Текст книги "Мир меняющие. Один лишь миг. Книга 2"

Глава 31. Странные вещи

Здесь всегда пыль висит в воздухе. Здесь всегда тусклые сумерки бродят между полуразрушенных каменных колонн. Здесь всегда все по-прежнему. И это «всегда» – родная сестра вечности, в которой так явственно слышится плач обреченности. Обреченности тех, кто навеки обречен быть здесь – как узники, так и их палачи. Спешенные драконы бродили среди руин, пытаясь хоть на миг спрятаться от своих мучителей. За изможденными узниками неспешно шествовала парочка, затянутая с ног до шеи в черную кожу – женщина и мальчик. Селена и Аль – палачиха и ее юный ученик, истово несшие службу. Им спешить некуда, в их распоряжении – вечность, преследуемым деваться некуда.

– Селена, а как лучше бить плеткой?

– Смотря каких целей ты хочешь достичь – причинить жгучую боль, убить – с муками или без, содрать кожу быстро или медленно, тут много нюансов.

– Для спешенных же все равно – они восстанавливаются, давай на ком-нибудь попробуем все твои методы работы с плетью. А еще, а еще я хочу освоить все ножи, что у нас есть. И яды, про яды ты мне не рассказывала.

– Не все сразу. Аль, давай не спешить – у нас впереди очень много дел, и целая вечность в запасе, – Селена широко улыбалась, и голос вроде бы веселый. Лишь в самой глубине глаз затаилась тоска – очень глубоко. Тоска, о которой, возможно, позабыла и сама ее владелица. Тоска о том, что могло быть… Когда она смотрела на белокурого мальчика с таким интересом выспрашивающего о подробностях какой-либо пытки, его лицо как-то неуловимо менялось. Волосы темнели, глаза приобретали жемчужно-серый цвет, зрачок становился огненным, и голос… Голос словно становился все тише, изменяясь. Изо всех углов слышался зов. Смутно знакомый голос звал ее по имени, снова и снова. Доводя до безумия. Хотелось зажать уши руками – крепко-крепко, закрыть глаза, сесть в уголочке и сидеть, раскачиваясь, стараясь ни о чем не думать, чтобы прогнать это навязчивое видение и этот зов. Но подбегал Аль, и вновь – вопросы, вопросы, вопросы. И надо было не забывать об узниках – никто из них не должен быть обойден вниманием. Всем им надо ходить, не присаживаясь ни на миг. Кроме тех, на ком проводилось обучение. Те могли даже и лежать. Только вот старались спешенные избегать этого отдыха. После которого они оставались на какое-то время серьезно искалеченными. Пока не восстанавливались, чтобы вновь попасть на пыточный стол. Но и после пыток им не было покоя, если оставались в сознании – следовало брести на изрезанных или переломанных конечностях, с теми следами пыток, что оставляли на них уроки юного палача. Аль больше всего тяготел к ножам – блестящие лезвия его прямо-таки завораживали. И, когда Селена работала с каким-либо узником при помощи ножа, мальчишка крутился под ногами, норовя подлезть как можно ближе. Он не боялся абсолютно ничего, что давало повод думать, что Аль – настоящий сын Хрона. Хотя внешне не было никакого сходства. Облик Прима давным-давно изгладился из памяти, Селена забыла даже имя его, забыла все имена, которые были ранее дороги. Лишь свое собственное имечко не изгладилось, и то потому что Аль дергает постоянно: Селена, Селена, Селена, Селена.

Пыльный зал навсегда пропах застарелой кровью, экскрементами, рвотой – вечными спутниками пыток. Легчайшая пыль витала в затхлом недвижимом воздухе, частички ее вздымались при ходьбе, оседая замысловатыми узорами на каменных плитах. Вот уж где нашло приют постоянство – те же лица, та же унылая картина вокруг, менялись лишь способы пыток, оставляя неизменным результат. Результатом всегда были нескончаемые страдания. Спешенные молили темнобородого о величайшем благе забытья, желая хотя бы не помнить ничего из прошлого, желая забыть совершенно все. Но милосердию не место в хронилищах, и все было, как было…

Отчетливо и громко громыхнуло где-то в высоте зала. Перед спешенными появилось по миске какой-то серовато-бурой похлебки и стакану мутного пойла – обед. Приемы пищи были регулярными, хотя и подавали всякую гадость. Но эта гадость давала пусть недолгий перерыв в беспрестанной ходьбе, которая сама по себе способна довести до безумия своей монотонностью. И пища была горячей и насыщала достаточно, чтобы протянуть до следующего, так называемого, обеда. Вечные узники давно прекратили счет дням. Их день длился вечно. Ночи не было. Всегда были пыльные серые сумерки. И лишь прием пищи позволял хоть немного скрасить существование. Палачихе и ее подручному пища доставалась совершенно другая – изысканные деликатесы на столовом серебре, вина в драгоценных кубках. Яства свежайшие, затейливо украшенные овощами и пряными травами. Вина – выдержанные и приятные на вкус. Некоторые порождали какое-то смутное сожаление – Селена, пригубив такое вино, тщетно пыталась вспомнить, поймать ускользающую ниточку воспоминаний, и, вроде бы вот она, сейчас, сейчас ухватишь, но в следующий миг все затягивала серая пелена, и оставалась лишь горечь и печаль. Которые позже перерастали в беспричинный гнев. И горько сожалели о своей участи спешенные драконы, когда Селене доставалось то самое вино – вино было ущельским, знаменитым даже здесь. Хрон, самолично продумывая ежедневное меню своей узницы и воспитанника, старался включать ущельское винцо регулярно, но не слишком часто. Что уж злоупотреблять с терпением детишек – и проклятых драконов, и прекрасной Селены. Аль в эти расчеты не брался – ему ущельское вино не приносило никаких необычных ощущений, пьянило немного и всего лишь, как все другие вина.

Иногда безухий Вальтер, бывший отец Иезекиль, все еще сохранивший некоторую пухлость, несмотря на лишения и скверную пищу, подползал поближе, почуяв запах какого-нибудь особенного блюда. Прячась за полуразрушенными камнями, сидел, призакрыв глаза, вспоминая о минувших трапезах, что были в его жизни. Иногда пытался молить о малюсеньком кусочке этих благоухающих яств, иногда впадая в истерику, вопя об обещанном изобилии пищи. И приходил Хрона. Темнобородый, улыбаясь пренеприятнейшей улыбкой, лично привозил еду для безухого спешенного Вальтера, который каждый раз не мог сдержаться и набрасывался на поданные блюда. Торопливо чавкал, закрываясь от всех остальных, не без оснований опасаясь, что могут заставить поделиться. И каждый раз, ощущая нестерпимую боль от яда, которым была щедро сдобрена пища, зарекался даже подходить ко своим мучителям, когда они трапезничают – ведь знал же, знал твердо, что не просто так сам темнобородый доставлял еду. И умирал в жесточайших судорогах, лелея мысль, что в этот раз смерть будет окончательной, и покой придет. Но нет. Пролежав неподвижно и бездыханно в луже собственных испражнений, ко следующему приему пищи он приходил в себя… Единственное, о чем не помнили спешенные, это то, что они уже мертвы.

Селена открыла глаза. И закричала, не сдержавшись – вокруг царила непроглядная темень, пугающая до дрожи, до отвращения к себе. Никак не могла остановиться и орала, не прекращая, пока не захрипела, пока не начало саднить горло и не пересохло во рту. Попыталась успокоиться, начала обшаривать каменистые стены рядом с собой, ударилась о выступ и только это немного помогло прийти в себя. Селена села рядом со стеной, подтянув колени к груди, начала раскачиваться из стороны в сторону – как мечталось недавно. Руки еще тряслись, но в голове понемногу начало проясняться, приступ неконтролируемого ужаса схлынул, оставив противную горечь во рту. Как узнать, насколько велико это помещение, в котором она оказалась? И как, кстати, оказалась? И выбраться бы отсюда как-то. Пыльный зал сейчас виделся почти родным, привычным, по крайней мере. И падшие уже не вспоминались теми, кем они на самом деле были. А как же там Аль, вдруг спешенные его обидят… нужно поспешить, нужно выбираться отсюда. Обшарила поверхность под ногами – только мелкие камешки, провела рукой вдоль бедра: «О! То, что нужно». На поясе висела ее вечная спутница-плетка. Прислонила плетку к стене так, чтобы обязательно дотронуться до нее, когда вернется с другой стороны. Положила руки на камень и пошла, считая шаги, надеясь на скорое возвращение к такой ненавистной, но такой привычной плетке. Шагов насчиталось уже семь сотен, когда нога плюхнулась в воду. Хорошо еще шла маленькими шажками, а так бы со всего размаху влетела в эту неведомую воду, а там – мало ли, что там. Селена наклонилась вперед, ощупывая влажные камни, присела на корточки, потом встала на колени и медленно-премедленно поползла вперед. Не хотелось ко всем неприятностям добавить еще и мокрую одежду. Вода была рядом, она была прохладной на ощупь и вроде чистой. Замирая от страха, отпила из сложенных лодочкой ладоней и присела на камни, ожидая реакции. Но ничего не произошло: уже и ноги затекли – сидеть в неудобной позе на мокрых камнях – то еще удовольствие. Обрадовалась первой хорошей новости – вода вполне себе годная, напилась вволю. Умылась, как смогла в этом кромешном мраке. Хорошо еще на волосы не надо никакого внимания обращать – они как-то сами о себе заботились. Селена давно забыла, когда она даже просто прикасалась к роскошной косе, что венчала ныне ее голову.

Вода высыхала, приятно холодя кожу. Насколько этот водоем большой, его придется обходить или проще переплыть? А какова глубина, а вдруг он слишком широк, и сил не хватит до противоположного берега… Слишком много вопросов. Пришлось топать по бережку, даже не топать, а ползти, старательно придерживаясь влажных камней руками, рискуя свалиться в воду… Но всему – свой гроб, и путешествие в темноте закончилось. Селена дошла до оставленной плетки и, схватив ее крепко-крепко прижала к груди, словно родное дитя. Родное дитя… Эти простенькие слова почему-то заставили напрячься – глаза подозрительно защипало, в горле появился ком, который не получилось сглотнуть. Всплыло из глубин памяти имя – Торнвальд, Вальд. Сердце забилось часто-часто, стремясь выскочить через горло, перед глазами мелькнули картинки – смешливый пухлощекий малыш забавно топает своими ножками, стремясь поймать ее юбку. Юбку… Пеструю юбку… Провела рукой по ногам – сколько хватило памяти, столько и помнились эти кожаные штаны, словно нарисованные на ее коже, никогда не было у нее никаких юбок. Но картинки снова всплыли, затмевая все, что помнила до сих пор. Она и этот самый малыш – только уже постарше – едут сквозь пески на каком чудном звере, попадают под дождь, спят, смеются. Хотелось смотреть дальше, но дальше ничего не было. Сплошная чернота, как здешний мрак. Селена сначала замерла, пытаясь справиться с подступившей болью от потери таких сладостных воспоминаний, потом, схватив плетку, начала хлестать все, что попадалось под удар – стена, камни под ногами, вода, вскипевшая от ударов холодными брызгами. Хлестала до изнеможения, вымещая всю скопившуюся горечь… Потом поскользнулась и упала, пребольно ударившись коленом. Боль отрезвила. В наступивший момент просветления Селена поняла, что она попала в какую-то потайную часть хронилищ, выхода из которой попросту нет. Нашла возле стены место посуше и прилегла, пытаясь придумать хоть что-то. Ее угнетало отсутствие воспитанника, Аля, ради кого-то рядом уж она бы смогла постараться и таки найти выход. Тот темноволосый малыш, Вальд, уже изгладился из памяти, словно его и не было. Оставив лишь мимолетное сожаление, словно о несбывшейся мечте. Или видишь сон, в котором ты так счастлив, и ты помнишь обо всем в момент пробуждения, но днем сон тает, исчезает и радостное ощущение, и ты вновь оказываешься там, где ты должен быть, и тоска о несбывшемся подступает все ближе. Селена подтянула колени к груди, устраиваясь поудобнее – насколько это вообще возможно на камнях – и уснула, вымотанная донельзя своей гневной вспышкой.

Проснувшись, Селена села, еще не открывая глаз, и пребольно ударилась о каменную стену. Ойкнула от боли. Открыла глаза и застонала от разочарования – так хотелось, чтобы этот темный каменный мешок оказался всего лишь плохим сном. Но и в хронилище случаются разочарования, пыльный зал теперь виделся таким родным и безопасным, хотя воспоминания о нем уже начали подергиваться мутной пленкой забытья. Селена доползла до воды, вновь напилась вдоволь. Хоть смерть от жажды ей не грозит. Потом начала кричать, пытаясь докричаться хоть до кого-то. Тишина. Лишь слышна какая-то далекая, медленная, сводящая с ума этой своей медлительностью, капель. Прижалась спиной к прохладной стене, и вновь непрошеные воспоминания заполонили разум – снова этот темноволосый смеющийся мальчуган, снова пески и солнца, яркие, полуденные… От этого видения стало и вовсе тоскливо, подступили жгучие слезы, сдавило горло. Селена рыдала, пока силы не оставили ее, пока глаза устало не сомкнулись, и милосердный сон не унес ее отсюда.

Просыпаясь каждый раз в этой чернильной темноте, Селена все больше впадала в отчаяние. Она очень сильно исхудала – хотя, казалось бы, здесь пища не должна иметь значения – все же мертвы и так. Но для нее, видимо, еда была нужна. Силы покидали Селену. Воля к жизни держалась лишь на тонюсенькой ниточке надежды – слепой, ни на чем не основанной. Шаря вокруг себя, Селена нашла камень с очень острой гранью и теперь могла в любой момент прекратить эти мучения, но что-то ее останавливало. Она лишь оттачивала острые грани камня, пока добилась бритвенной остроты. И Селена тянула свое незавидное существование – падшие спешенные были гораздо счастливее ее, хотя они бы с ней, пожалуй, поспорили. Спешенные могли видеть других и могли хоть как-то общаться. Могли видеть свет – пусть пыльный, и однообразный, но все же свет. Она так скучала по свету. Изредка перед внутренним зрением появлялись видения: восходы и закаты, лучик сквозь каплю воды, висящую на паутинке, все радуги, виденные за всю жизнь… Селена все больше времени проводила в полусне, который заменял ей бодрствование, теряя связь и с этой реальностью. Воспоминания о давнем прошлом так и не вернулись – слишком велика власть темнобородого – вновь вспоминался лишь смеющийся мальчик, тянущий к ней руки, или убегающий, или играющий с какой-то фигуркой – куклой или чем то наподобие. Селена пыталась вспомнить эту куклу, но мысли разбегались, своим мельтешением нагоняя сон. Вскоре она навсегда уснет и не проснется. И не нужен будет этот прохладный камень с его бритвенной остротой. Эта мысль приносила успокоение. Селена вновь заснула. Она пыталась считать свои пробуждения, но вскоре забросила это бесполезное занятие.

И снова – тишина… И снова медленная далекая капель…

Селена открыла глаза. Каменная стена, что служила опорой в краткие мгновения бодрствования, показалась прозрачной – после кромешного мрака начали сдавать глаза? Но за этой призрачной прозрачностью что-то двигалось. Селена закричала, вскочила, обдирая руки долбила по камню, пока вновь не обессилела. В изнеможении рухнула на каменное крошево. Слезы иссякли. Надежда угасала. Воспоминания стирались. Уже не было в мыслях смеющегося мальчика, как не было и пыльного зала с кружащими спешенными, не было Аля. Перед глазами лишь маячили два багровых пятна. Так похожих на глаза Хрона. И они выцветали, пропадая во мраке. Селена вновь впала в беспамятство…

И снова – тишина… И снова медленная далекая капель…

Пробуждений становилось все меньше. Голод, жажда ее уже давно не мучили. Необходимость испражняться и мочиться давным-давно исчезла. Она могла пока еще дышать и моргать. Перестать дышать, смежить уставшие веки, забыть о муке… Исчезнет все, исчезнет и Селена.

Тишина… Тьма… Почти полное беззвучие – лишь медленная далекая капель… Появись сейчас хоть лучик света, хоть посторонний звук – они будут пугать. Пусть уж останется так, как есть. И снова – тишина… И снова медленная капель.…

Глава 32. Черное безмолвие

– Слушай, хватит ржать уже, мне кажется, мы тут кругами ходим!

Дракон снова загрохотал-засмеялся, не в силах сдержаться. Вальд подобрался ближе к морде и дернул за толстенную волосину, торчащую из-под носа – драконьи усы, что ли?

Купер негодующе айкнул:

– Ты зачем так делаешь? Мне же больно!

– И хорошо, что больно. У тебя какая-то драконья истерика, ты помнишь, сколько ты уже ржешь?

– И что с того? Весело мне с тобой, человечек!

Вальд снова дернул за волосину, приложив в этот раз гораздо больше усилий. Купер айкнул еще громче:

– Я сейчас в тебя пламенем, наверное, фыркну, чтобы так не делал больше. Это мое самое больное место, а ты, гад мелкий, этим и пользуешься!

– А как еще с тобой совладать? То у меня крыша ехала, теперь у тебя. Ты никакими драконьими увеселителями не пользуешься?

– Какие-такие увеселители? Ну-ка, здесь поподробнее бы, – изобразил на улыбающейся морде любопытство и бесконечное терпение, даже передней лапой облокотился на песок.

– Нее, раз не знаешь, ну и замечательно, я тебе как-нибудь в другой раз расскажу. Давай пошли, а то спать я уже начинаю хотеть.

– Все тебе идти и идти. Толку-то от нашего хождения. На месте стоим. У меня скоро крылья заржавеют.

– Что ты врешь, как они у тебя заржавеют – теперь уже Вальд засмеялся, представив себе, как дракон будет летать, с противным скрипом размахивая крыльями. И хлопья ржавчины будут валиться, покрывая безымянные просторы хронилищ.

Купер насупился и заявил, что вообще не будет разговаривать теперь с двуногим. Вальд хохотнул довольно:

– Ну да, а ты-то у нас многоножка. Ты крылья посчитал, многоногий друг мой? Гусеница!

Дракон фыркнул, но промолчал. В этом уголке хронилищ стало гораздо темнее, чем раньше, и это начинало напрягать. Дракон ускорил шаг, стараясь отдалиться от Вальда, и со всего размаха наткнулся на какую-то преграду. Морда пострадала больше всего – нос почти расплющило, размазав по вроде бы каменной стене. Вальд, шедший поодаль, засмеялся вновь. Купер осторожно провел крылом по преграде – она была невидима, но ощутима, словно камень стал прозрачным.

– Ты чего? Ты теперь так летаешь? Или разминаешься, чтобы крылышки не заржавели? – и замолчал, с маху впечатавшись в невидимую стену.

– Я пытался тебя предупредить, но ты же не смотришь.

Вальд почесал затылок, эка волосища отросли, потом залез в бороду, пытаясь распутать:

– Ладно, мир. Посмеялись и хватит. Это что такое тут?

– Без малейшего понятия. Оно высокое – я крылом не могу дотянуться до верха, оно плотное, когтем не пробить, сейчас еще огнем попробую.

– Эй! Не вздумай! Ты нас поджаришь! Места мало! Тут от твоего факела такое начнется!

Купер сконфуженное понурился:

– Э! Извини, извини, не подумал. Что делать-то?

– И я не знаю. Смотри, а на той стороне вроде что-то или кто-то шевелится? Погоди-ка, – друзья затаили дыхание, но услышали лишь крайне медлительную, крайне раздражающую этой медлительностью, приглушенную капель. Вальд неожиданно зевнул:

– Что-то я устал уже. Мы давно идем? Я здесь совсем растерял все свои способности. Время – и то не чувствую.

– Не знаю. Мне кажется уже, что мы тут с тобой с самого рождения бродим. Мне кажется, что я тебя знаю всю свою жизнь, что ты всегда шел со мной рядом.

– Ага. И мы с тобой всю жизнь идем и идем. А сейчас давай поспим, а? – Вальд длинно, вкусно зевнул, и через мгновение уже спал, прислонившись к прохладной каменной стене.

И снилось ему, что ему снова лет пять, что он рядом с мамой, и она смешит его, и тянет к нему руки. А в его руках – Кузя, тот самый деревянный человечек, которого мама сделала своими такими умелыми руками. «Чтобы у ребенка была хоть какая-то игрушка», – она всегда старалась его растормошить, чтобы не сидел мальчик без дела. Кузя где-то потом затерялся во времена их сумасшедших приключений. А вот теперь всплыл, и Вальд даже вспомнил, как звал своего деревянного дружка. И солнца, во сне светят все дневные светила, и вроде бы полдень и тепло, и свет такой яркий и такой радостный, сулящий впереди только хорошее. Вальд заворочался, пытаясь удержать этот чудный сон, удержать ощущение света и радости. Но сон закончился – на смену ему явилась вязкая тягучая темнота, поглотившая его. Вальд крепко уснул, и в этот раз ему ничего не снилось.

Глава 33. вот и встретились

Янина вздохнула и открыла глаза. Да, это точно хронилища. Ни с чем не спутать. Особенно запах. Словно все неудачники, которые рождались на Зории, вздохнули и выдохнули разом, заполнив владения Хрона зловонием разлагающихся надежд. Запах пыли, отчаяния, забвения, тайных подленьких желаний, блевотины, запекшейся крови, высохшей спермы и дерьма – истинный запах хронилищ. И пока ты его там чувствуешь – ты жив и помнишь об этом. И пока помнишь – ты неуязвим и имеешь небольшой шанс выбраться отсюда. Живым. Нужна лишь такая малость – помнить о том, что ты жив.

Крепко сжимая в руках Книгу теней, Янина шагнула вперед, и едва не упала на камни, споткнувшись обо что-то. Камень. С одной стороны измазан чем-то красновато-бурым, чешуйки вон высохли и отваливаются от гладкой поверхности. И ведьмино чутье подсказало, что это, высветив картинку: спящий или бесчувственный Вальд с окровавленной головой, в лохмотьях, рядом – темнобородый, говорит что-то женщине с мальчиком. И мнится нечто знакомое в этой женщине – поворот головы ли, манера смотреть на собеседника или вот эта привычка рассеянно потирать мизинец руки, задумавшись над услышанным. И словно камнем по голове – это же и есть Селена! Вот точно же – это Селена, привычки Вальда трудно не узнать. И теперь понятно, откуда у него эти привычки. Потом картинка пропала. А камень остался – весточка от астронома. Жив он, жив и бродит где-то в хронилищах. И мать его жива. И не напрасно все – даже смерть хирдманна не напрасна, если получится вызволить отсюда живых. Осталось самое «простое» – найти их и, кгхм, вызволить.

Аккуратно положив камень на место, Янина пошла вперед. Смысла сидеть и ждать не было. Помощь не придет, спасать ее некому. Она же сама пришла вроде как помогать. Спасателей спасают сами спасатели. Иначе каждому достанется свой гроб. Так что – ноги в руки и вперед. Стараясь ступать осторожно и бесшумно, стараясь не потеряться в сумрачных здешних лабиринтах, стараясь не наткнуться ни на кого из здешних обитателей. Минуя мрачные тупики, пытаясь всегда помнить о том, что она тут – гостья, живая гостья. И ей лишь нужно оставаться живой, и не забывать эту нехитрую истину. Янина шла и шла, не зная усталости, тем самым скрадывающим расстояние бесшумным шагом, как научил ее ходить хирдманн. Она уже потеряла счет поворотам, начиная задумывать о том, как отсюда выбираться. Потом. Если будет оно, «потом». На Зории виделось все это предельно простой задачкой. Попасть в Хронилища, найти Вальда, найти Селену, встретить Хрона, обменять живых на запретную книгу и домой. Только вот как это – попасть домой? Хрон, что ли, на радостях обретения книги, которую он и так знает до буковки, отправит их восвояси? Да еще и с пожеланиями жить долго и счастливо? Или им достаточно будет каблуками щелкнуть и раз – они на Зории, да что там – в Блангорре?! Вот же. Да и каблуков нет, и волшебных туфелек нет. Самое время задуматься о возвращении, потому как отсюда удирать, возможно, придется в таком темпе, что уже и некогда вздохнуть станет. Тупо – не будет ни мига для раздумий и планов.

Тьма, свет, тьма, свет – чередуются, завораживая. Светлая пещера, темная пещера. Отдаленный удар, словно где-то очень далеко упало нечто огромное. Упала капля. И вновь тишина, слышно лишь поскрипывание мелких камешков под ногами. Еще капля. Вновь тишина. Янину подмывало заговорить или запеть, лишь опасение привлечь каких-нибудь здешних злобных обитателей останавливало. Одной здесь бродить не очень весело. Ну а с компанией местных станет совсем печально. Вдруг почувствовала посторонний для этих мест запах. Абсолютно посторонний. Пахло живым – потом, горячей кровью, текущей под кожей. Такой знакомый запах, не спутаешь ни с чем. Янина, обрадовавшись, поспешила следом за запахом, который, словно схватив ее за ноздри, вел вперед. Оказалась в пещере, с маху едва не завязнув в мягком прохладном песке. В полумраке пещеры маслянисто отблескивало озеро. Возле воды запах изменился. Ну да, Вальд выкупался. Янина не знала никого с такой маниакальной любовью к воде. Если был на пути водоем, значит, астроном обязательно будет в нем купаться. К запаху чистого тела примешивался какой-то металлический привкус – медный, что ли. Ведьма устроила себе передышку, и то сказать, ноги ныли после довольно долгого пути по мелким камням. Горло саднило от пыли, что витала здесь повсюду, иногда такого тонкого помола, что была едва заметна, оседая невидимой пленкой на волосы, кожу, одежду. Выкупалась, решив, раз уж астроному было безопасно, значит и ей бояться нечего. А потом, найдя более-менее укромное и удобное местечко, улеглась, спрятав книгу под себя, и крепко уснула. Просто закрыла глаза и все, пришел сон.

И привиделось ей, как Хрон вернулся из последнего из захваченных миров, изрядно проголодавшись. Ну вы понимаете: пустой желудок, пустые яйца. В голове громоздилось громадьё планов касательного нового владения, да и все остальные порабощенные миры надо как-то встряхнуть – а то скукотища там наступает. Глядишь, спешенным вновь найдется работка. И там уж они не должны ошибиться. Иначе они будут скучать по пыльному залу…

Темнобородый мягко спланировал неподалеку от пыльного зала. Пинком отправил свое злобное громадное дитятко – облачного дракона, который оправдав надежды папеньки, вырос злобным и беспощадным. Помощь Клауда в завоевании этого мирка была неоценимой, но сейчас-то он совершенно не нужен. Дракон заспешил в темноту, не оглядываясь. Несмотря на значительные различия в размерах между Хроном и его детьми, все драконы хронилищ боялись своего отца-повелителя. Не понаслышке зная, как темнобородый скор на расправу, и как причудливо может быть как наказание, так и поощрение. И, когда в драконах не было нужды, они старались особо не мелькать.

Хрон стремительно вошел в пыльный зал. И замер. Все спешенные были привязаны к столам, а малыш Аль развлекался вовсю. Он даже не услышал, как вошел темнобородый. В зале гремела какая-то неслыханная ранее музыка, больше похожая на грохот и лязг падающего металла, иногда различались, впрочем, слова. Что-то о вечности, смерти, крови, о железном воине и бренности бытия. Музыку периодически заглушали вопли спешенных драконов. Аль обожал ножи и, оставшись без присмотра, устроил себе настоящий праздник крови, которой залил всю видимую часть пыльного зала.

– Аль, деточка, а где Селена? – голос темнобородого легко перекрыл грохот музыки.

Мальчик повернул лицо, такое прекрасное, перемазанное чужой кровью, приподнялся на носочки, стараясь дотянуться до глазного яблока того, кто ранее был Маршаллом Мира. В те времена, когда звался еще Скареном де Балиа, позднее став красным драконом, красным, как кровь, что стекала сейчас с его израненного безухого лица. Мальчик улыбнулся – жутковато выглядела бы эта улыбка, больше похожая на оскал, для любого, но не для Хрона. Темнобородый поневоле залюбовался своим творением. Аль был больше его сыном, чем любой из порожденных драконов. Хрон ухмыльнулся: «Вот что значит истинная кровь повелителей и правильное воспитание. Надо было не спешить с этим их „великим“ проклятьем. Надо было еще чуток подождать, выкрасть мальчика, подождать, пока Аль подрастет еще немного и вот тогда… Эх, какой был бы правитель на Зории!». Хрон повторил вопрос. Аль приложил еще небольшое усилие, и глаз, едва державшийся в орбите, с влажным чмоканьем покинул свое законное место. Улыбка Аля стала еще шире, мальчик был совершенно счастлив. Хрон еще раз терпеливо повторил:

– Аль, где Селена?

– А она пропала. Сначала мы кушали, потом подполз толстый, клянчил всё, а она его чем-то угостила. Он откусил, а потом вернул ей.

– И она взяла?

Аль кивнул, потеряв к разговору всяческий интерес. Пока подвернулась возможность, мальчик хотел в полной мере насладиться тем, в чем ему по какой-то непонятной причине отказывала его опекунша. Хрон нахмурился: вот же гадство! Всякая пища, которую вкушал спешенный толстяк, вечного голодный, вечно алчущий, как-там-бишь-его… Безухий бывший отец Иезекиль, бывший Варелой, обжора, каких мало и среди драконов. Постоянно попрошайничает, а вдруг перепадет. Ему же обещали, вкусненького, да многонько. И верно, перепадало. Только вот особым распоряжением Хрона вся его пища становилась в руках бывшего пастыря отравленной – ядами, от которых умирал спешенный туманный дракон всеми видами смертей. Но даже это не останавливало его впредь. И он снова шел и снова клянчил. И снова умирал в муках. Его воспаленный разум решил поквитаться с тем из его мучителей, кто оказался доступен и столь наивен, что пошел на поводу жалости и милосердия – с Селеной, наименее виновной из палачей. Хрон подошел к столу, на котором распростерся бывший пастырь, его Аль еще не навестил и не поиграл. Спешенный лежал спокойно, у него были лишь разрезаны подушечки пальцев на обеих руках, и кровь скапывала в чаши. Бывший пастырь уже усвоил истину, что дергаться – бесполезно, будет лишь хуже, поэтому устроившись как можно более удобно – для своего положения, конечно, – философски разглядывал потолок, не пытаясь освободиться. Хрон сгреб за ворот бывшего пастыря, приподнял его голову:

– Где Селена?

– А всемогущий владетельный господин разве не знает, что, как и где происходит в его владениях?

– Я ХОЧУ ПОЛУЧИТЬ ОТВЕТ ОТ ТЕБЯ! И что это мы такие бесстрашные стали? Тебя умертвить и привязать заново? Чтобы прочувствовал? Ты бессмертный, что ли? Ты забыл свое место, падший! – обернулся к мальчику, закончившего истязать бывшего Маршалла, и в задумчивости оглядывающего своих подопечных, пытаясь выбрать следующую жертву, – Аль, мне кажется, что вот этот пухлячок заждался тебя.

Толстяк забился в истерике, вмиг утратив все свое спокойствие, пытался заорать от ужаса, который им всем внушала эта маленькая фигурка, перепачканная кровью, крик сорвался на писк. И было страшно слышать этот писк, издаваемый горлом взрослого толстого мужчины. Да вот только пугаться тут было некому. Остальные падшие вздохнули с облегчением – хоть какая-то передышка, пусть теперь толстый поорет.

Задыхаясь от страха, бывший пастырь, завопил:

– Я скажу, скажу!!! Только пусть он ко мне не приближается! Пусть он навсегда уйдет!

– Ну вот, теперь ты стал более благоразумным. И я подумаю, что могу для тебя сделать. Если. Ты. Скажешь. Где. Селена, – темнобородый произносил каждое слово так, словно забивал гвозди, те самые гвозди, что прибивают крышку к гробу, те самые, что забирают надежду навсегда.