Альберт (у него было прозвище Байтс) женился на соотечественнице, но их брак долго не продержался – возможно, сыграло свою роль отношение к невестке со стороны свекрови и юной золовки. Только Тереза и Мафальда могли готовить традиционные воскресные обеды – обильные, разнообразные и состоящие исключительно из итальянских блюд. Разумеется, с вином.
Дейдре Мария Капоне, с детства запомнившая этот семейный ритуал, описывает его в своей книге «Дядя Аль Капоне». Обедали в час дня. Все одевались празднично; играло радио или граммофон – Аль любил итальянскую оперу, и в его доме, как и у большинства итальянцев, были пластинки с записями Карузо. Мужчины и женщины собирались отдельно, одни говорили о делах, другие обменивались сплетнями. Потом все, включая детей, рассаживались за большим столом; место во главе его занимал Аль, хотя и не был старшим сыном. Он поднимал бокал и произносил тост: «Salute per cento anni!» («Здоровья на сто лет!»), и все отвечали: «Salute!» В семье обычно говорили по-итальянски или на смеси двух языков. Подавали закуску – например ветчину. Первыми еду себе на тарелки накладывали мужчины. Ухаживать за дамами было не принято – не ресторан. Наступала очередь первого блюда, и по кругу пускали корзинку с бутылкой вина. (Дети пили шипучку.) Если в меню был суп с макаронами и бобами, на стол ставили отдельно миску с бульоном и отдельно заправку. Потом – спагетти с фирменным соусом Терезы, мясное блюдо с картофелем и овощами и лишь под конец салат: считалось, что он способствует пищеварению.
Обед продолжался часа три. За едой запрещалось ссориться, говорить друг другу неприятные вещи, обсуждать проблемы, иначе ниспосланный Господом хлеб насущный превратится в яд. Все улыбались, были дружелюбны и приветливы. После обеда мужчины, ослабив галстуки и закатав рукава рубашек, закуривали сигары и садились играть в карты – в покер или итальянскую разновидность «очка» – «семь с половиной», а женщины убирали со стола и уходили на кухню мыть посуду. Телохранители оставались в прихожей – к столу их не приглашали, но Тереза обязательно выносила им какую-нибудь еду.
Однажды, когда Аль пришёл домой на воскресный обед, его ждал сюрприз: Мэй перекрасилась в платиновую блондинку. До неё дошли слухи, что у Аля завелась фаворитка среди проституток, пятнадцатилетняя гречанка, которую он заставил осветлить волосы пергидролем, потому что предпочитал блондинок. Долг жены – угождать мужу, разве нет? Мэй дала ему понять, что всё знает; Аль намёк понял. Тогда, в присутствии родственников, он лишь сказал, что новый цвет волос ей очень идёт, а в дальнейшем старался вести себя осторожнее, хотя и не отказался от плотских утех с проститутками. Жена – это святое, унижать её публичной связью с другой женщиной недопустимо, но и никаких «особых услуг» от матери своего ребенка требовать немыслимо. Впрочем, он действительно её любил. Как и она его.
Жизнь Мэй ограничивалась семейным кругом. От язвительных замечаний свекрови она спасалась на втором этаже, окутывая своей любовью сына (вмешиваться в его воспитание она Терезе не позволяла), а от забот, связанных с его частыми болезнями, отвлекалась, читая романы. Из дома она почти не выходила – только в церковь по воскресеньям (Тереза посещала раннюю обедню, Мэй и Сонни – позднюю) и изредка в магазин. Ни с кем из соседей подружиться не получилось, поэтому единственной связью с внешним миром были дорогостоящие разговоры по телефону с сёстрами, оставшимися в Бруклине. Одевалась миссис Капоне в лучшем магазине города – «Маршал Филдс». Платья и костюмы, обычно сшитые в единственном экземпляре, ей присылали на дом, но иногда она сама приезжала в магазин посмотреть новую коллекцию. В этом случае она надевала шляпку с вуалью, скрывавшую лицо, а в холодную погоду – пальто с высоким меховым воротником. Всё, что она носила, было изысканно-элегантным, но при этом имело целью спрятать её от нескромных глаз, а не привлекать внимание. (Если вслед леди оборачиваются, значит, она одета не как леди.)
Её муж, напротив, одевался броско и ярко, заслужив себе новое прозвище – Снорки (Шикарный). Он мог заказать портному сразу дюжину костюмов, отдавая предпочтение светло-зелёному, ярко-жёлтому и лавандовому цветам (влияние Фрэнки Йеля). Пиджаки носил двубортные, полагая, что в них он выглядит стройнее. (Понятно, что при таком режиме питания тощих в семье Капоне не было.) Зато пальто обычно были из кашемира тёмных оттенков или из верблюжьей шерсти, а его любимые шляпы-федоры – жемчужно-серого цвета. Аль носил на мизинце перстень с бриллиантом размером не меньше четырёх с половиной карат и любил украшенные бриллиантами галстучные булавки, запонки и ременные пряжки, позаимствовав эту «фишку» у Джо Эспозито. Теперь он мог себе это позволить.
Однако Аль не хотел втягивать в свой бизнес всю семью. На него работали только Ральф и Фрэнк; лоботряс Джон изредка выполнял не слишком важные поручения, которые не привлекли бы к нему ненужного внимания. Упорный тугодум Альберт подыскивал себе работу на стороне, хотя и та была легальной лишь наполовину. Лишняя осторожность не помешает, мелкие сошки часто идут в расход. Так, враги Фрэнки Йеля, устроившие ему засаду возле дома, приняли шофёра за самого хозяина и продырявили его пулями на глазах у миссис Йель и двух её дочерей. В тот день, 9 июля 1923 года, вся семья ездила на крестины, а на обратном пути Фрэнки решил прогуляться пешком, отправив жену с детьми домой на машине…
Мэтью и Мафальду Аль определил в школу и наказал им вести себя хорошо. Девочке, понятное дело, образование нужно постольку-поскольку, всё равно её замуж выдавать, а вот Мэтти непременно должен стать первым Капоне, который поступит в колледж и получит диплом о высшем образовании.
Так что братья Капоне не были «бандообразующей» семьёй, в отличие от Дженна или О’Доннеллов, действовавших в Саут-Сайде. Во главе второй банды стоял Джеймс Эдвард О’Доннелл по прозвищу Спайк (чтобы представить себе его внешность, вспомните Коломбо Белые Гетры из фильма «В джазе только девушки»). Ему помогали братья Стив, Уолтер и Томми. (Пока Спайк полгода сидел в тюрьме за былые прегрешения, Стив привозил в Чикаго пиво.) Как писала газета «Чикаго дейли ньюс» от 12 сентября 1923 года, Спайк был «главой пивного синдиката», а его банда «получила негласную монополию на пивной бизнес в юго-восточной части города, пользуясь покровительством полиции». Пиво О’Доннеллы покупали на заводе «Молт мейд продактс» – совместной собственности Джона Торрио и Дина О’Бэниона.
В феврале 1923 года грузовик с пивом, принадлежащий О’Доннеллам, был перехвачен на пути из Джолиета в Чикаго; в перестрелке погиб один человек. Газета «Чикаго экзаминер» написала, что это дело рук банды Солтиса.
Джо Солтис родился в Будапеште, хотя его часто по ошибке называли Джо-поляк. Отец, служивший офицером в австро-венгерской армии, привёз его в США двенадцатилетним, в 1906 году; пять лет спустя Джо арестовали за кражу со взломом. Он работал на скотобойне, потом механиком в железоделательной компании, одно время занимался боксом. Компания «Винчестер» платила ему, меткому стрелку, за испытание винтовок и участие в соревнованиях. Солтис подыскал себе дружка – Фрэнка Макэрлейна, сына владельца салуна из Саут-Сайда, с довольно длинным криминальным «послужным списком» (кражи, разбои, похищение, убийство); Фрэнк убивал ради удовольствия. Третьим в их банде стал Пит Кузанский по прозвищу Трёхпалый Пит: два пальца на руке он потерял во время перестрелки с полицией в 1920 году. Его ближайшим помощником был поляк Джон Обырташ, взявший себе в Америке фамилию О’Берта, а телохранителем Солтиса – бывший офицер чикагской полиции Пэдди Салливан. Братья Солтиса Стив и Джон, а также брат Макэрлейна Винсент тоже состояли в банде, но на низших позициях. Банда правила бал в районе Нью-Сити (между 39-й и 55-й улицами), где находились три сотни салунов. Её партнёром был Джо Поллак, поставлявший в город спиртное ещё до «сухого закона».
Банда Солтиса всё нахальнее вторгалась во владения О’Доннеллов, продавая пиво по менее высокой цене. Тогда капитан полиции Томас Вульф из округа Нью-Сити лично обошёл в июне 1923 года все салуны на подведомственной ему территории и приказал покупать пиво у О’Доннеллов. Это убедило не всех, и в сентябре банда О’Доннеллов разгромила салуны, владельцы которых всё ещё артачились, включая бар Джейкоба Гейса на 55-й улице, а ведь это заведение, впоследствии получившее красноречивое название «Дом смерти», было штаб-квартирой Солтиса. Но не на тех нарвались: 7 сентября, когда шли эти погромы, ребята Солтиса убили Джерри О’Коннора и ранили Уолтера О’Доннелла, а десять дней спустя пристрелили ещё двух членов их банды в Саут-Сайде. Случайно встретившись после этого в баре, Спайк и Уолтер Стивенс, ещё один человек Солтиса, тотчас выстрелили друг в друга, но не попали. В декабре был перехвачен ещё один груз пива из Джолиета, погибли ещё два человека О’Доннеллов. После этого между двумя бандами наступило вынужденное перемирие из-за нехватки бойцов, а Лис воспользовался ситуацией, прибрав к рукам округ Брайтон-Парк, который держали О’Доннеллы, к северу от Нью-Сити. Используя свои связи в полиции, Торрио устроил так, что полицейских, благоволивших О’Доннеллам, перевели в другой район, заменив теми, кому платил он сам.
На юге тоже становилось неспокойно. Промышленный пригород Чикаго-Хайтс (в 48 километрах к югу от Луп), где жило множество итальянских иммигрантов, превратился в криминальный район. Банда Энтони Санфилиппо, занимавшая там главенствующее положение, входила в Сицилийский союз и поддерживала связи с бандой Торрио. Санфилиппо держал аптеку и несколько лет служил местным олдерменом; его главный помощник Джим Ламберта был владельцем ночного клуба; у Джо Мартино, также входившего в руководство бандой, была бильярдная.
Ещё одна сицилийская банда, действовавшая в том же районе, состояла из братьев Костелло – Чарлза, Джо, Ника, Сэма и Тони; у них было семейное предприятие по оптовой торговле конфетами, а с объявлением «сухого закона» они обзавелись сетью самогонных заводиков. С ними соперничали братья Церанти – Кёрли, Джордж и Пит, тоже сицилийцы. Единственными бутлегерами-несицилийцами были ребята Доменико (Доминик) Роберто и Джимми Эмери (Винченцо Аммирати), уроженцы Калабрии; официально они считались малярами, но главный доход получали от рэкета и ночного клуба, а чтобы власти их не трогали, платили Санфилиппо. Но 19 апреля 1924 года Санфилиппо, ехавший в автомобиле, неожиданно получил четыре пули в затылок. Его смерть расчистила дорогу для Фила Пьяццы, ставшего боссом Чикаго-Хайтс. Пьяцца сохранил тесные связи с Сицилийским союзом, но отдалился от Торрио. К тому времени осторожный Лис, чтобы не попасть под перекрёстный огонь бандитских разборок, уже полгода как перенёс свой штаб в Сисеро, в отель «Хоторн» на 22-й улице, купленный им незадолго до переезда Капоне в Чикаго. Впрочем, главная причина для переезда была политическая.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?