Текст книги "Мир меняющие. Один лишь миг. Книга 2"

И мрак отступил. Бар Катарина снова стала такой, как была: усталой, пожилой женщиной, несущей на своих слегка согбенных плечах груз ответственности за всех своих сестер и за ту часть Зории, которой они могли помочь. И словно не было этого огня в глазах. Вальду захотелось ласково коснуться слегка сморщенной щеки бабули, но он не посмел – родной бабки он не знал. Поэтому, как следует вести себя в подобной ситуации – не имел ни малейшего понятия. Старая ведьма усмехнулась устало:

– То, что я тебе предложу гораздо лучше всех твоих задумок. Первое мое решение было слишком спонтанным и необдуманным. Бар Хельга переполнена ненавистью и яростью, ради которых живет. Когда она встретится с прошлым, оно попросту убьет ее. Или она убьет хирдманна. Бар Хельга может не совладать с чувствами, и мы запятнаем себя тем, что не сдержали слово. Тот хирдманн – она была его наложницей. Она не пойдет с тобой.

Вальд подумал: «Что? „Спонтанным“…Откуда ведьма такие слова-то знает? И раньше, что она сказала тогда… А! „Парадокс“. Непроста бабка, ох и непроста». Подошла одна из молодых ведьм, что сновали неподалеку по своим делам.

– Посмотри на него, ясноглазая. Стоит ли он того, чтобы ему помочь?

Вальд всмотрелся в подошедшую – все ведьмы, что были неподалеку, не привлекали особого внимания, ходят себе да ходят, чем-то постоянно заняты, словно на летнем лугу снуют туда-сюда деловитые пчелы. Он и не обращал внимания на то, какие они там, сколько их. Ведьма протянула узкую загорелую ладошку:

– Меня зовут Янина.

Вальд коснулся потянутой руки, а юная ведьма – как же она была юна! – подняла глаза, и покачнулась Зория, и остановилось время. Ведьма – его кровница? Откуда? Вальд во все глаза разглядывал незнакомку. Ее глаза сияли тем же огнем, что у всех детей Аастра, темные короткие волосы лежали густой шапкой, длинная стройная шея, изящная фигура, слегка худощавая, красивые руки – все это было укутано в серовато-белый балахон с капюшоном, и, пока бабуля не подозвала ее, юная ведьма оставалась незаметной, как и другие ее сестры. Янина. Имечко не очень благозвучное для слуха астрономов, но девочка родилась от женщины, проданной в рабство так далеко, что привычные имена были другими.

Мать Янины была из похищенных и немногих выживших. Прожила она всего ничего – чтобы успеть выносить девочку, родить и распрощаться с этой не слишком доброй для нее судьбиной. Она ушла к Семерке сразу после родов. И Янине пришлось с лишком хлебнуть того, что достается сиротам в чужой стране. Но ее детство и отрочество со всеми бедами и лишениями оказались меньшим злом из доставшегося. Оказались такими по сравнению с тем, что пришлось пережить ей в Крамбаре. Прибрежный небольшой городишко, что приютил малышку-сироту, был разграблен Лундами, всех девочек моложе семнадцати новолетий угнали в рабство, где они были проданы в разные дома на невольничьем рынке. Янина попала в Красные башни. Купили хирдманны. Хирдманн, которому она была предназначена, даже не присутствовал при покупке. Он был изранен и покрыт шрамами так, что кожа его казалась рубчатой. Его близкая смерть выглядывала из-под опущенных век, стояла за спиной, управляла им словно марионеткой. Свои слабеющие силы хирдманн направил на то, чтобы зачать наследника, потому что свято верил, что пес императора бессмертен только в том случае, если он родит сына или погибнет в бою за Всемогущего. И каждую ночь Янине пришлось терпеть саму процедуру зачатия. Хирдманн приходил, входил в юное девичье тело, оставлял в ней часть себя и уходил, не говоря ни слова. Так длилось до той поры, пока не выяснилось, что Янина забеременела. После этого хирдманн оставил девушку в покое, окружив ее необходимой для вынашивания ребенка заботой. Ей приходилось есть только то, что считалось полезным для ребенка, даже если мать не могла на это смотреть: ее пичкали сырой печенью, только что выловленной рыбой. Заставляли пить птичьи яйца, есть фрукты и овощи в таких количествах, что ее начинало распирать, подолгу стоять на локтях и коленях – якобы ребенок таким образом получает больше питания от матери и ему достается больше места в животе. Но все когда-нибудь заканчивается – закончилась и беременность. Ребенок родился в срок, это был крепенький мальчик. Янина успела рассмотреть его и запомнить каждую складочку на маленьком тельце. Запомнила три родинки у мальчика на плече. Успела прошептать ему, что любит его, и назвать мальчика Аастром. А потом ее отправили, как и всех матерей ранее, за городскую стену, где вскоре она присоединилась к песчаным ведьмам. Но все злоключения почему-то не озлобили её так, как бар Хельгу.

Это пронеслось в мыслях астронома. Бар Катарина не сводила с него глаз:

Что ты видел? Почему ты так побледнел?

Вальд замешкался, подбирая выражения.

– Бабуля, он видел меня. Он видел, откуда я, и как пришла к сестрам. И он достоин нашей помощи.

Это так? Ты видел?

Астроном кивнул, все еще под впечатлением от увиденного. Бар Катарина покачала головой:

– Ох не знаю, благодарить ли тебе судьбу за такой дар или проклинать. Кому позволено узнавать многое, будет многим и опечален. Помни это. Кровь твоей матери была очень сильна, и, если бы она попала к нам, ей уготована была бы великая судьба.

– Да уж. Вы знаете, где она. Я могу ей помочь?

– Видишь ли, я не всемогуща. Могу помочь тебе только тем, что я предлагаю. Против чернобородого весь наш клан бессилен, он сотрет нас, не задумываясь, даже не вглядываясь в наши лица. Уши только срежет. Пустынные ведьмы ему не нужны. Лишь ведьмы третьего круга покорны ему, и он бережет их, потом ты поймешь это. Если придется встретиться с этими отродьями, будьте осторожны. А теперь довольно разговоров. Светила склоняются к закату, и падальщики спускаются все ниже над твоим другом-воином. Вам нужно спешить. Собирайтесь и ступайте.

– А как же Стела и Бардем? Уговорить их вернуться в Мир – тот еще труд. Уж я их обоих знаю достаточно. Оба упрямы, и если они вобьют себе в голову что-то, то убедить их – довольно-таки тяжело.

Бар Катарина усмехнулась:

– Уж предоставь это мне. Они не посмеют перечить пожилой даме. Ступайте, ступайте. Янина, помни о втором и третьем круге. Идите и пусть будут для вас только счастливые Новолетья!

Янина оказалась бывалой путешественницей и собрала все необходимое так быстро, что Вальд, ходивший следом за ней, не успел и устать. Астроном не сводил с попутчицы восхищенных глаз, вспоминая, как завидовал счастью влюбленных Кира и Стелы. Ему пришло в голову, что с кровником он сквитался, и теперь, отправляя Стелу в Мир, позаботится о процветании клана астрономов. Ну, или хотя бы возрождении. Вскоре Вальд и Янина подошли к бар Катарине задремавшей на своем стуле. Бабуля открыла ясные глаза, когда они подошли. Янина прикоснулась к морщинистой щеке старой ведьмы ласковым жестом, повторив то действо, на которое не осмелился Вальд, прошептала ей что-то. А потом ведьмы просто смотрели друг другу в глаза, достаточно долго. Словно договариваясь о чем-то. Потом бар Катарина подозвала Вальда поближе:

– Помни, таких, как она – очень мало. Сбереги ее. Не дай случится с ней ничему плохому. Она уже и так много повидала – из того, что никому бы не надо.

– Да, я буду. Прощайте, – Вальд опустился на колено, кланяясь пустынной ведьме так, как он когда-то давным-давно, словно в прошлой жизни кланялся Примам в их Пресветлом дворце.

– Не прощайте, а до свидания! – услышанное резануло Вальду слух, напоминая о давнем прошлом.

Стелу Вальд увидел спустя лишь много Новолетий, а с Бардемом не встречался более никогда.

Глава 16. Противостояние

Хирдманн чувствовал, как утекает его жизнь, и молил Олафа лишь о том, чтобы умереть с оружием в руках, с именем Всемогущего на устах, с кличем, который подарит надежду на возрождение. Прошло уже почти четыре дня с тех пор, как они пытались пройти через городские ворота… Сына он родил и давно, поэтому чтобы остаться в вечности, ему осталось лишь умереть, как истинный хирдманн. Обшарив все вокруг, опечалился, понял, что оружия нет. Никакого. Придется умертвить себя каким-нибудь особым способом. Можно перекусить вены на руке. Можно остановить сердце. Да мало ли способов распрощаться с жизнью. Хирдманны в совершенстве владели искусством убивать. Умение это могли применить и к себе, если не оставалось другого пути. Тем более, что особых усилий самоубийство и не потребовало бы. Ослабев, раненый бездумно следил за парящими над его укрытием падальщиками. Надо будет не затягивать и свести счеты с жизнью до того как совсем ослабеет… С этой мыслью хирдманн потерял сознание, которое вернулось лишь на закате. Очнулся от боли. Один из осмелевших падальщиков клевал высунувшуюся за время беспамятства из-под веток и тряпок ногу. Дернулся, стараясь согнать назойливую птицу. Падальщик раскинул крылья, пытаясь удержаться на лакомом куске и урвать как можно больше до того момента, когда остальные птицы слетятся на пиршество. Хирдманн постарался подтянуть ногу под ветки, но ослабевшие конечности переставали слушаться. Губы пересохли и едва шевелились. Воин Олафа понял, что его время пришло. Решил вознести молитву и покончить со всем этим…

Вальд и Янина спешили из всех сил. Ведьма чутьем находила более короткие дорожки, Вальд следил за направлением, чтобы не очень отклоняться от цели. Астроном подсчитал, что минуло четыре заката с тех пор, как они втроем решили пройти через крамбарские ворота. Пятая ночь принесет смерть хирдманну, если он еще жив. А закат уже близился, порывы ветра становились холодными, Прим-светило склонился над горизонтом. Добрались до окраины Крамбара довольно быстро, останавливаясь лишь для того чтобы отдышаться и хлебнуть водички. Янина умела ходить особым шагом – быстрым, легким. Едва тревожа пески, не сбиваясь с дыхания, она шла впереди, и Вальду приходилось прилагать все усилия, чтобы не отставать. И когда городская стена стала отчетливо видна, марево пустыни отступило, астроном почувствовал, что он донельзя вымотался и готов оставить все, к чему он так стремился, желая лишь упасть лицом в еще теплый песок, лежать так долго-долго, пока усталость не выпустит из своих крепких объятий. Янина, словно почувствовав, оглянулась с вершины бархана, помахав рукой и исчезла из виду. Словно провалилась в песок. И непонятно откуда силы взялись, Вальд чувствовал, что ему просто жизненно необходимо видеть ее, идти рядом, знать, что она – жива. Задыхаясь от порывов усиливающегося холодного ветра, несущего запах песчаной соли, астроном взобрался на бархан и замер. Янина яростно отбивалась от двоих типов явно разбойничьего вида, молча, с остервенением пытаясь освободить руки, которые ей заламывали за спину. Неподалеку кружили те самые падальщики, о которых говорила бар Катарина – значит хирдманн до сих пор там, но жив ли? Вальд ринулся вниз по осыпающемуся песку на помощь попутчице и уже спустился, когда произошло нечто, выдавшее их с головой. Если стража на городской стене до этого момента не обращала внимания на потасовку на дороге, то теперь-то уж точно поспешит сюда. Случилось все так быстро, что Вальд растерянно крутил головой, пытаясь разобраться. Янине удалось освободить руки и эта ошибка стала для нападающих роковой. Она взмахнула обеими руками, словно пытаясь обнять угасающие светила, что-то прошептала незнакомым низким голосом, растягивая гласные и резко хлопнула в ладоши. И наступила тьма. Уже обычным голосом, только слегка прерывающимся, ведьма велела юноше найти хирдманна и тащить сюда, пока она будет удерживать темноту вокруг них. Вальд посмотрел вперед – и верно, типы, что напали на девушку растерянно вертели головами в разные стороны, пытаясь найти ее, городские ворота медленно и скрипуче начали отворяться. Надо же, крамсоны все-таки начали закрывать свои ворота. А кто, Пергани? – говорил, что в Крамбаре никого не боятся, поэтому вход всегда открыт… Астроном что было сил рванулся к кустам, за которыми он укрыл воина, нашел кучу тряпья и веток, проверять жив ли хирдманн, времени не осталось. С трудом взгромоздил неподвижное тело на спину и рванулся к ведьме. Тьма окутывала Вальда, скрывая его от посторонних глаз. Через несколько мгновений – таких тяжких и тяжелых для астронома – он оказался возле Янины. Еще тягучий возглас, снова эхом в ушах прозвучал хлопок в ладони и все пропало. В подступившей мгле скрылась из виду городская стена, исчезли открывающиеся ворота, нападавшие остались посреди дороги с открытыми от удивления ртами.

Вальд приподнял голову, сел. Оазис. Еще один. Взявшийся неведомо откуда. Астроном отряхнулся от песка и пошел на звук журчащей воды. После недавней беготни ноги все еще гудели, моля об отдыхе. Наполнил оба бутыля, до сих пор болтавшиеся на поясе – каким чудом не потерялись. Неподалеку обнаружились его спутники, которые до сих пор лежали неподвижно, не осознавая происходящее. Эх, придется самому позаботиться об укрытии на ночь, иначе утром будет в этом неведомом оазисе три трупа, которые уже никому и никогда не помогут. Позволив себе отдохнуть еще немного, Вальд вдоволь напился воды. Обтер лицо хирдманна, губы которого слабо шевельнулись, пытаясь что-то то ли сказать, то и спросить, но не получилось, и он вновь провалился в беспамятство. Ведьма уже очнулась, но была так слаба, что ее сил едва хватил на то, чтобы прошептать невнятно слова благодарности и выпить несколько глотков воды, после она мгновенно заснула, свернувшись на чахлой травке. Вальд теперь понимал, почему ведьмы не используют свои колдовские силы в обыденной жизни – слишком тяжело это. Янина выглядела очень плохо и астроном предполагал, что пройдет немало времени, прежде чем ее силы вернутся, и она снова станет такой, как прежде: юной ведьмой с ясными глазами.

…Они все пережили эту ночь – Вальд смог собрать достаточно дров, чтобы костер горел до рассвета, согревая и защищая от пустынного зверья. Опасаться зверей двуногих здесь и сейчас было глупо. Где находился этот оазис, куда их забросила колдовская сила Янины – путники и сами не имели ни малейшего понятия. Олафу Всемогущему, как истинному божеству, было все равно, сколько в его повиновении имперских псов, исчезновения одного из хирдманнов он и не заметил. Фрекен Гудрун и ее сообщникам, вольным или невольным, пришлось довольствоваться тем, что их недруги просто исчезли.

Вальд караулил беспокойный сон ведьмы и ослабевшего хирдманна до рассвета, потом усталость сморила и его. И астроном уснул. В этот же миг, когда закрылись его глаза, ведьма открыла свои. Только странен был ее взгляд, словно и не она это. Да и не только взгляд, вся ее внешность претерпела изменения – волосы взметнулись нечесаной грязной копной; кожа на лице потемнела и сморщилась, словно навеки сожженная светилами, много горячее, чем дневная зорийская семерка; на спине появился безобразный горб, глаза, обычно такие ясные, стали тусклыми, зрачки подернулись пленкой безумия, и цвет их изменился на багрово-черный. Ведьма беспрестанно что-то шептала себе под непомерно удлинившийся нос и мерзко хихикала. Она внимательно оглядела своих спутников, удостоверилась, что они действительно спят, и все так же хихикая, понеслась по оазису. Мало осталось общего между этим злобным существом и юной пустынной ведьмой Яниной, дочерью клана астрономов. Ведьма пробежалась по небольшому оазису – раскидала угли в костре, что-то пошептала над родником, приблизившись к спящему астроному, проткнула бутыли, что были на поясе. Боком, широко расставляя скрюченные ноги, двигаясь, как недобитый паук, подкралась к неподвижному воину, подняла какую-то колючку с песка и вознамерилась уже было воткнуть ее в могучую, несмотря на перенесенные лишения, шею, но взметнулась мускулистая руки, и колючка выпала из слабеющих от захвата пальцев. Уронив колючку, ведьма показала себя в истинном свете – не такая слабая и не очень женщина – она бешено сопротивлялась усилиям хирдманна и, пытаясь попасть острыми грязными когтями в глаза, изрядно поцарапала ему лицо.

Вальд выплыл из недолгого сна от непонятной возни и сдавленного шепота хирдманна:

– Грязная сука, убью, убью… Тварь, ведьма, ведьма….

– Помни бар Хельгу, убийца, помни бар Хельгу…

Астроном перевернулся на другой бок, трава, на которой он лежал, казалась такой мягкой и манящей, буркнул, не в силах разорвать сна:

– Ну, что вы как дети, дайте поспать человеку.

И окончательно проснулся от вопля хирдманна. Астроном вспомнил, что слышал подобный воинственный клич во время злоключений в Крамбаре – хирдманны издавали его, собираясь лишить противника жизни во славу Олафа Синксита Всевышнего, Всемогущего и Благословенного. Вальд вскочил, еще не очень хорошо соображая после столь короткого сна. Картина, представшая перед его глазами была и прекрасна и ужасна. Сюжетец – хоть картину пиши, прямо классика эпоса хирдманнов: «Могучий воин убивает злобную ведьму». Хирдманн, почти полностью обнаженный, если не считать обрывков тряпок, в которые астроном его заматывал, склонился с невесть откуда появившимся ножом над бессильно поникшей в его руках ведьмой, и готов уже нанести решающий удар. Трансформация ведьмы произошла неуловимо и Вальд видит уже Янину, а хирдманн затуманенным яростью взором видит лишь ненавистную всему его племени ведьму. Вальд едва успевает перехватить нож. Острое лезвие, так неудачно схваченное, разрезает ладонь, горячая кровь течет по сжатому кулаку, попадает на обоих: и на ведьму, и на хирдманна. Хирдманн, лишившись оружия, сам становится оружием. Вены на могучих руках поползли от напряжения змеями, тонкая ведьмина шея кажется отлитой из металла или выточена из гикори – никак не удается сломать. Ведьма слабеющими руками старается оторвать пальцы от горла, хрипит уже, лицо багровое… И Вальд кричит, вопит так, как никогда до этого не вопил, пронзительным голосом, от которого свербит в ушах:

– Стой! Стой! Не смей! Отпусти ее!

И случается чудо. Хирдманн отпускает ведьму и падает навзничь. Потом подползает к воткнувшемуся в песок обагренному кровью астронома ножу, вытирает его о песок, прячет среди тряпок и валится набок, израсходовав тот запас сил, который у него еще оставался. Ведьма, взрывая песок босыми израненными пятками, оставляя кровавые пятна, которые мгновенно впитывает песок, отползает от воина, судорожно пытаясь вздохнуть, и снова теряет сознание. Вальд зажимает порез на ладони – а он довольно глубок, садится, подняв колени. Находит какой-то обрывок тряпки, заматывает руку и тоже валится на песок. Нет сил, не осталось больше ни капли, и он засыпает. Над неподвижной троицей всходит Прим, а скоро и остальные светила поднимутся над Крогли. Слабеющие порывы ветра становятся все теплее. Над оазисом застыло безмолвие. Возле едва тлеющего костра, остывающие угли которого уже подернулись серым пеплом, лежат трое. И непонятно, живы ли они, или пустынных падальщиков ждет скорый пир…

Глава 17. Буря

Ближе к полудню в пустыне установилась странная, звенящая тишина. Стихли даже порывы теплого ветра, приносящие хоть какое-то облегчение, смолкли насекомые, и наступила тишь – практически абсолютная. Светила продолжали заливать пески безжалостным светом, но и он стал другим – слишком желтым, слишком назойливым. На горизонте появилось небольшое темное облако, которое быстро приближалось, меняя цвет и становясь багрово-черным. В полной тишине раздался едва слышный неясный звон. Вальд застонал и открыл глаза, выплывая из глубокого сна, больше похожего на обморок. Затихшие пески, представшие перед его замутненным взглядом, выглядели более чем странно. Огляделся, вспоминая прошлый день. Хрустнул шейными позвонками, поворочал голову из стороны в сторону – нет, вроде не болит. Лишь противно саднила разрезанная ладонь, тряпка, что прикрывала рану, вся пропиталась кровью и задубела. Горело пересохшее горло, вынул один из бутылей, что висели на поясном ремне – проколот, как и второй. А вот это грозило неминуемой смертью. Насколько астроном знал, у его спутников с собой не было ни одной емкости, в которую можно набрать воды. Оставаться в оазисе возле родника – стоило ли вообще тогда затевать этот поход, чтобы попытаться выжить среди песков. С едой тут негусто. Порыв ветра швырнул в лицо добрую пригоршню горячего песка. Вальд поднял глаза к пока еще чистому небу. Но вдалеке виднелась багровевшая туча, которая приближалась с немыслимой скоростью, в ее недрах грозно вспыхивали зарницы. Неясный звон стал более отчетливым, пустыня словно запела. Вальд вспомнил то давнее путешествие, когда он и его мать, Селена, покидая племя Диких, попали в пыльную бурю. Признаки бури крепко засели в памяти юноши, и все совпадало с нынешними – и пение песков, и странный свет, и самое главное – быстро приближающаяся туча, которая несла им неминуемую смерть, если он не поторопится и не придумает что-нибудь. Его спутники все еще лежали неподвижно, то ли во сне, то ли в забытьи, так что действовать придется снова в одиночку.

Итак, воду налить не во что. Помощи ждать неоткуда. Вальд собрался с силами и попытался встать. Затекшие от неудобного ложа ноги поначалу отказались слушаться, астроном лихорадочно растирал их, пока не забегали щекотные мурашки. Придумал! Если воду набрать некуда, значит, нужно быть возле нее, пока буря, а он не сомневался, что она вскоре грянет, не закончится. Сгреб под мышки тяжеленное тело неподвижного хирдманна, который даже не пошевелился, когда его так бесцеремонно поволокли по песку. И благо еще, что по песку, если бы пустыня была каменистой, было бы гораздо хуже – и Вальду, и воину. Донес раненого до родничка, положил рядом. Потом настала очередь ведьмы. Хрупкое тело казалось почти невесомым, со всей бережностью астроном поднял ее. Принес к воде, положил неподалеку от хирдманна, но, памятуя об их недавней стычке, решил поглядывать за обоими, а когда очнутся – если очнутся, если они все смогут пережить бурю – вызнать, что же случилось. Теперь пора было подумать об укрытии. Обдирая руки, Вальд таскал камни и укладывал их стеной вокруг спутников, включив в круг родник. Когда камни поблизости закончились, пришла очередь сушняка, что в изобилии валялся вокруг. До астронома дошло, что оазис находится далеко в стороне от любых дорог – слишком заброшено местечко. Родник мал, почти засыпан песком. Нигде не было ни следа посещения этого места кем бы то ни было и когда бы то ни было – по крайней мере, со времен последней пыльной бури или сезона ветров. Когда закончились и ветки, Вальд решил, что теперь он сделал все, что мог. Осталось лишь обезопасить себя и спутников от песка, чтобы дать им возможность дышать, когда в воздухе будет столько песка и пыли, что он станет практически непригоден для дыхания. Покопался в сумках Янины, нашел там полосы какой-то плотной ткани – то, что надо! Обильно намочил их, закутал сначала ведьму, а потом и хирдманна. Распустил последнюю полосу ткани на длинные подобия веревок, связал себя и спутников друг с другом. Очнутся, не разберут ничего, так он хоть знать будет, что они в себя пришли. Перед тем, как замотать голову себе, взглянул на небо, затянутое багрово-серыми тучами.

Снова воцарилась тишина, словно все в округе пыталось набрать как можно больше воздуха и затаить дыхание. А потом началось. Обрушившиеся тучи песка и пыли, поднятые порывами ветра, дувшего, казалось, сразу со всех сторон, закрыли обзор, и астроном поспешил укрыться под тряпками. Оказавшись в узком тряпичном коконе, астроном почувствовал, как подступившая клаустрофобия мягкими потными пальцами гладит его по лицу. Вальд задышал глубоко и часто, стараясь справиться с приступом. Когда ему это удалось, случилась новая напасть – веревки, которыми он соединил себя и попутчиков, дернулись и натянулись, уведомляя его, что ведьма очнулась. Астроном постарался подвинуться к Янине и, перекрикивая шум бури, успокоить девушку. Поначалу это не очень-то помогло, Вальда попросту не было слышно. Тогда пришлось принимать экстренные меры – он подвинул сопротивляющуюся ведьму к себе насколько смог и попытался обнять. И, о, чудо, когда ее руки оказались прижатыми, она и впрямь затихла. Вальд не стал больше перекрикивать внешние шумы. Янина успокоилась. Вальд отпустил девушку и вернулся на свое место. Происшествие немного отвлекло. Теперь же отвлекаться больше было не на что, по крайней мере, пока. Астроном поправил немного сбившуюся на сторону повязку и привалился спиной к хирдманну. Как ни странно, нахождение внутри тряпичного кокона, перестали напрягать. Захотелось закрыть глаза и вздремнуть, пока не утихнет эта песчаная свистопляска. И пока ярилась буря, заснули все трое в песках затерянного оазиса. И время вновь остановилось для ведьмы, хирдманна и астронома. Как прежде, когда оно было нестабильным. Путники спали и видели сны.

Сон ведьмы был тих и приятен. Ни один из призраков прошлого не пытался омрачить ее отдых. Она спала, заставив себя уснуть. Спать так, как ее учили. Спать для восстановления сил и отдыха. Не для видений или предвидения, нет. Сны ведьм недоступны Хрону, который властен запустить свою когтистую лапу в видения практически любого зорянина. Но к ведьмам он и не пытался сунуться. И кто знает, почему… Янина спала, восстанавливая силы после тяжких трудов – перенесения их физических оболочек в эту глушь, да так, чтобы даже следов не осталось, после исчезающей из памяти потасовки с хирдманном, пусть и раненым, но все равно – смертельно опасным убийцей, после пробуждения с замотанной тряпками головой и нахлынувшего страха, после объятий астронома, таких нежных, таких сладких. Она слаба, и так беспомощна. Янина вновь чувствовала себя ребенком, девочкой, которая ждет свою маму. А мамы нет и нет, она занята чем-то важным, таким важным, что на маленькую девочку не остается ни времени, ни сил. И девочка, устав от бесплодного ожидания ложится спать, мгновенно проваливаясь в сон…

Вальд проснулся резко, словно от толчка. Едва смог открыть глаза, тряпка, что была влажной и спасала его во время бури, высохла и прилипла к коже. Выдрав пару ресниц, глаза открыть все-таки удалось. Попытался поднять руки, да где там! Песок сковывал движения получше всяких веревок, удалось лишь пошевелить пальцами. Вальд начал раскачиваться из стороны в сторону, стараясь освободить хоть небольшое пространство для маневров. Но песок мгновенно заполнял любую пустоту, что удавалось создать. Вскоре, совершенно обессилевший астроном поник, на грани потери сознания – снова вернулась боязнь тесных пространств, забирая остатки мужества и желания жить. Закрыл глаза, перед внутренним оком поплыла багровая муть, заставляя смириться и отступить. Послышался невнятный голос, укоряющий и обвиняющий. Ворчание становилось все назойливее и громче. Отдавалось в ушах с каждым ударом сердца, заставляло слезиться и без того раздраженные глаза, заставляя вспоминать столь дорогие лица друзей и кровников. А голос бубнил, что-де, вот, сидел бы в Мире, помогал кровникам и все бы были живы, кто любил тебя. И были бы рядом. Только Селены бы не было, ну а что же, родителям судьба уходить раньше детей. Запомнилась бы молодой, красивой и полной сил. Повезло еще, что так ушла – жертвуя собой ради тебя, бестолковика, ради друзей, ради всех, кого удалось спасти. Хронилища – они то ли есть, то ли нет. Ты же не веришь уже в Семерку, ты же заразился от той рыжей безверием. Зачем ты пошел дальше? Надо было еще в ту ночь, которую провели с семейством Пергани – таким дружным, таким гостеприимным, они изменились, тоже твоя вина! – надо было вернуться, пока никто не заметил вашего отсутствия. И не было бы ничего. Теперь же остается лишь признать, сказать это вслух, пусть самому себе, пусть идея кажется такой бредовой… Надо ли произнести: «Сдаюсь!», и все станет таким, как раньше. И отступит Крогли, выпуская тебя из песчаных когтей. И окажешься в том самом лесу у Речного перекрестка, рядом со Стелой. И догорит костер, и будет целая ночь, чтобы вернуться в Блангорру, и можно незаметно присоединиться к все еще пирующим в Пресветлом замке. Лишь Лентина, может быть, вспомнит, что куда-то провожала вас с эту ночь. А может и не вспомнит. Память человеческая такая капризная вещь. И Стела может не вспомнить ваше небольшое приключение. Или ты хотел навеки лишить своих кровников счастья? Кровник твой, Кир, он же ждет ее, ждет так, как ждут иссохшие от жажды губы глотка воды. Или она для тебя также важна, как для Кира? И ты не хочешь, чтобы они были вместе? Что же, когда будешь сдаваться, добавь просто, что Стела – твоя. И сбудется все, все что ты скажешь в этот миг. Вальд, не в силах сдерживаться, зарыдал, он признавал себя виноватым во всем, что ему шептали, уже готов бы признаться, забыв о засыпанных рядом спутниках, забыв обо всем. Слезы иссякли и пришло спокойствие. И нашлись аргументы, чтобы возразить этому ворчанию. Что будет с мамой? Что будет со мной, если отступлюсь? Смогу ли я хотя бы узнать, где она и что с ней?

Бормотание прекратилось ненадолго, чтобы возобновиться с новой силой:

– А какая теперь-то тебе разница?! Считай, что она умерла, смирись с этой мыслью!

– А такая разница, что я с ней не попрощался! Когда человек умирает, его близкие могут проститься с умершим! Я смогу примириться с ее смертью только тогда, когда смогу с ней простится. Есть много того, что я хотел бы вспомнить…

Перед глазами промелькнула Селена плачущая, танцующая, смеющаяся, улыбающаяся – такая разная, но всегда цельная, всегда любящая и преданная. Вальд крепко-крепко зажмурил глаза, прогоняя багровую муть, набрал в грудь побольше воздуха, полного пыли, и с диким напряжением начал вытаскивать руки, освобождая их из песчаного плена. И удалось, пустыня отступила, отпуская свою несостоявшуюся жертву.

Астроном выбрался из-под завала и огляделся. Буря закончилась. Вокруг них не было ни одного камня, ни одной ветки, что в таком изобилии Вальд спешил укладывать вокруг них для защиты от песка. Все унес с собой прожорливый ветер. Над пустыней мягко светили дневные светила, а Прим уже коснулся горизонта. До наступления темноты оставалось не так уж много времени, и снова следовало поспешить. Да что за день такой выдался! Все сам да сам! Неподалеку Вальд увидел еще две кучи песка, одна побольше, другая – поменьше. Ринулся сначала разгребать ту, что поменьше. Освобожденная от песка ведьма спала, дышала ровно и размеренно, не проснувшись даже тогда, когда юноша размачивал тряпки, присохшие к лицу. Она лишь вздохнула глубоко и повернулась на бок, подложив под голову руку. Вальд поспешил к хирдманну, надеясь, что могучее здоровье позволило и ему пережить бурю. Раскапывать пришлось гораздо дольше, чем ведьму. Неподвижное тело под собственным весом начало погружаться в песок. И Вальд успел как раз вовремя. Хирдманн, в отличие от Янины, очнулся сразу, как только астроном коснулся тряпок на лице.