Текст книги "Мир меняющие. Один лишь миг. Книга 2"

Глава 24. Затерянные в песках

Ведьма и хирданн устало брели по пескам Крогли под палящими солнцами Зории. Возвращение на родную планету их не радовало – они вернулись одни, в силу какой-то нелепой то ли случайности, то ли ошибки оказавшись здесь. В то время, когда Вальд остался там, в Третьем круге, полном опасностей, один. Неизвестно где. Неведомая сила выкинула Вейлина и Янину в тот самый момент, когда, открыв глаза, они обнаружили, что Вальда уносят в неизвестность какие-то странные зверюги с тремя рогами, похожие на огромные комки шерсти с ногами. Пытаясь помешать, были ведьма и хирдманн подхвачены мощным порывом обжигающе горячего ветра, который вытолкнул их из обоих Кругов, отправив на Зорию. И вот теперь приходилось тащиться по песчаным дюнам, столь похожим одна на другую, что движения вперед не заметно. Словно топчутся на одном месте, размеренно поднимая и опуская ноги. У ведьмы и хирдманна не осталось ни припасов, ни одежды. Их выкинуло в том, в чем они спали, только куски веревки, привязанной к рукам, остались. Если в ближайшее время не они не наткнутся на оазис – можно смело тратить последние силы на то, чтобы выкопать себе по могилке. И поставить последний медяк на то, что им крышка. Окончательная и бесповоротная, несмотря на магию колдуньи и силу хирдманна. Уже смирившись с поражением, бар и хирдманн скатились со слишком крутого бархана, решив идти до последнего. Никакого рытья могилок. Не останавливаться, не тратить остатки сил на разговоры. Бывшие враги теперь понимали друг друга даже не с полуслова, а с полувзгляда. Упав в горячий песок, Вейлин помог подняться ведьме и они вновь побрели. На барханы не понимались – подъемы отнимали так много сил и времени, что кажущаяся легкость при спуске не стоила того. Торопиться все равно уже не стоило. Бежать теперь некуда, да и не за чем. Вдохновитель и главный подпиныватель всего их сумасшедшего похода остался там, в Третьем круге. Им же туда пути теперь нет, наверное нет. Когда ведьмины круговины пропустят их вновь – Янина не имела ни малейшего понятия. И пропустят ли вообще. Она никогда не слышала о путешественниках сквозь пространство, которые смогли вернуться хотя бы из Второго круга. А уж о тех, кто собрался попасть туда еще раз – и вовсе. Да и найдут они теперь эти круговины, или сдохнут тут – кто знает. Перед глазами плыло, бескрайние пески сменяло багровое марево – словно вновь оказались в Третьем круге, только теперь это их личный Третий круг, в который они попали в наказание за то, что сделали или не сделали в течение жизней. И теперь медленно бредут, неотвратимо отбывая наказание.

Светила клонились к горизонту, глотки пересохли так, что горячий воздух при дыхании царапал горло. Еще шаг, еще один, еще один. Лишь постоянный шелест перемещаемого песка… Лишь хриплое дыхание, лишь едва слышное поскрипывание суставов при ходьбе… Еще шаг, еще один, еще один – до беспамятства, до потери собственного «я», мерно растворяющегося в бескрайней пустыне. Хирдманн несколько раз хотел помочь ведьме, предлагая свою собственную спину в качестве средства перевозки, но она отказалась, прошелестев едва слышно, что, мол, все равно скоро сдохнем, зачем утруждаться. Попросила лишь не оставлять ее до последнего – пока не убедится, что она умерла, тогда только закопать. И снова – шаг, еще один и еще один…

Солнца немного ослабили свой жар, готовясь к отдыху. Остывающий песок издавал щелкающий звук, дышать стало немного легче. Подступивший полумрак скрадывал цвета, окрашивая пески в темноту. В краткий миг между сумерками и ночью Вейлин с Яниной наступили на ведьмины круговины. Те самые, что были неподалеку от оазиса Симоны. Других здесь просто быть не могло. Переглянулись, не сговариваясь, взялись за руки – откуда только силы взялись – шагнули вперед, наступив на первый синий круг. Янина начала произносить шелестящим шепотом заклинание, стараясь чтобы слова хотя бы звучали отчетливо, не до громкости уж. В ответ на ее заклинание – или совпало? – где-то вдалеке глухо зарокотал гром – и это среди ясного-то неба… Круговина ярко вспыхнула, моргнула и погасла. И больше не проявляла никаких признаков жизни, как ведьма ни старалась. Совершенно выбившись из сил, бар Янина рухнула на холодный песок. Хирдманн, устало наблюдавший за ее бесплодными попытками, глубоко вздохнул, взвалил бесчувственное легкое тело девушки на плечо, и побрел в сторону оазиса, темнеющего впереди.

Утро застало хирдманна и ведьму в отчаянном положении. Беспощадные дневные светила уже давно поднялись и приближались к зениту, заливая ярким светом пустыню. Всё, что было живым в этом уголке, давно попряталось в укрытия, пережидая период безжалостного зноя. Обессиленные путники лежали под палящими лучами. Вейлин очнулся первым от яростного жжения, которым наградили его солнца. Вся голова горела, словно было опалено пламенем, что было не так уж далеко от истины – на песке можно было спокойно вскипятить воду – было бы в чем и была бы вода. Оглянувшись, хирдманн обнаружил свою спутницу, лежащую навзничь. Ее лицо уже побагровело. Сгреб девушку за плечи и потащил волоком – поднять сил не было – к таким близким деревьям, в спасительную тень. Едва ступив под полог чахлых кустов, что росли на границе песков и оазиса, вновь потерял сознание… Очнулся, когда светила уже миновали полдень и начали клониться к горизонту. Подполз к Янине, прислушался, вроде дышит. Пусть редко, с хрипами, но все же жива. Оставить ее одну побоялся. Вскинул, пошатываясь, ее на плечо, которое стало таким костистым, потеряв в пути мускулы. Побрел к центру оазиса, где должна быть хижина той ведьмы-самоучки. И хижина оказалась на месте. Воспрянув духом, хирдманн осторожно уложил возле в тени свою спутницу. Оглядевшись, заметил тот самый родник, который стал неухоженным, но все же исправно исторгающий из глубин прохладную влагу. Песком почти полностью занесло водоем, в который раньше собиралась вода. Застонав от счастья, хирдманн припал растрескавшимися губами к воде. Пил долго, горло мучительно болело от холодной воды, но он не отрывался, пока не замутило. Пришлось ждать, пока прекратится круговерть в голове. Намочил тряпку, оторванную от подола истрепанной рубахи, и поднес к лицу ведьмы. Первые капли, упавшие ей на лицо, никакого действия не возымели. Хирдманн осторожно обтер ее исхудавшее донельзя лицо, потом намочил тряпицу еще раз, и вновь накапал воду – теперь уже на растрескавшиеся губы. И снова никакого отзыва. Терпения хирдманну не занимать, он решил, что раз ведьма дышит, значит, очухается. И повторял попытку еще раз, и еще раз. И в какой-то из бесконечных повторов затрепетали ресницы, дыхание участилось, стало глубже. Хирдманн на подгибающихся от слабости ногах добрел до хижины, нашел там какую-то плошку, набрал воды и, приподняв ведьму, постарался напоить ее, пролив почти половину благословенной влаги. Но и этого количества хватило, чтобы беспамятство ведьмы перестало быть таким пугающе-глубоким и сменилось тяжелым сном, сном выздоравливающего. Дотащил Янину до хижины, там все осталось таким же, никто не забредал на этот уголок после их посещения. Уложил спящую тяжелым сном девушку в гамак. Пошарил по шкафам, нашел горсть орехов, жадно съел их, заглушив угрызения совести тем, что Янине сейчас твердую пищу не осилить, а ему нужны силы, чтобы позаботиться о ней. Напился вволю. И дал себе отдохнуть.

В сумерках слышались звуки выбирающихся из своих дневных убежищ обитателей оазиса. Какие-то невидимые и неведомые птицы зачирикали, запищали и запели, радуясь наступившей прохладе. Где-то затявкала пустынная лисичка, преследуя свою жертву. Домашний скот Симоны оказался гораздо благоразумнее их хозяйки, они не покинули пределов оазиса, находя себе пропитание и воду самостоятельно. Оставшись без хозяйки как-то раздобрели и отъелись. Корова только мычала, мучаясь от боли – ее уже очень давно не доили и разбухшее вымя досаждало рогатой красотке. Вейлин возблагодарил Всемогущего Олафа за подаренные возможности. Теперь он точно знал, что и он, и Янина выживут. У них есть укрытие в самом центре пустыни, где их никто не побеспокоит; у них есть еда и вода. И Янина, может быть, вернет себе часть утерянной силы и восстановит круговины. А потом они попробуют вновь попасть в Третий круг. И помогут Вальду. Хирдманн ощущал нечто непривычное, какое-то смутное беспокойство, порожденное их отчаянным положением. Надо будет поинтересоваться у ведьмы, что это за беспокойство такое, никогда раньше не посещало воина подобное.

Нашел ведро, подобрался к корове. Омыл прохладной водой ее воспаленное вымя. Первую порцию молока, которую сцедил, вылил коту, появившемуся из зарослей. Хирдманн верил, что все животные приносят пользу. Пусть это и ведьмин кот. Белоснежный котяра с рыжими подпалинами бочком подкрался к миске, недоверчиво обнюхав, сменил гнев на милость и, благодарно мяукнув, с довольным урчанием принялся за молоко. Хирдманн кивнул себе, мол, можно теперь и нам молочка-то отведать. Почти полное ведро – вот богатство-то! Оставил молоко в хижине, прикрыв найденной чистой дощечкой, чтобы всякие лакомые до молочка зверюшки не добрались первыми. Позаботившись об остальных животных, хирдманн свернул шею одному куренку – который дал себя поймать, и подготовив тушку надлежащим образом, занялся поиском хоть какой-нибудь посудины, чтобы сварить бульон. Он точно знал, что иную пищу им обоим сейчас не осилить – съеденные орехи даже ему не пошли впрок, желудок забурлил, и исторг из себя жалкую кучку премерзко воняющих остатков. Добравшись до хижины, перевернул все ящики, ища трут и огниво. Бурчал едва слышно, что-мол, рано Олафу благодарность вознес, не совсем еще спаслись. Проклятая ведьма, печально вспомянутая Симона, видать, огонь чарами вызывала. Что же теперь куренка этого сырым есть, что ли? Услышал позади себя шорох, резко обернулся, закружилась голова, вновь подступила тошнота, и Вейлин рухнул на прохладный пол.

Очнулся – сколько же раз за это путешествие хирдманн терял сознание, за всю жизнь столько не насчитать – в хижине мягко светила коптилка, из дверного проема доносился аромат куриного бульона, приятно пахло сухими травами. Все, что в хижине валялось, теперь прибрано, разложено по предназначенным для этого местам. Стол чисто выскоблен, накрыт, только кушаний пока не подано, дожидаются своего часа. Щекой хирдманн почувствовал мягкость, приподнявшись, разглядел, что лежит на полу, но под головой – подушка, накрыт легким одеялом: пустыня по ночам шутить не любит, днем берет измором и жарой, а ночью – холодом. Во дворе горел небольшой костерок. Вейлин, поднялся, чувствуя, как от усилия трясутся ноги и руки. Ругнулся про себя, что умудрился измотать до такой степени почти совершенную машину убийства. Пошатываясь, выполз во двор. Возле костерка хлопотала Янина. Ну, как хлопотала, тоже еле ползала, но она доделала все, что не успел хирдманн и, умудрившись-таки добыть огонь, сварила супец, который так восхитительно пах, что желудок воина вновь напомнил о себе острой резью. Вейлин пошатнулся, едва не свалившись в костер, ведьма успела подхватить его под руки. Покачиваясь, опираясь друг на друга, доползли до скамьи, что стояла рядом с дощатым столом под навесом, неподалеку от хижины. Медленно шаркая ногами, Янина принесла посуду из шкафа. Стащила котел с рогатины и волоком, стараясь поменьше расплескивать, дотащила до стола. Хирдманн мог только смотреть, как она старается, не в силах даже поднять руки. Янина наполнила глиняные чашки и поставила их на стол. За все это время никто из них не промолвил ни слова, экономя силы. Ведьма и хирдманн припали к живительному бульону, тянули, обжигаясь, горячую жидкость. Опустевшие чашки Янина наполнила вновь. Суп выпили весь, прикрыли разварившееся мясо и взявшись за ручки котла, уволокли его в хижину. Вейлин помнил утреннее пробуждение и до сих пор ощущал жжение – лицо опухло и пошло волдырями – отдыхать-то в пустыне надо в укрытии, а то мало ли, когда придется проснуться. Если придется. Хваленная способность восстанавливаться быстро куда-то запропала у обоих. Лицо Янины выглядело немногим лучше, вместо волдырей проявилась краснота и глаза отекли так, что выглядели как щелочки. Янина забралась в гамак, благодарно что-то прошелестев – голос у нее пока не восстановился. Хирдманн улегся на полу в хижине, где все еще лежала его подушка, подложив под себя еще какое-то тряпье бывшей хозяйки. Они моментально уснули. И сон их был тих и спокоен. Напоенные и накормленные, друзья спали, восстанавливая силы.

Рассвет застал их на ногах – животные накормлены, напоены, пристроены в бывшие обиталища, очередной неосторожный куренок распрощался с жизнью, возрождая силы ведьмы и хирдманна в виде наваристого бульона. Сегодня они попробовали подкрепиться мясом – вчерашним, оказавшимся на диво вкусным даже без соли. В оазисе хозяйничали, словно собирались остаться надолго, восстанавливали все, что могли. Вновь выкопали небольшой котлован под стекающую из родника воду, с наслаждением выкупались по очереди. Вейлин ушел собирать хворост для костра, пока Янина плескалась, а ведьма занялась благоустройством хижины, пока хирдманн отмывался.

Дни текли неторопливо. Ведьма и хирдманн разговаривали мало, лишь по делу. Не потому, что сердились друг на друга, памятуя былую вражду, а лишь потому, что оба не отличались особой разговорчивостью. И ведьма и хирдманн часто с тоской вспоминали астронома, оставшегося в Третьем круге, его способность любой день, любое событие превращать в «День» и в «Событие». Его разговорчивость, умение выворачиваться из любых ситуаций, способность радоваться жизни. И у них вошло в привычку почти каждый день навещать круговины. Янина каждый раз пробовала открыть их, но по-прежнему неудачно. Ее ведьмовские силы возрождались очень медленно, их хватало теперь лишь на повседневную магию – типа зажигания огня и тому подобное. Раньше Янина никогда не использовала свои силы для таких мелочей. Костер, зажженный при помощи магии, пылал и без дров, но мог поглотить все, находящееся рядом, если вовремя этому не воспрепятствовать. Слишком банально, и бар Катарина приучала своих сестер хозяйничать без применения колдовства. А теперь – вот, приходилось зажигать жалкое пламя.

Рассветы сменялись закатами, сезон дождей сменил засуху. Вылили положенное ливни, оазис вскипел в коротком периоде цветения. Живность расплодилась, позволяя разнообразить стол блюдами из дичи. Потом налетели ветра, занося все вокруг песком. И лишь смена сезонов позволяла разбивать унылую череду прошедших дней. И ожидание, постоянное ожидание чуда не давало впадать в отчаяние. Однажды среди ночи, Янина проснулась с бешено колотящимся сердцем от своего собственного крика. Разбуженный хирдманн вскочил из своего гамака – они давно уже соорудили удобное лежбище и для него:

– Что? Что случилось?

Янина несколько мгновений пыталась совладать с дыханием, постепенно успокаиваясь:

– Он жив! Я точно знаю, что он жив! Вальд способен выжить в любых условиях! Помнишь, через что он прошел, пока добрался до Крамбара? И потом, он и потом, – ведьма с мольбой уставилась на хирдманна.

– Тебе приснилось что-то?

Ведьма стихла, припоминая, кивнула:

– Сон был путанным, часть уже из памяти вылетела. Но я видела, видела его: он попал-таки в хронилища, и сидел в какой-то очень пыльной комнате, связанный. НО ЖИВОЙ! И хитро так улыбался. А потом подмигнул в пустоту, будто знал, что я его вижу.

Хирдманн покрутил головой, он-то точно знал, что не все сны – правда, но разубеждать ведьму не стал. Ему от этого хуже не будет, пусть ее, лишь бы не ходила, как потерянная, уткнувшись взглядом в песок, и не вскакивала с дикими криками по ночам. Если ей так угодно и так спокойнее – пусть верит в это. Хирдманн не допускал и мысли о том, что его пропавший друг умер, но на встречу с ним в ближайшее время не надеялся. Когда они смогут снова открыть путь в другие Круги, вот тогда можно на что-то начинать надеяться.

– Спи, отдыхай. Хорошо, что он тебе знак подал.

Янина, немного успокоившись, улеглась, поворочалась какое-то время, потом засопела. Хирдманн так и не смог уснуть до утра.

Глава 25. Живому – жить

Вальду снилось, что он снова маленький мальчик, он с матерью кочует с Дикими. Во сне наступило утро и нужно просыпаться, и мама ласково журит его, обзывая засоней и лентяем. Но ласково так, и не обидно вовсе. Еще не открывая глаз, астроном потянулся, улыбаясь, чувствуя на лице луч света. И наткнулся руками на каменистые пыльные обломки, упершись ногами во что-то. Рывком сел, припоминая где он и что с ним. Потер саднивший висок – кровь свернулась, запекшись коркой и слепив волосы. Нестерпимо хотелось помочиться, но где тут у них отхожее место, почесал затылок, сморщился, обнаружив там болючую шишку преизрядных размером. И странное дело – до этого организм себя не очень-то проявлял – словно подзабыл, что иногда нужно опорожняться, здесь все процессы у живых как-то по-другому происходили. Почесал затылок, забывшись, снова дотронулся до окровавленной шишки под волосами, зашипел от боли. Ээх, придется назначить выгребной ямой ну хоть вон тот угол, что ли. С трудом распрямился, все кости возмущенно ныли после сна на голом камне. Вальд подумал, что хорошо хоть камень этот теплый, а то бы еще и замерз, поплелся на непослушных ногах в укромный уголок. Хотя, чего тут стесняться, темнобородый, наверное в курсе всего, что происходит в его владениях. Так что с таким же успехом, можно было выстроиться и оросить пылюку в самом центре комнаты. Но нет же, против себя не попрешь. Мать учила, что даже в одиночестве не следует становиться равнодушной тварью. Вернее, не «даже», а «особенно». Ээх, еще бы водички – умыться, да перекусить чего, да испить вина ущельского. Прикрыл глаза, вспоминая изысканный вкус знаменитого на всю Зорию напитка. Открыл глаза, решив найти, за явным неимением всего остального, хотя бы выход и направление, в котором будет двигаться. Но, ах ты ж твою-то! Он уже не в той пыльной комнатушке, в которой проснулся. Роскошная умывальня, похожую Вальд помнил только в Светлом дворце у Примов, горячая вода, мыло! Пушистые полотенца, чистая одежда – вместо его отрепьев! Пребольно ущипнул себя, закрыв глаза снова. Открыл – нет, все на месте. Не раздумывая, скинул пропотевшую, окровавленную одежку, перемазанную всеми видами грязи, какие только можно было придумать, нырнул в теплую воду, наслаждаясь ароматной пеной: «Ха! А живым в хронилищах вроде ничего иногда бывает!» Защипало все раны и царапины, полученные за последнее время и не успевшие поджить. Окунулся с головой, стараясь размочить кровавую корку на виске, на затылке и промыть рану. Едва не взвыв от подступившей боли, резко вынырнул. Тьфу ты, а и позабыл, что может быть так больно. Аккуратно выскреб свернувшуюся кровь из волос, заметил, что боль и жжение стихают, словно в воду что-то подмешано. Заспешил, а то уже и в сон поклонило – заснешь, да и не проснешься, и вот ты уже мертвенький, а темнобородый тут как тут, вон в углу стоит, поигрывает кинжальчиком, ушки отчекрыжить. Тряхнул головой, с сожалением выбрался из предательски расслабляющей водицы, вытерся как смог, пачкая роскошные простыни вновь начавшей сочиться кровью. Оторвал полосу от простыни, что оказалось делом совсем не простым, учитывая отсутствие какого бы то ни было колюще-режущего. Оглянувшись, не заметил ни одного зеркала или мало-мальски отражающей поверхности, ухмыльнулся в тот угол, где привиделся Хрон, разогнал на воде пену и разглядел свое отражение: видок был тот еще, мокрые волосы всклочены, хоть и чистые, на виске – рваная рана, глаза ввалились – точно, мать родная не узнает… причесался пятерней, как получилось. Оторвал еще одну полосу от простыни, соорудив небольшой жгутик, стянул непослушные волосы в хвост, вновь ухмыльнувшись, произнес в никуда:

– У вас тут вроде модно с такими хвостами ходить. Вот и я буду как все.

Перевязал рану на виске, вглядываясь в воду – тот еще видок получился. Уже закончил, решил оглядеть и остальное тело, как вода резко потемнела, приобретя цвет только что пролитой крови. Вместо его побитого лица появилась какая-то безухая образина, ухмыляющаяся и вывалившая распухший язык, дразнясь. Вальд отпрянул от ванны, мгновенно опустевшей. Вода или кровь, что это было не успел заметить, с шумом поднявшись вверх, распалась на отдельные кровавые капли, упала на камни, едва не окатив чудом успевшего отскочить в сторону астронома.

– Ээ, ну ладно, не буду дразнить. Я, помнится, еще перекусить хотел и винца, винца зорийского из Ущелья выпить.

Глаза закрыл, открыл: тьфу ты, пропасть. Стоит перед входом в какой-то не то трактир, не то постоялый двор, сверху надпись «Приют…», а чей приют – не видать, второе слово в названии то ли засидели всякие насекомые, то ли замазали чем, а владельцам поровну, как они называются, не позабудут, чай. Едой пахнет. Вальд уже и забывать начал, как это – что-то свежеприготовленное на тарелке, да тарелка не абы какая деревянная или там глиняная, а стеклянная, или уж совсем круть – фарфоровая, с голубой каемкой. И сесть за стол, да не торопясь: и первое, и второе, и десерт. В животе возмущенно забурчало. Деваться некуда, вошел. Широкие, добела выскобленные столы; лавки, стоящие рядами, были не пусты, но и не переполнены. Дощатые стены, на которых развешаны сушащиеся связки пахучих кореньев, венки из лука и чеснока. В огромном камине на вертеле медленно вращался источник запаха – огромный кабан, уже в меру подрумянившийся. За стойкой – апатичная пухлая подавальщица, и в молодости не отличавшаяся красой, пригорюнившись, медленно протирала какой-то серой тряпицей и без того мутные стаканы и глиняные кружки. За ее спиной высился огромный буфет, заставленный бутылями и бутылками, чуть дальше виднелась дверь, из которой выносили готовые кушанья. Вальду подумалось, что, если бы за любопытство Хрон забирал ушки, пожалуй, пришлось бы научиться их отращивать. Или на работу куд поступить, чтобы уши выдавали. Потому как любопытство было основополагающей чертой его характера. И если уж астроному очень хотелось что-либо узнать – то не бывало ему покоя, пока не разузнает до мелочей желаемое. И какая уж тут осторожность, благоразумие и все такое… Итак, войдя в «Приют», Вальду прежде всего хотелось узнать: как и почему целый трактирище попал в хронилища – ха, вот так соткалась в уме фразочка… Может, они Хрону налог какой платят, за то, что грешников его кормят да поят. Хотя… Что с них взять, они же мертвые? Они же не должны желаний иметь, особенно покушать-выпить… И опять несрастуха – почему им больно, если они мертвые? Им мучения хроновы должны быть никак. Вспомнился тот, непонятный желтый тип, с лентой глаз поперек лба, увиденный через трещину. Уж он-то точно мучился – прямо над глазами большущими такими буквами написано: «Больно мне, больно…».

– Заходи, что ты там выстроился? Двери расхлебенил, все тепло выстудишь, – голос у подавальщицы был чуть гнусавый, низкий.

Вальд оглянулся, потом ткнул пальцем себе в грудь – мол, мне, что ли говоришь?

– Тебе, тебе, глазастый. Или ты скудоумен и говорить не можешь?

– Могу, очень даже могу, – голос сначала предательски засипел, но к концу фразы выровнялся.

– Зачем пожаловал в наш Приют?

– Затем же, зачем и все – проголодался и жажда одолела.

– А расплачиваться чем будешь? Мы за так не кормим.

Вальд оторопел – они, может быть, не знают, что умерли давно и попали в хронилища? Зачем мертвым деньги? Да и какие деньги у них, чем тут платят, не ушами же:

– А вы какие принимаете?

– У тебя разные, что ли, есть?

– Нет, у меня никаких нет. Но я могу отработать.

– Дядька! Дядька! Выдь, тут едок без денег!

Дверь за спиной ее приоткрылась, немилосердно скрипя давно не смазываемыми петлями, вытолкнув с кухни невысокого крепкого дядьку-повара. Того сразу понесло:

– Что, жрать любишь, а платить нет? А?

Вальд недоуменно поднял брови:

– Еще и не ел, а уже вытолкать норовят! Вы как не разорились еще? Я ж ей предложил, что отработаю каждую крошку!

Дядька словно споткнулся:

– А, ну это другое дело, совсем другое дело. Дурында ты, Марийка, честного человека оговорила.

– Не, ну а чего он? Есть, говорит хочу, а платить не могу, ты же сам говорил – кликать тебя, если вдруг так?!

– Надо понимание иметь, понимаешь, понимание! Пойдем, мил человек, накормлю тебя, да и сговоримся об оплате.

Повеселевшего Вальда провели через скрипучую дверь в плотный пар и чад на кухне. Когда шел мимо подавальщицы прямо до судорог захотелось ей язык показать, поддразнить. Но мысленно одернул себя: «Ты же взрослый мужчина», причем мысленный этот голос был как-то подозрительно похож на голос хирдманна Вейлина, при воспоминании о котором сразу пропало желание шутить и дурачиться. Подступила непрошеная тоска, сжав сердце. Вальд вошел в кухню, низко склонив голову – ну, во-первых, чтобы не удариться об притолоку, которая почему-то была низковата, ну, и, во-вторых, чтобы скрыть выступившие-таки слезы. Янина, Вейлин – когда свидеться еще удастся, да и удастся ли вообще – кричи-не кричи, а не докричишься из этих безумных далей…

Царившие в кухне шум и гам, пробивающийся сквозь шипение, шкворчание, пыхтение и другие звуки готовящихся кушаний, ошеломили Вальда, когда он поднял голову. За паром перекрикивались невидимые поварята и переругивались посудомойки. Вся кухонная рать, включая развязных подавальщиков, на миг затихла, когда дядька-повар гаркнул, что привел новенького.

Потом зашушукались, затопотали, забегали. Дядька взял юношу под локоток – нежно вроде так, но крепенько, синяк потом остался – и провел сквозь этот чад и пар, завел в комнатку и приказал подать подкрепиться. Вальд уселся за стол, от всех этих переживаний и приключений аппетит только разыгрался – бывший раньше маленьким червячком, который можно легко заморить закусками, разросся в целого змея, требовавшего все, что есть в меню. В комнатку вошел подавальщик, принесший уставленный разнообразной едой поднос. Вальд поблагодарил кивком, а потом предложил повару и подавальщику составить ему компанию – мол, не могу один я. Они враз опешили – ни разу, видимо, и никто из посетителей «Приюта» не предлагал им разделить трапезу. И как-то сразу изменились, засуетились, стали дружелюбнее, что ли. Хотя дружелюбием этим кого-то смутно напомнили, из далекого прошлого, ну вот, вспоминай теперь, мучайся. Пока ели, Вальд балагурил, успевая жевать и разговаривать, рассказал все смешные истории, которые помнил с самого детства, заставив смеяться сотрапезников до колик. Подавальщик аж подавился, и астроному с поваром пришлось дружно шлепать его по спине, пока кусок не проскочил. Повар предложил не жрать в три горла, обойтись одним. А в мыслях у Вальда неустанно пульсировало: «Откуда они здесь, зачем они здесь, почему они здесь». ЭЭЭх, не удержаться:

– Дядька, не знаю, как звать величать – не представили тебя – вот скажите мне: а вы знаете, где ваш «Приют» находится?

Повар усмехнулся кривенько, напомнив недавнюю хронову улыбку из сна – из сна? Из какого сна? У Вальда похолодели руки и мучительно заломило в висках.

– Конечно знаем, ущельские мы, да и ты из мирян, я же вижу. Вроде астроном, да? В самой глубине Ущелья находимся мы, ты можешь выйти, подняться по восточному склону – он самый безопасный, а там и Прогаль неподалеку, потом мост через Детру. Это все на восток если пойдешь, там и до Блангорры недалеко. Через Юстигу, потом через озеро переправишься – и ты в столице.

Вальд чуть не поперхнулся. То есть как это? Что? Есть такой путь в хронилища?! Надо было лишь всего-то спуститься в Ущелье и все?! И не надо было столько бродить-ходить кругами, не надо было умирать тысячами смертей в песках, рискуя и теряя друзей. Тьфу. «Эээ, постойте-ка», снова вмешался голос хирдманна, – «Ты тогда бы нас не встретил – ни меня, ни Янину!». С этим было сложно не согласиться. А повар продолжал:

– Знаешь, вот приглянулся ты мне. Никакой я от тебя работы не потребую. Вот доедай сейчас, бери с собой сколько хочешь, можешь даже заночевать. А поутру – руки в ноги и топай на восточный склон, возвращайся в Мир. У тебя же там друзья. Ждут, поди?

Разомлевший от обильного обеда Вальд отрешенно слушал, витая в облаках: «Ну да, Стела и Кир, наверное, детенков наделали, тетка Лентина все также хороша и все также вкусно готовит. Сколько я уже шляюсь между кругами… Примы воспитали себе достойного наследника – своего собственного, а не полученного от небожителей по праву крови. Мир отстроился уже, все восстановили». И снова заспорил голос Вейлина: «А тебе-то сейчас туда зачем? Если даже строить ничего не осталось? Ты же беспокойный, на месте не усидишь. Янина тебе не нужна теперь? Ты про нее забыл? Песчаные ведьмы влюбляются лишь в избранных. Она тебя избрала. Ее сердечко многого стоит, не стоит разбивать его, а?». Вальд встрепенулся:

– Хорошо.

– Что хорошо? Ты согласился?

– Хорошо говоришь ты, складно, чуть меня не усыпил. Я бы пошел, с удовольствием бы пошел, даже побежал.

– Тьфу ты, Хрон и все его время! Ну так что мешает? Я прям сейчас покричу, чтобы тебе корзинку с собой собрали.

– Дела у меня тут. Не могу пока я уйти. Лучше помоги.

– В чем это? – дядька подозрительно прищурился – вина выпито уже было полторы хороших таких бутыли и изображение в его глазах стало не очень четким.

– А вот расскажи мне, что вы тут делаете и кого кормите?

– Ты очень хочешь это узнать? Тьфу ты, Хрон и все его время!

Вальд кивнул, с усилием сдерживая сытую икоту – вино на него подействовало не так сильно, но все же подействовало.

– Ну тогда пошли. ТЫ сам решил – если ты не уходишь, не завершив каких-то своих дел, тогда пришло время отработать трапезу. И, если будешь смотреть куда нужно, сам найдешь ответы на эти свои вопросы.

Вышли в прежний пар и чад. Подавальщик куда-то исчез. В кухне как-то стало подозрительно тихо. Повар помахал перед лицом руками, разгоняя пар от кипящих повсюду кастрюль. И Вальд увидел, КАК ему придется отрабатывать: перед его глазами предстала куча немытой посуды, такая, что край ее виделся где-то вдали. И еще он увидел из-под каких кушаний эта посуда. Яства готовились исключительно из мяса. Из человеческого мяса. Вон в тарелке недоеденное: супец вроде, а в нем недогрызенная кисть. Съеденное подкатило к горлу, заметивший это повар ободряюще шлепнул по спине – легонько, Вальд лишь пошатнулся, едва не упав на раскаленную плиту.