Текст книги "Мир меняющие. Один лишь миг. Книга 2"

– Пойдем отсюда. Он не достоин этого. Я ПРОЩАЮ ЕГО! Я ПРОЩАЮ ЕГО ЗА ВСЕ, ЧТО ОН СОТВОРИЛ НА ЗОРИИ! Я ПРОЩАЮ ЕМУ ВСЕ ТО ЗЛО, ЧТО ОН ПРИЧИНИЛ ЛИЧНО МНЕ! Пусть он будет в хронилищах лишь по воле темнобородого, а я отпускаю его.

Повернулась и, с усилием толкнула тяжеленную дверь, со скрипом проржавленных петель открывшуюся все в ту же пыльную залу. Она вышла в зал вместе с мальчиком, и приблизилась к Хрону, который успел развлечься со своими узниками и встретил их в облике чешуйчатого монстра, с остроносой морды которого стекала кровь:

– Чем ты меня порадуешь? Враг твоего клана повержен? Ты сделала с ним что-то этакое? Мерзкое и кровавое? Ну, позволь же мне полюбоваться на результаты, не томи, – говоря, он неуловимо-текучим движением возвращался в обличье истинного темнобородого. Селена отошла, открыла тяжелую дверь настежь – удивительно, но сейчас она подалась без скрипа. Бывший Торнвальд продолжал стоять на коленях, по-прежнему прикованный к металлическому столбу.

– Детка, что это? Тебе мало инструментов? Или нужен помощник? Что случилось?

– Я прощаю его, – сил не осталось даже на крик, внезапно подступила многовековая усталость, голос предательски захрипел в конце фразы, – я прощаю ему все зло, которое он натворил. В конце концов, часть именно его крови течет в венах Вальда-младшего, а он бы не одобрил. Я не могу добить и без того поверженного врага, я слишком хорошо помню своего мальчика, чтобы стать той сукой, которой ты хочешь.

Стены всех хронилищ покачнулись, на этот раз так сильно, что на стенах зазмеились трещины, из которых выползали, злобно шипя змеи, мохноногие пауки показались из углов и, передвигаясь с немыслимой для них скоростью, вновь заткали углы сплошными полотнами, закружилась пыль в сумеречном свете. Темнобородый недовольно нахмурил кустистые брови:

– Тайамант, иди-ка сюда. Ты сможешь рассказать мне, что тут произошло до моего появления?

Бывшая любимица с опаской приблизившись к Хрону, пала ниц возле его окровавленных и пыльных босых ступней, смотрела преданно исподлобья, боясь не угодить хоть в чем-то:

– Она гоняла нас по залу, потом он, – указала на бывшего толстяка, – Он что-то сделал с голосом и глазами, попросил её помощи и она заплакала, даже плетку бросила. Она помнит, она помнит, кем была раньше. А ты говорил, что она не будет. Ты говорил, что палач должен быть бесстрастен и не предвзят… А потом зашаталось все, и она снова начала нас подгонять, а потом каменюки убирала, жалостливая, тварь, – захныкала, жалуясь, протягивая руки, покрытые ссадинами и кровоподтеками, некогда столь прекрасные.

– Молодец, девочка. Еще пару-сотен веков и я, может быть, прощу тебя. Что для тебя годы, если у нас есть вся вечность?

Тайамант, склонившись над ногами темнобородого, обняла, приподняв одну стопу и начала жадно, причмокивая, целовать ее, поднимаясь выше, перешла на внутреннюю сторону бедра, приближаясь к столь желанному для нее предмету. Хрон некоторое время наблюдал за падшей, потом брезгливо отстранился:

– Ну будет, будет. Твое время еще не наступило – я же не сказал, что отпущу тебя прямо сейчас! Пока ты остаешься с ними.

Униженная Тайамант с криком бросилась к надсмотрщице, зная не понаслышке, что на властелина нападать не стоит. Селене подняла плеть, которую она сжимала в руке, как для удара, и бывшая дракониха с жалобным ворчанием остановилась, словно налетев на невидимую преграду. Голова ее запрокинулась, обожженные крылья, что волочились за ней, начали тлеть. Тайамант упала, катаясь по каменному полу. Крылья потухли, но при падении одно из крыльев с громким противным хрустом сломалось, причинив своей хозяйке новую боль. Стеная и бормоча что-то невнятное Тайамант отползла в дальний угол, села, прижавшись поврежденным крылом к колонне, пытаясь успокоить боль и затихла. Хрон повернулся к Селене:

– Вот видишь, они недостойны ни твоей жалости, ни твоего прощения. Они предадут тебя, как только появится такая возможность. И не из ненависти к тебе, а потому что в этом вся их натура, которую изменить не могут ни мои хронилища, ни воля всей вашей небесной Семерки. Даже если вернуть их на Зорию, а особенно в Мир, они останутся прежними. И вновь будут пытаться принести хронилища в ваш Мир. Они не важны, эти людишки не имеют значения! Что они тебе – это лишь кости да мясо, они забавны, но не более того. Важны лишь боги, важна лишь вечность.

– Я не могу изменить их, но я в силах изменить себя. Для меня они всегда будут важны, чтобы ты ни говорил и не делал. ТЫ можешь сломать меня, я могу быть твоей игрушкой – это в твоей власти. Но добровольно стать рабыней, особенно такого, как ты? Боги не достойны называться богами, если они так расходуют свое могущество! – проговорила быстро, боясь не успеть сказать, – Слушай, отпустил бы ты меня, зачем я тебе здесь? У тебя достаточно палачей. И я могу быть лишь безмозглой твоей подчиненной, но, если ты оставишь мне память… Я бы советовала тебе остеречься!

Стены вновь вздрогнули, вновь посыпалась пыль от громоподобного смеха темнобородого:

– Да уж! Ты – это ты, ничто не властно над Селеной, даже сам воздух хронилищ, который необратимо меняет всех своих обитателей, не смог с тобой ничего сделать. Палачей достаточно, но я слишком хочу тебя, чтобы отпустить. Никто не смеет угрожать мне, Хрону темнобородому, властелину времени и повелителю хронилиш, и ты не смеешь! Ты же это в шутку, я знаю. Да и куда ты пойдешь? На всей Зории тебе нет места. Ты слишком долго пробыла в хронилищах. Все, кого ты знала и любила, давно умерли. Если будешь паинькой, я найду для тебя тех, кто попал ко мне – ты сможешь посмотреть на них. И ты поймешь, что твоя доля – лучше, чем то, что стало с ними.

– Да мне все равно, куда я там пойду! Я хочу лишь вдохнуть воздух Зории, коснуться ее воды, травы, увидеть рассвет и закат… Лишь бы уйти отсюда! Мне плохо здесь. Отпусти, отпусти меня! Я помню, что мне не место здесь!

– А никто и не говорил, что в хронилищах должно быть удобно и уютно – в каких это сказках в гостях у Хрона приятно находиться? Это наказание. Зачем мне создавать комфорт? Никто и не говорил, что твое место – здесь, – перебил сам себя, – Хотя, почему это тебе здесь не место? Ты прелюбодействовала с кучей мужчин на глазах того, кто любил тебя! Ну и что с того, что не было на то твоей воли и желания. Так что с точки зрения вашей Семерки ты здесь законно. А то, что тебе быть здесь не хочется – кому же хочется?

– Я? О чем ты? С какими мужчинами?

– А как же нежные чувства того, кого ты тут недавно простила – безухого Магистра? Ты забыла и это, не хочется вспоминать, да? Красотой своей сводить с ума – скажешь, что это тоже была не ты? Прелюбодеяние, гордыня – по праву ты тут, ох как по праву! Не тебе решать – должна ты быть наказана или награждена. Раз ты тут и ты палач – значит заслужила! Иначе твои божки вмешались бы! – голос темнобородого гремел, заставляя колонны пугающе покачиваться.

В этот миг сознание Селены словно раскололось на части, в виски ударила боль, зачастила во вновь угасающем сознании мысль о смерти. «Я мертва, мертва, мертвааааааааааааааа»….

– Тебе опасно оставлять весь разум, и всю память, для тебя же хуже. Нет, нет, детка. Видишь, добрый Хрон придумал для тебя еще одно занятие: ты будешь этого вот мальчугана воспитывать, как мне нужно. Сейчас я кое-что подправлю в твоей буйной головушке, и ты перестанешь сомневаться – подчиняться мне или нет. Ты снова станешь слепым орудием моей воли. Память для тебя – это нечто совершенно ненужное и даже вредное. Этак ты себя изведешь. И да, мальчика зовут Аль.

Глава 15. Время ведьм

Вальд нехотя открыл глаза. Голова казалась неподъемной, словно накануне перебрал крепкого вина. Во рту пересохло так, что язык казался огромным и шершавым. Сел, ворочал тяжеленной черепушкой из стороны в сторону, пытаясь очухаться. Попробовал встать – непослушные ноги отказали, он снова шлепнулся на раскаленный песок. Давно взошедшие светила припекали уже не на шутку и, если бы ветер не приносил холодных потоков со стороны океана, лежать на песке оказалось бы смертельно опасно – кровь практически вскипает, принося немыслимые страдания и мучительную смерть неосторожному путнику. Вальд порадовался сезону ветров, что дал ему еще один шанс выжить. Не стараясь более подняться, астроном скатился с бархана и медленно пополз к оазису, что зеленел совсем неподалеку. Полз, пытаясь производить как можно меньше шума, все еще питая надежду на то, что сможет выручить своих друзей, если они до сих пор тут, в пещерах. Сквозь шорох потревоженных песчинок послышался ему чей-то едва различимый смешок. А он все равно полз, превозмогая немыслимую жажду – казалось, каждая часть тела молит о глоточке, совсем малюсеньком. Тонкое одеяние ночью не спасало от холода, теперь же не спасало от этого пекла, упрямо тащил непослушное тело вперед, обжигаясь о раскаленный песок. Глаза слезились, воспалившись от яркого света, лучи светил впивались в глазные яблоки, лишая их влаги. Впереди плыло знойное марево, застилая обзор. Язык стал громадным и шершавым, словно камень. Вальд подумал, что остановка по любой причине – верная смерть, вновь сдвинуться с места уже не сможет… Скатываясь с очередного бархана, не заметил валуна, лежащего на пути. Хотя, если бы и заметил, это ничего не изменило бы – обогнуть камень или откинуть его юноша не мог. Шапка густых волос, таких же, как у матери, смягчила удар, удар о камень не раскроил череп, только лишил сознания, подарив блаженное забытье…

Очнулся Вальд от прохлады, его немедленно начало знобить. Глаза открывать сразу не стал – мало ли что могло произойти, пока он валялся в отключке, отданный на милость Крогли и Семерке. Затаился, приоткрыв воспаленные веки. И дернулся, не сдержавшись, так странно было увидеть себя на берегу какого-то озерца – на карте не обозначенного, да и откуда в сердце Крогли какие-то озера! Вокруг сновали какие-то особы, несомненно женского пола, разных возрастов. Переговаривались на незнакомом языке, в котором изобиловали тягучие гласные. Настороженно вслушивался, пытаясь определить, кто эти дамочки. И тут вновь словно ударило – это ж на мирском они говорят, только гласные тянут до невозможности: вместо «вода» слышится «вооодааа», вот и показалось, что язык незнаком. Идущая мимо девушка, почти девочка, несла кувшин – может быть и с «вооодооой». Пышными рыжими кудрями, свободно ниспадавшими на плечи, напомнила Вальду о Стеле, аж зубы стиснул, чтобы не застонать от бессилия, а эта с кувшином заметила – вот востроглазая – и заверещала:

– Бааа, бааа, ооон очнууулся, кааажется!

Мигом возникла небольшая толпа из любопытствующих. Стоящие рядом с юношей немедленно расступились, пропуская грузную пожилую даму, чуть выше остальных ростом. Она подошла прихрамывая, опираясь на деревянную клюку. Легонько ткнула клюкой:

– Брось, мы уже давно засекли, что ты очнулся, можешь не притворяться.

Вальд открыл глаза, пытаясь приподняться. Пожилая дама едва заметно шевельнула рукой, и под спиной юноши оказалась в меру мягкая лежанка, а для собеседницы появился массивный стул и, если Вальда не обманывали глаза, стул тот был из гикори. И как эти хрупкие дамы смогли притащить в мгновения ока такую тяжесть…

– Напоите его, да много не давайте сразу. Пустыня не любит отдавать свои жертвы, – бабуля-то гласные не тянула, говорила коротко, рубленными фразами, голос старческий, чуть надтреснутый.

Та самая рыжеволосая девица поднесла к его губам запотевший кувшин, наполненный до краев холодной свежей влагой. Вальд намертво вцепившись в кувшин, попытался вылить в глотку как можно больше живительной жидкости. Но рыжая с жалостливой улыбкой забрала сосуд и отошла за пожилую даму.

– Вот теперь мы можем поговорить. И узнать, не совершили ли мы ошибки, отобрав у Крогли ее жертву. Кто ты?

Вальд поднял глаза, пытаясь сконцентрировать взгляд на лице собеседницы. От выпитого начало резать желудок, на лбу выступила испарина, бросало то в холод, то в жар, тошнило и дрожали конечности.

– Э нет, так не пойдет, – снова едва заметное движение рукой и мучения астронома прекратились.

– Здравствовать и процветать от Новолетья к Новолетью, вам и вашим близким, – юноша всмотрелся в лицо пожилой дамы, ему почему-то хотелось звать ее «бабуля».

– И тебе здравствовать, странник. Кто твоя мать?

– Моя мать – Селена Виктория де Аастр, урожденная клана астрономов, что в Мире.

– Наслышаны мы о вас, и что женщин ваших темнобородый прибрал – тоже знаем, подробностей о похищении только не знаем.

– Это давно случилось. В Мире после этого многое произошло. Если хотите, я могу рассказать.

Бабуля задумалась, уснула, что ли, подбородок опустился низко-низко, почти упал на грудь. Вальд терпеливо ждал, а в его мыслях уже забрезжило прозрение – только одно племя может кочевать по Крогли в самое пекло без вреда для себя. Лишь это племя способно изменять окружающую реальность, приспосабливая ее для своих нужд. Потом матриарх открыла ясные глаза – ох, вовсе не спала старушка, настороже всегда:

– Нет, рассказывать не надо. И ты догадался верно. Мы – ведьмы. Те самые, которых ты искал.

И она снова прикрыла усталые глаза морщинистыми веками, застыла на своем стуле-кресле, став похожей на изваяния, что иногда встречаются в песках Крогли. Астроном вспомнил, как давным-давно, когда он и Селена шли сквозь пустыню, уходя от Диких, они мельком видели парочку похожих. Вальд потерял дар речи от удивления, хватая полуоткрытым ртом прохладный – прохладный! – воздух и озирался в недоумении – откуда она знает, что он искал, почему ей стало неинтересно узнать судьбу его кровниц, в глазах же поначалу отчетливо читался интерес. Слишком уж отличалось то, что он искал, от того, что получил.

А получил астроном следующее. Под палящими лучами полуденных светил среди раскаленных песков Крогли раскинулся возникший из ниоткуда небольшой оазис – с тенистым лесочком, прохладным ручейком, мягкой травой, на которой так приятно валяться в жаркий полдень под кронами гикори. И целым племенем кочующих ведьм, которое и создало это оазис. Вальд наличием оазиса-то как раз не был поражен. Для человека, который видел и разговаривал с драконами, который общался с темнобородым повелителем хронилищ, для него такие вещи давно перестали быть удивительными. Изумление вызывало то, что ведьмы были другими, совершенно иными, отличными от тех, какими Вальд их себе представлял, исходя из того немногого, что удалось узнать о колдуньях. Представлялись истеричными особами, в последнем приступе молодости, грязные и неряшливые, творящие зло налево и направо, руководствуясь только лишь своим взбалмошным нравом и переменчивым настроением. Ну изредка, возможно, оказывающие платные услуги – погадать на кого, околдовать кого, навести чары – злобные обязательно. Мимо же деловито сновали спокойные особы разных возрастов. В их мимолетных взглядах чувствовалась печаль, разлитая в прохладном воздухе оазиса. Та самая печаль, которую дают многие знания. Ведьмы знали слишком много о тех, кто из окружал, поэтому не совершали никаких лишних телодвижений, не спешили, не впадали в истерики, не кружились волчком, стараясь впасть в транс. Занимались своими ежедневными делами. Кто-то нес кувшины с водой – а могли бы колдануть и не напрягаться, из пустыни возвращались охотницы с луками за спиной, таща за собой тушки песчаных коз – а тоже могли бы как-то по-другому добыть пропитание – заставить козу эту саму пожаловать к костру. Ведьмы делали обычные вещи своими руками. И Вальду пришло прозрение и понимание того, что сила, которую могут использовать колдуньи, слишком дорого достается для них, чтобы бездумно расходовать. И решил попробовать просить помощи: друзья его все еще были в беде.

– Послушайте! – Вальд окликнул бабулю, что дремала неподалеку.

– Меня зовут бар Катарина.

– Достопочтенная бар Катарина, я и мои друзья попали в беду в окрестностях Крамбара. Меня вы спасли – я от всего сердца благодарю вас и надеюсь, что когда-нибудь случится отблагодарить вас за это. Но есть еще девушка Стела – она рыжеволосая, глаза такие же, как у меня – она дорога мне, она моя кровница, из тех, что уцелели…

Ведьма перебила его:

– Постой, друг, не спеши. Ты слишком много говоришь. Я могу помочь твоим друзьям, не сходя с места. Всем, кроме этого твоего телохранителя – хирдманна, – как же презрительно прозвучало это слово, бар Катарина словно выплюнула его.

– А что с ним? Он погиб?

– Нет, он жив еще. Так и лежит там, где ты его оставил. Я вижу его глазами тех падальщиков, что кружат в небе неподалеку. Но девочки не согласятся помогать хирдманну.

Догадливый астроном слегка прищурился:

– Кланы хирдманнов и ведьм как-то пересекли тропу и мир им теперь неведом?

– Да. Даже более, чем ты предполагаешь. Тебе я могу рассказать – ты пока не представляешь для нас опасности. Согласен послушать старуху? Мне придется с тобой говорить вашими словами, ты нашу речь не разберешь, о важном мы не говорим вслух, – хитро прищурилась, скрывая насмешку среди морщинок, мол, терпения у тебя нет столько, чтобы мои истории выслушивать.

– Так вот. Хирдманны берут в наложницы женщин, которые после рождения им детей, становятся более ни на что не годны – кроме как стать ведьмой. А для этого изгнанная мать, которая еще очень слаба после тяжелых родов, а уж роды очень тяжелые, новорожденные мальчики обычно очень крупные, должна пересечь Крогли. Если, если мы услышим ее зов, который так слаб, что самые талантливые из нас едва могут засечь, а в песках так много всяких посторонних шумов, вот тогда у нее появляется малюсенький шанс на то, что она будет жива. Иногда, очень редко, рождаются девочки – тогда уж изгнанная роженица и новорожденная идут сквозь раскаленные пески вдвоем. И парадокс – они имеют больше шансов выжить, чем у одиночки. Зов роженицы и новорожденной сильнее, и мать задействует все свои силы, чтобы донести свою девочку туда, где она будет в безопасности. Но матери после этого живут недолго – слишком велик расход сил, они словно сгорают.

Вальд машинально отметил, что пустынная ведьма, старуха, знает слово «парадокс», откуда? А она продолжила:

– Мы выхаживаем ослабевших, даем им шанс. Но взамен они отрекаются от прошлого и обязаны стать такими, как мы. Дар ведовства не передается по наследству, его надо развивать и совершенствовать. И как ты думаешь, которая из женщин, выкинутых имперскими псами за городские ворота, лишенная счастья видеть, как растет ее малыш, пойдет спасать хирдманна?

Вальд задумался, ответ пришел быстро, еще до того, как бар Катарина смогла увидеть в его мыслях:

– Та, что очень любила своего ребенка, скорее всего сына. Та, что до сих пор любит своего ребенка и хочет хотя бы узнать его судьбу. Вы же не можете видеть, что происходит за воротами Крамбара, ведь так? И вы не можете знать мысли хирдманнов. Иначе не нужен был ни зов, ни путь через пески. Вы бы просто знали, что тогда-то надо будет встретить там-то убитую горем мамашу и забрать ее.

Теперь настала очередь ведьмы удивленно пялиться на юношу:

– А ведь ты прав. Есть такая мамаша у нас.

Через мгновение к ним подошла худенькая ведьма. Она не поднимала глаз, пока бар Катарина не обратилась к ней.

– Говори вслух. Он не может слышать нас. Вальд, я попросила ее вспомнить о сыне, который остался в проклятом городе.

– Да, странник, мой маленький сын остался там. И я очень хочу узнать о нем хоть что-то, и ради этого могу пойти с тобой, и даже помочь твоему другу. Но я не могу обещать, что все будет так, как бы ты хотел. Хирдманн может не принять мою помощь. Мы можем опоздать. Слишком много переменных, чтобы все получилось.

Вальду нравилось такое общение – ведьмы были совершенно не похожи на остальных женщин, они не пустословили, не заставляли говорить лишнего своих собеседников, выгодно отличаясь даже от его кровниц. Он не заметил, как переглянулись ведьмы, как усмехнулась бар Катарина.

– Мы поможем тебе. Твоих друзей – Стелу и Бардема, можно ожидать ближе к середине ночи. Если хочешь, дождись их. Но тебе лучше поспешить. Мы позаботимся о них. Тем, что мы спасли тебя, мы изменили череду событий, поэтому теперь придется продолжать помогать тебе. Ты и бар Хельга должны выйти вскоре после того, как ты подкрепишься. Никаких животных, на которых мы перемещаемся по пескам или над ними, у нас нет. И, как бы нас не изображали несведущие зоряне – летящими на метлах или в ведрах, или раскинув руки, мы путешествуем пешком. Так что, я знаю, ты не рассчитывал и на такую скорую встречу с нами, теперь и не рассчитывай на быстрое перемещение при помощи наших так называемых «колдовских штучек». Ногами пойдете. А сейчас вставай и пойдем отведаем, что там наготовили.

Вальд с опаской приподнялся, ожидая, что тут сейчас и рухнет. Думая, что ночной и утренний забег по пескам не пройдет для здоровья без последствий. Но ноги держали и даже не беспокоили, как бывает после долгих и утомительных нагрузок. Голова была ясной, глаза не слезились – а были так воспалены, что Вальд всерьез переживал за свое зрение. Бурчал лишь пустой желудок, требуя пищи. Так что юноше осталось лишь предложить бабуле Катарине руку и помочь ей дойти до импровизированного стола, который соорудили ее кровницы (если, конечно, их можно называть так). Астроном едва прикоснулся к покрытой тонкой кожей кисти ведьмы, как знание хлынуло в его мысли. Но не темное знание, а воспоминания самой бар Катарины. И не разорвать рукопожатия и не освободиться, пока все мысли не будут…

Вальд увидел бар Катарину юной девицей, попавшей на рынок рабов Крамбара. Она была дочерью маленького племени рыбаков, что жили на берегу Большого океана, промышляли рыбу, меняли ее на то, что было на скалистых берегах недоступно, так и существовали издавна. Пока не пришли крамсоны, искавшие новых рабов. Катарине отец приказал спрятаться в подвал, и не высовывать носа, пока все не стихнет. Она и сидела там, едва дыша, отчаянно стараясь не чихнуть – пыли в земляном подвале было предостаточно. Уже стихли крики и вопли, отзвенели клинки – кое-кто из рыбаков дорого продал свою жизнь и честь своих женщин. Девушка задремала, устав ждать. Пробуждение ее было ужасным. Во сне привиделось ей, что жарится на углях столь любимое и редкое в их поселке лакомство – мясо, даже запах чуяла. Открыла глаза в радостном ожидании и закричала. Горестный вопль Катарины был так громок, что его услышали покидающие пепелище… Горели все дома вокруг. На площади возле колодца были сложены в общую кучу все мертвецы, что распрощались с жизнью в этот проклятый день. Эта куча была подожжена уходящими крамсонами, озлобленными маленькой добычей и слишком большими потерями. Поэтому же мстительные работорговцы подожгли и поселок, хотя раньше никогда так не делали. Оставленным в живых людям свойственно всегда надеяться на лучшее, они вновь заводят семьи, плодятся. А это всегда радовало крамсонов – среди новых рабов всегда мог отыскаться какой-нибудь перл – искусные мастеровые или красивые девицы или здоровяки, да и редкие уроды тоже годились. Бывали и детки, которые приносили кучу крамов для своих владельцев. Этот же поселок крамсоны предпочли сжечь, чтобы слух о жестоком усмирении непокорных облетел все побережье и усмирил тех, кто еще собирается сопротивляться.

Ее хозяином оказался Эрик Краусс. И он, в принципе, был достаточно добр к ней – ее не били, не насиловали, не унижали. Лишь сам факт того, что нельзя уйти за городские стены, даже на прогулку, для человека, выросшего среди песчаных дюн и плещущихся волн, привыкшего засыпать под звуки побережья, ограничение свободы и жизнь среди множества людей был худшей из пыток. Очень долго привыкала Катарина к такой жизни и, может быть, смирилась бы с потерей свободы, но однажды она попалась на глаза одному из имперских псов. Имени его она не знала, как впрочем и многие из крамсонов – мало кто был посвящен в таинства имен хирдманнов – лица не запомнила тоже, в памяти остался лишь запах его: горькая полынь, металл доспехов и запекшаяся кровь. Доспехами и кровью пахли все хирдманны, но этот почему-то благоухал еще и полынью. Этот хирдманн решил, что девушка достаточно созрела, чтобы родить ему сына. Поэтому Крауссу, тогда еще просто гражданину Крамбара, который только-только начал свое восхождение к почетному званию «бухана», пришлось поступиться со своими имущественными правами и уступить Катарину воину. Керр Эрик знал, что рабыню свою он больше не увидит, но уже тогда, отличаясь редкой предусмотрительностью, обставил дело так, что девушку он подарил Всевышнему, предоставив божеству право распорядиться ее судьбой в пользу своего пса. И Всевышний запомнил это, приблизив удачливого дельца ко двору.

Катарина, которая оставалась девственницей, несмотря на не первый год рабства – для спинолюба Краусса и ему подобного окружения она не представляла особого интереса. Она слезно молила хозяина переменить решение. Но что значат слезы рабыни, пусть и прехорошенькой, когда дело касается благорасположения Всемогущего. Катарину отправили в Красные башни. И хирдманн, который ее выбрал, стал ее первым мужчиной. Нет, нет, он не был грубым зверем, как можно было подумать, глядя на этого сурового, покрытого шрамами могучего воина, закованного в доспехи и скрывающего свою внешность под вечной красной повязкой, из-под которой виднелась лишь нижняя часть лица. По своему он был даже нежен с неопытной девушкой, сняв металлический нагрудник, утыканный острыми шипами и перчатки, в которых он обычно спал. Но, тем не менее, после рождения здоровенького младенца, на которого Катарине не дали даже взглянуть, ее, истекающую кровью после тяжких родов – мальчик был более чем крупненьким – вышвырнули за городскую стену. Близился закат. Начинался сезон ветров, принесших с собой холодную водяную пыль Большого океана. Пески после того, как дневные светила скатывались за горизонт, мгновенно остывали. То, что пощадили ветра, не щадила Крогли – утром, те, кто оказывался за пределами укрытия, те, у кого не было сил, чтобы спрятаться хотя бы среди чахлых кустов и разжечь небольшой костер – они встречали рассветы навеки застывшими глазами среди песчаных дюн.

Катарина очень хотела жить, поэтому почти теряя сознание, она заставила себя идти. Не выбирая направления, держась только тем, что вовремя переставляла ноги. Не было ненависти, не было ничего. Словно подернувшиеся пеплом угли до поры притупились все чувства. Она шла и шла, порой скользя барханов вниз, но каждый раз вставала. Когда стертые ноги, покрытые коркой запекшейся крови, отказывали ей, она валилась лицом в песок. Бормотала про себя что-то неразличимое, поднималась и снова шла. Небо уже светлело, когда на нее наткнулись пустынные ведьмы… Воспоминания бар Катарины пронесли в мыслях Вальда в считанные мгновения, а показалось, что он все время незримо был рядом с юной рыбачкой. Бабуля грустно улыбнулась:

– Теперь ты понимаешь, откуда это в нас – ненависть к хирдманнам и ко всему Крамбару? Все мои сестры так или иначе попали в плен к этим чудовищам, к крамсонам. Среди нас ты встретишь и вовсе экзотических дам – они привезены издалека и до сих пор вскрикивают по ночам, скучая по своим. А теперь пойдем, негоже заставлять остальных ждать.

Наготовили ведьмы столько, что хватило бы накормить небольшой город. Часть мяса песчаных коз запекли на углях, из другой части приготовили замечательное жаркое, сдобрив оба блюда какими-то благоухающими пряными травами. Вкуснейшие лепешки были теплыми и мягкими, словно сохранили теплоту и мягкость рук тех, кто их приготовил. Небольшие глиняные кувшины с прохладной чистой водой стояли рядом с каждым. Фрукты, неведомо откуда взявшиеся в этих безжалостных песках, в изобилии грудились на гигантском блюде в центре массивного стола. Стол, похоже, тоже был из древесины гикори – вот у ведьм-то откуда столько гикори? Оно ж вроде дорогущее?! Вальд, которому доводилось едать и с власть имущими и с дикарями, признался себе, что никогда не едал так вкусно – даже трапезы в Пресветлом дворце уступали. Хотя, может быть, он слишком голоден и от всей души благодарен этим странным женщинам, которые, спасли ему жизнь и продолжали опекать – несмотря на то, что совершенно не знали его, несмотря на то, что он – мужчина, пусть и не хирдманн, но все же… Задумываться об этом именно сейчас астроному было некогда, уж слишком он изголодался. И Вальд мысленно отмахнулся от этих надоедливых мыслей. Когда голод всех без исключения присутствующих был утолен, бар Катарина вкрадчиво спросила Вальда, который теперь изо всех сил старался держать глаза открытыми, сыто щурясь на ведьм, неспешно убирающих остатки трапезы.

– Итак, сын звездочетов, что еще могут сделать для тебя дочери песков?

Вальд замялся, он точно знал, что и так в неоплатном долгу перед ведьмами:

– Вы обещали помочь моим друзьям. И еще мне нужно знать, куда отправляют ведьмины круговины.

Бар Катарина удивленно вскинула брови:

– Про друзей я помню. А с круговинами посложнее, они не открываются всем подряд, только нам. Это раз. И их местонахождение – это наш секрет, который мы не можем тебе открыть.

– И что же делать? Получается, что наш поход в Крамбар, все, что произошло там – все зря? Мы все равно бы не узнали ничего про ваши круговины? Говорили, что с вершин Красных башен видны ваши круговины эти. И еще, что они могут переносить людей, вставших в них, куда попросишь.

– Нет, дружок, не зря. Ничего не происходит просто так. Не пошли бы вы к крамсонам, не попали бы к нам. И не все так просто с этими круговинами, – замолчала, завесив глаза набрякшими веками, – Я хочу предложить тебе нечто другое – не то, что ты придумал.

– И что это?

– Твоих друзей, даже хирдманна, мы встретим и поможем им вернуться к обычной жизни. Купцу и твоей кровнице нет пути рядом с тобой, им следует отправиться домой, в Мир. Их дорога теперь только обратно, их ждут.

Вальд удивленно поднял брови:

– А я один справлюсь?

– Вот ты торопыга – ты как так долго смог прожить – у тебя терпения нет совершенно!

Вальд побледнел, он отчетливо помнил, что он сказал почти тоже самое Стеле, в самом начале их пути, и только где она теперь, Стела…

– Ты так не уверен в себе и так недоверчив. Мальчик, ты все еще не доверяешь старой ведьме? – голос ее возвысился и Вальду показалось, что бар Катарина стала выше, глаза наполнились огнем, вокруг потемнело, стихли все звуки. У астронома мучительно зазвенело в ушах.

– Нет, нет, я нет, – астроном ни в коей мере не хотел показаться в глазах ведьм неблагодарным. Даже если они не захотят или не смогут ему помочь.