Читать книгу "Человек Возрождения. Беседы с Борисом Левитом-Броуном"

Беседа 3
Долгий разговор о недолгой карьере в девяти эпизодах

Эпизод первый: «Зачем?»

Ел. Ф.: Давайте, Борис, вернёмся к музыке и поэзии. Как вышло, что почти выпускник искусствоведческого факультета, внук виолончелиста, сын пианистки и лирический поэт стал петь джаз?

Б. Л-Б.: А давненько мы с вами, Леночка, обстоятельно не беседовали, правда!

Ел. Ф.: Да, Борис, давно, с Москвы 2005 года, когда мы познакомились. Я сразу решила непременно написать о вас, но тогда всё ограничилось лишь интервью по поводу выхода в свет в Италии вашего скандального альбома рисунков «Homo Erotikus». А теперь хочется обо всём по порядку и подробно: о вашей жизни, о ваших взглядах и мыслях, о том, чем вы занимались и чем занимаетесь сейчас, короче, о том, кто такой Борис Левит-Броун.

Б. Л-Б.: Хотите вернуться одновременно к музыке и поэзии? Не получится. Моя поэзия с джазом никак не вяжется, хотя однажды я даже посвятил стих великому джазовому трубачу и певцу Чету Бейкеру.

Разговор о моей судьбе в джазе – это долгий разговор о короткой карьере. Разговор смешной, но и небезынтересный. Дайте угадаю, вы, наверняка, хотите спросить меня не «как?», а «зачем?». Угадал?

Ел. Ф.: Угадали. Спросить хочется, потому что, ну правда, – зачем? С чего вдруг поэт и писатель, да ещё и художник-график Борис Левит-Броун превратился в jazz singer Boris Lebron?

Б. Л-Б.: А вы, Леночка, представьте себе джазового певца по фамилии Мамин-Сибиряк или Антонов-Овсеенко.

Ел. Ф.: Ну да, смешно, но я же не об этом, не о сценическом псевдониме. Я о том, что вы и джаз – это как-то…

Б. Л-Б.: Нелепо, несерьёзно? Вы это хотели сказать? Не стесняйтесь, Леночка. Я уверен, мне удастся вас разубедить.

Ел. Ф.: Разубедить в чём? На столе ваши книжки, ваши альбомы, повсюду чёрным по разноцветному – Борис Левит-Броун, и вдруг– почему-то Boris Lebron.

Б. Л-Б.: Э, Леночка, всякому жанру свой сценический образ. Фамилия – это часть образа. На эстраде хорошо звучит Bing Crosby, Mark Murphy, Boris Lebron. А Борис Левит-Броун – это для книжных обложек, вот тех, что на столе.

Ел. Ф.: Ну, вы опять отшучиваетесь. Ладно, тогда вопрос – James Le Bron вам не мешает в интернете? Я, когда ищу ваши записи, регулярно натыкаюсь на звезду американского баскетбола.

Б. Л-Б.: А вы ищете мои записи? Хм… приятно! Нет, James Le Bron мне не мешает. Слишком разный у нас с ним пиар-вес. На него миллионы ссылок, на меня, ну, скажем… сильно меньше. Мы друг другу не конкуренты.

Ел. Ф.: Извините, вот сейчас спрошу дерзко: зачем вам всё это вообще нужно?

Б. Л-Б.: Что «всё это»?

Ел. Ф.: Сценический образ, псевдоним, студийные записи, ролики на YouTube – вообще вся эта история с джазом и популярной музыкой?

Б. Л-Б.: Вы серьёзно?

Ел. Ф.: Ну не так, чтоб уж совсем, но всё-таки… Человеку, написавшему семнадцать книг, сочинявшему стихи, истратившему годы на религиозно-философские труды, при этом ещё пишущему «аморальные» романы и занимающемуся эротической графикой, – зачем ещё и это?

Б. Л-Б.: А я ж ещё в ранних моих стихах предупредил жизнь, что подчиняться её правилам не намерен. Помните:

 
Нет на Моисеевой скрижали
слов для меня…
 

Ел. Ф.: Да, конечно, помню! Я давно уже нашла эту поэму в вашем сборнике «Терзания и жалобы» и с тех пор перечитывала её не раз, так что знаю и люблю. У вас не было опасения, что люди перестанут понимать, кто вы.

Б. Л-Б.: А вы думаете, я сам понимаю, кто я? Просто делаю то, что хочу и что получается.

Ел. Ф.: Ну да, но когда всё успевать? Не возникало ощущения, что надорвётесь?

Б. Л-Б.: Да с чего, Леночка? Где тут возникнуть надрыву? Я родился и вырос в музыке, правда, в классической, долго презирал любой популяр. У меня даже есть в репертуаре одна вещь, определённо в романсовом стиле, хотя вообще-то это традиционная ирландская песенка «Danny Воу». Хотите послушать?

Ел. Ф.: Хочу, конечно!

Б. Л-Б.: Тогда слушаем:

https://www.youtube.com/watch?v=cS8-imdVv70

Но жизнь повернулась так, что я открыл для себя джаз, американскую песенную классику, и всё… резко заболел, так сказать, заразился. Вот, например, «Foggy Day in London» – типичный образец джазовой инфекции:

https://www.youtube.com/watch?v=Jvp6rZhQye4

Ел. Ф.: Ничего себе контрасты! Первая «Danny Воу» спета в почти классической манере, a «Foggy Day» – просто какой-то скорый поезд.

Б. Л-Б.: Именно! Джаз частенько и есть такой блестящий, неудержимо несущийся скорый поезд.

Ел. Ф.: А что именно вас так вдруг инфицировало? Прежде презирали, а тут…

Б. Л-Б.: У меня, видите ли, прорезалось неимоверно острое чувство ритма, прямо какой-то голод, требовавший утоления. Видимо, Жванецкий прав: «У каждого мужчины есть чувство ритма, надо только ему позволить…» Ну вот, жизнь мне позволила утолить мой ритмический голод.

Начал я с того, что в 20 лет стал овладевать ударной установкой – дело, кстати, очень и очень непростое. Со временем втёрся в один халтурный составчик. Думал – так… ненадолго, а проработал с этим коллективом лет двенадцать. Начал барабанщиком и немало лет просидел за установкой. В этом же коллективе начал петь, ещё сидя за барабанами. Потом уже освободился от установки и стал полноценно отдаваться микрофону. Так что моя смешная карьера музыканта началась ещё до всех книг.

Эпизод второй: «Карьера?»

Ел. Ф.: А что, у вас была карьера?

Б. Л-Б.: Знаете, Леночка, это то же самое, что спросить: «А у вас были деньги?» Что считать деньгами. Так же и с карьерой. Если с точки зрения Фрэнка Синатры, то, конечно, смех. А если считать, что несколько лет публичных выступлений всё-таки можно считать карьерой, то да.

Был в Киеве Джазовый клуб. Приходилось и там выступать. Я имел статус единственного в Киеве джазового певца. Женщины-певицы были, а вот мужчин… – я один. Стихи, правда, я тогда уже пробовал писать, но в джаз меня втянуло изрядно раньше. Ко времени, когда наш халтурный составчик распался, при киевском Доме учёных образовался джазовый квартет. Меня туда пригласили ударником, но я сразу сказал руководителю: «Если хочешь, чтобы твой коллектив имел успех, бери меня солистом!» Попробовали, порепетировали, убедило. На том и порешили. В КДУ мы создали джазовую гостиную и назвали её белой. В этой «Белой Гостиной» давали концерты. Между прочим, зал набивался под завязку. От тех киевских времён чудом уцелела даже видеозапись на любительскую камеру. Аналоговая, очень несовершенная, с оборванным началом и кое-где плывущим звуком. Это был 1989 год. Такую сегодня уже и слушать конфузно, разве что как архив. Зато мы там все молодые и, главное, все – живые: руководитель и клавишник Володя, барабанщик Серёжа, басист Валера и флейтист/саксофонист красавец Саша, которого, увы, уже нет. Я люблю эту запись и берегу.

Ел. Ф.: А можем её прокрутить, любопытно же?

Б. Л-Б.: Можем, только, чур, без претензий к качеству. Ни по изображению, ни по саунду она сегодняшнему дню уже не отвечает. Исполняется «Round Midnight» («Около полуночи») – одна из знаменитейших тем прохладного джаза (cool jazz).

https://www.youtube.com/watch?v=j7bd0q39gYI

Ел. Ф.: Ну да, качество, конечно, не сегодняшнее, но всё слышно и всё понятно. И вы понятны. Очень себе нравились?

Б. Л-Б.: Вы, Леночка, наверняка уже заметили, что я самодовольный тип.

Ел. Ф.: Не самодовольный, а уверенный в себе.

Б. Л-Б.: О, так даже лучше! А если серьёзно, что могло бы мне в себе не нравиться? Одна экзальтированная любительница джаза даже воскликнула как-то после концерта:

«Вы – внебрачный ребёнок американской культуры!» А был это всего только киевский Дом композиторов, и спел я всего только «Атласную куклу» Дюка Эллингтона в сопровождении джаз-трио. Ладно, внебрачный так внебрачный! Я не стал возражать, поскольку ни порицания, ни негодования в её возгласе не было. Похоже, это был комплимент.

Ел. Ф.: А как же самокритичность?

Б. Л-Б.: Вручаю, Леночка, вам право меня критиковать! Будете?

Ел. Ф.: Нет, мне тоже нравится, как вы поёте.

Б. Л-Б.: Вот видите, как легко мы договорились! Чем заниматься критикой, давайте лучше попробуем немножко нежности.

Ел. Ф.: Это вы сейчас о чём?..

Б. Л-Б.: Это я сейчас предлагаю послушать то, что проверено временем и нравится женщинам, – одну из самых известных и старых тем неувядающей лирики «Try a Little Tenderness» («Попробуй немножко нежности»). Тут уже совсем иное качество звучания. Это студия.

https://www.youtube.com/watch?v=A7uGaELJzUI

Б. Л-Б.: Ну как, Леночка, отвечает на вопрос «зачем?».

Ел. Ф.: Отвечает, отвечает! Женщины не ошибаются в таких делах. Если им нравится, то… Но давайте остановимся, Борис! Хотелось бы уяснить, пока мы не забрались далекоглубоко, какова всё-таки роль родителей ваших? Как они влияли на вас, как добились, что у вас прорезалось столько талантов?

Б. Л-Б.: Хм, мои родители и мои таланты… существует ли взаимосвязь? Конечно! Они сделали самое главное: сохранили мою свободу, ни к чему не принуждали, а просто прививали мне всё, что могли в диапазоне их собственной культурности. А диапазон был широк.

Мать – выпускница Киевской консерватории, пианистка, человек сильного характера и большой сдержанности. Отец – выходец из странной семьи, дитя нелепого союза фанатичной большевички, происходившей (как я слышал) из еврейского простонародья, и виолончелиста, тонкого, трепетного, влюбчивого человека, имевшего с юности прекрасный культурный кругозор, завершавшего своё музыкальное образование в Берлине у профессора Хуго Беккера. Союз оказался недолгим. А поскольку любовь зла, то бодались дед с бабкой нешуточно, и в результате мой папа получил двойную фамилию: от мамы – Левит, от отца – Броун. Ну а я через него унаследовал от деда-бабки то же самое сочетание Левит-Броун.

Отец – жёсткий, авторитарный человек, энергичный и талантливый. Типичный self-made man, а такие люди всегда жёсткие. Он прошёл через профессию токаря в заводском цеху и многолетнее самообразование. Впоследствии стал известным на Украине и в СССР фотохудожником. Любил живопись, собирал репродукции и делал альбомы, которые я ребёнком листал и на которых воспитывался. Так что не только Леонардо и Мантенья, не только Рембрандт, Веласкес и Вермеер, но и Николя Пуссен, и Рубенс, и Ватто для меня уже с детства были не пустой звук. Когда я подрос, отец повёз меня в Ленинград и открыл мне сокровища лучших в мире коллекций живописи – Государственный Русский музей, Эрмитаж. К делу воспитательному он подходил серьёзно. В Эрмитаж мы с ним ходили как на работу – дней пять подряд. А потом мы объездили великие дворцовые пригороды: Петергоф, Павловск, Царское Село. Нам было интересно обоим – вот в чём секрет эффективности той прививки. Отец был увлечён сам и увлекал меня.

Мать – ну, тут всё проще. Мать – это филармония. С детства – в костюмчике, за руку, с мамой и папой – в концерты. Кого я только не переслушал в киевской филармонии: Анни Фишер и Тиолье, Башкиров и Ростропович, Долуханова и Нестеренко, молодая Марта Аргерих и старый Шура Черкасский… Это только те, кого вспомнил навскидку. Ну, конечно, наш любимый Рихтер. Его концерты мы никогда не пропускали.

Вот в оперу наша семья не имела традиции ходить. Когда я подростком случайно открыл для себя итальянское бельканто, то уже сам собирал пластинки великих теноров и баритонов. К тому времени стали появляться лицензионные записи. Первой мне попалась пластинка Беньямино Джильи. Я просто офонарел! Я ведь всегда думал, что тенор – это Козловский, в лучшем случае Лемешев.

Ел. Ф.: А разве они не теноры?

Б. Л-Б.: Да, Леночка, конечно, теноры. И неплохие. Но что в природе вообще существуют такие голоса, как Беньямино Джильи, Марио Ланца, Франко Корелли, – этого я не ведал. Они, словно боги с Олимпа, спустились и заполнили мою душу райскими звучаниями. А какие баритоны! Титта Руффо, Роландо Панераи, Этторе Бастьянини, Николае Херля!

Ел. Ф.: Николае – какое-то странное для Италии имя…

Б. Л-Б.: А он не итальянец. Николае Херля – великий румынский баритон. У румын и болгар были замечательные голоса и, конечно же, обязательная итальянская школа. Они все учились в Италии.

Увлечение итальянской оперной классикой на годы меня захватило. Но главное, что сделали мои родители, верней, чего они не сделали, – не заставляли меня учиться играть на фортепьяно, хотя это было бы более чем естественно в семье профессиональной пианистки. Теперь я слышу время от времени: «Ты стал бы большим пианистом, если бы…» Но где была бы моя свобода, «если бы…», если бы я с детства стал рабом клавиатуры. Где были бы мои стихи, мои философские книги, мои романы, мои рисунки и фото, мой джаз, наконец?

Родители дали мне свободу, и я развивался вольно. Хотел рисовать – рисовал, хотел слушать музыку – слушал. По мере взросления мать, которая была большая книгочейка, подсовывала мне лучшее, что появлялось в толстом журнале «Иностранная литература», и хотя я активно ленился читать, – самое великое мимо меня не проходило. Так не прошли мимо меня гениальный Уильям Фолкнер, а годами позже феноменальный Габриель Гарсиа Маркес.

Есть такое присловье (а может, я у кого-то подхватил и забыл, у кого): прекрасно и гармонично дерево, растущее уединённо. Вот я рос уединённо, мне давали право на уединение, моя восприимчивость развивалась свободно, и мои способности проявляли себя, каждая в свою очередь. Так что я «прекрасное дерево», спору нет.

Об ошибках моих родителей… хм! О них не хочу. Тем более что это уже вписано в роман «Внутри Х/Б». И, потом, по результату, я не желал бы себе иных родителей. Моё воспитание было строгим, даже временами суровым. Поэтому у меня к родителям любовь не сложилась. Сложилось уважение и благодарность. Иные типы воспитания, мягкие, напитанные теплом и избыточной родительской любовью, дают, на мой взгляд, в большинстве отрицательные результаты.

Ел. Ф.: Получается, что музыкальность у вас от мамы, а тяга к живописи от папы. И юношеский альбом графики – это влияние отца? Или просто потребность выплеснуть бушующие страсти подростковые?

Б. Л-Б.: Чтоб быть точными, Леночка, не юношеский альбом графики, а альбом юношеской графики. Эти рисунки на огромных листах действительно юношеские, но сам альбом был издан только теперь, в 2018 году, в Италии – благо оригиналы моих рисунков пережили полвека.

Нет, моя юношеская, да и более поздняя графика – не конкретное влияние отца. Я с детства рисовал. Рисовал на форзацах учебников, в тетрадках. И почему-то всё какие-то скелеты, черепа, лица, искажённые гримасой ярости или страдания. А потом это всё взорвалось безумным двухлетним самовыражением в карандаше. И опять ярость, агрессия… потом страдание, страх и скорбь, какая-то тёмная фантастика. Полнота жизни всегда ощущает близость смерти.

Ел. Ф.: Хм, полнота жизни всегда ощущает близость смерти, – какой яркий оксюморон! Этой теме давайте посвятим отдельную беседу. Тут о многом хочется спросить и услышать.

Б. Л-Б.: Давайте, Леночка… почему бы и нет?! У меня по этой части немалый личный опыт. А пока, уж раз начали, вернёмся к моей вокальной «карьере» и скоро разбившимся амбициям.

Ел. Ф.: А что, амбиции разбились?

Эпизод третий: «Конец амбиций»

Б. Л-Б.: Да, амбициям скоро пришёл кирдык. История джазового ансамбля киевского Дома учёных оказалась недолгой. Мы проработали всего три года. Давали джазовые вечера в «Белой Гостиной» КДУ, а несколько раз даже в большом зале на втором этаже. Володя Карпович, наш руководитель и клавишник, особенно радовался этим редким возможностям, потому что в большом зале на сцене стояла настоящая концертная Yamaha. Нет, не мотоцикл – рояль. Шучу… шучу! Впрочем, я могу только догадываться о радостях игры на рояле Yamaha. Моя роль была петь и играть на конго.

Под занавес случилась у нас даже шикарная гастроль – месячный ангажемент в гостинице «Ялта». О, это было что-то!.. В те времена простой советский смертный не мог даже переступить порог этой режимной интуристовской гостиницы. Но нам устроили незабываемый месяц. Дни мы проводили в огромном бассейне с морской водой, а вечерами давали концерты в кафе «Айпетри» на шестнадцатом этаже гостиницы. В перерывах между отделениями выходили покурить на террасу. Кстати, к вопросу – не мешала ли музыка стихам? В один из таких перекуров, глядя на почерневшее море и желтоватый лунный диск над ним, я придумал строчку: «Опять опальная Луна взвела поломанные брови…» и даже не заметил, как выстроился и прозвучал в моём воображении стих, который потом органично лёг в цикл стихов «Ялта».

Ел. Ф.: Ну так уж прочтите, раз процитировали! Или наизусть не помните?

Б. Л-Б.: Обижаете, я множество чужих стихов помню… могу процитировать, могу ошибиться. Но свои стихи я помню наизусть.

 
Опять опальная Луна
взвела поломанные брови
паломницы, обречена
пить вечно воду вместо крови.
 
 
Солёный луг, Танталов пир,
блестит бесцельная дорожка,
приморский вечер понемножку
в могилу опускает мир.
 

Как видите, ничто ничему не мешало. Днями я сочинял, прячась в баре, за столиком в тени.

Ел. Ф.: В баре?.. Вы же говорили, что день проводили в бассейне?

Б. Л-Б.: Правильно. Бар и был в бассейне. Бассейн гостиницы «Ялта» – это огромное сооружение под открытым небом с двумя ваннами: одна, очень глубокая, с вышкой для прыжков, другая относительно мельче для плавания – плюс бары, грибки, чистые туалеты, – одним словом, весь возможный комфорт тогдашнего интуриста.

Мальчики, видимо, что-то понимали обо мне и деликатно давали побыть одному. У нас в коллективе вообще была дружеская и какая-то даже трепетно нежная атмосфера не столько взаимопонимания (я не очень понимал их, они – меня), сколько взаимного внимания. Выручали уважение и деликатность.

А потом наступил 1989 год, и с нами случилась эмиграция. Она положила конец моим киевским джазовым амбициям. Клавишник Володя уехал в Америку, флейтист Саша – в Норвегию, я – в Германию, барабанщик и басист остались в Киеве. Вот, собственно, и конец. Правда, меня ещё ожидала кульминация моей «карьеры». Близкий друг в Германии дал послушать кассету моих записей из КДУ в отдел Unterhaltungs Musik (эстрадной музыки) Hessischer Rundfunk (Хессенского радио), и меня пригласили записаться с тамошним джаз-бэндом.

Ел. Ф.: Так это, собственно, где? Я не очень разбираюсь в германских землях?

Б. Л-Б.: Столица земли Хеесен – Франкфурт-на-Майне.

Ел. Ф.: И?..

Б. Л-Б.: И записался! Заработал 1200 дойчемарок, это ж была ещё эпоха до евро. Был очень горд первым заработком. Три вещи записал. И неплохо записал. Вот одна из них «Teach Me Tonight» («Научи меня сегодня вечером»)… пожалуй, самая вкусная, или, как говорят музыканты, самая «мясистая» из трёх:

https://www.youtube.com/watch?v=PvOXGGa9seA

Эти записи потом не раз крутили по местному радио, упоминая с немецкой педантичностью мою нелепую имя/фамилию: Boris Levit-Broun. Тогда-то я и понял – нужен сценический псевдоним. Псевдоним я придумал, потому что надеялся на продолжение, но продолжения не последовало. Там в оркестре как-то резко джаз-ориентация сменилась на рок-ориентацию и… одним словом, больше не приглашали.

Ел. Ф.: Так, может, это был знак, и надо было принять его как естественный конец занятий джазом?

Эпизод четвёртый: «Минусы»

Б. Л-Б.: Может, и надо было. Я, собственно, был уверен, что тема джаза и вообще пения в моей жизни окончательно и бесповоротно закрыта. И всё-таки барахтался, пытался найти в Германии музыкантов, с которыми можно что-то путёвое сделать, отрепетировать, сыграться, чтобы потом где-то работать. Но ни в Германии, ни позднее в Италии так и не смог я найти музыкантов, готовых создать какое-то общее музыкальное дело. А петь очень хотелось.

Когда я начинал работать с коллективом КДУ, я сказал себе – пусть результатом этой работы станет хотя бы одна кассета моих записей. Результата я добился, кассету мы записали, но успели не так много. Из того, что я мечтал спеть, гораздо больше осталось неспетым, чем спетым.

Ел. Ф.: В вашем случае совершенно естественно хотеть большего. Думаю, вы и теперь ещё все ваши силы не растратили.

Б. Л-Б.: Не-а, Леночка… не растратил! А тогда была даже обида на жизнь: да что ж такое, в конце концов!.. – у меня тут голос, а вокруг никакого шевеления.

Ел. Ф.: И?..

Б. Л-Б.: И тут я открыл «минусы».

Ел. Ф.: «Минус» – это что?

Б. Л-Б.: Это уже готовая и записанная в цифровом формате аранжировка, где отсутствует солист. Допустим, саксофон или голос. Есть «минусы» живые, а есть «мидяшки». «Мидяшками» называют «минусы», сделанные на синтезаторах и обработанные на компьютерах с помощью мидисистем. А живые «минусы» – это настоящие профессиональные инструментальные оркестровки, подготовленные для солистов и, Бог знает как, попадающие в интернет. Живые «минусы» – это настоящее сокровище. Причём живой «минус» ещё можно цифровым образом приспособить к своему диапазону (повысить/понизить), и даже темпово подвинуть (замедлить/ускорить). Вот, например, тема «Try a Little Tenderness», ну… та, что нравится женщинам, помните?

Ел. Ф.: Да как же забудешь после вашего пения?

Б. Л-Б.: Так вот это оригинальная аранжировка для Майкла Бубле, но у него голос повыше моего, так что пришлось опустить на полтона. Подготовил, а дальше репетируй в наушниках, шлифуй, вживайся в аранжировку и записывай, накладывая голос на оркестровку, создавай из «минуса» «плюс».

Ел. Ф.: Прямо вот так бери и создавай?

Б. Л-Б.: Да. Теперь это называется cover (наложение). Очень приятная работа, хотя некоторые на это пренебрежительно смотрят, – дескать, ты ж чужое уже готовое используешь, так каждый дурак может. Я в этих случаях предлагаю: «Даю тебе „минус“… попробуй. Если получится, будешь каждый дурак».

Вот одна из самых популярных песен великого Эла Жаро – «We’re in This Love Together» («Мы с тобой вместе в этой любви»). Тут ещё и особая деталь.

В «минусе» сохранена и звучит в припеве фраза голосом самого Жаро: «We’re in this love together…» Мне по моему диапазону удобней было бы петь в тональности пониже, но если б я понизил «минус», то автоматически исказил бы и тембр Жаро, а мне этого очень не хотелось. Поэтому я сохранил высоковатую для себя оригинальную тональность, зато сберёг подлинный тембр Эла Жаро. Эта запись – моё приношение великому певцу и джазмену.

https://www.youtube.com/watch?v=2juo-GCUFMw

Ел. Ф.: Высокую ноту в кульминации вы так долго держите, вы её технически удлинили, сознайтесь!

Б. Л-Б.: А чего там удлинять, всего-то пять тактов.

Ел. Ф.: Сколько??? Вы шутите? Пять тактов на форте держать ноту?..

Б. Л-Б.: Ой, да ничего особенного, Леночка, просто дыхание у меня такое. А оно и слышно, что не монтаж, по несколько судорожному вдоху при переходе на следующую ноту. Но мне приятно, что вы обратили внимание. Не все обращают, а вот мой звукотехник Фабио после конца этого дубля через стекло аппаратной, смеясь, но и широко раскрыв глаза, спросил: «Ма tu chi sei?» – что означает: «Ты вообще кто?» Приятно получить знак неподдельного изумления от звукооператора, который записывал многих. Я, если честно, и сам от себя не ожидал.

Но лиха беда… Были ещё записи за время моей работы с Фабио, когда случались такие сверхдлинные ноты.

«Минусы» пролились на меня как манна небесная. Благодаря живым «минусам» я не только обрёл свободу петь то, что хочу, но получил нереальную возможность петь с лучшими американскими биг-бэндами и симфо-джазовыми оркестрами.

Ел. Ф.: А что такое симфо-джазовый оркестр?

Б. Л-Б.: Это полноценный биг-бэнд с добавленной струнной группой. Если б не «минусы», я б и мечтать не мог ни о чём даже близко подобном. Увы, запись под «минус» имеет свои ограничения. Такой слитности звучания, как, например, вживую на Хессенском радио, не добьёшься. Но это мало кому заметные тонкости. Зато ты сам себе хозяин. Работай на здоровье, никто не мешает. Единственное, что необходимо, – профессионально оборудованная студия звукозаписи и грамотный звукооператор.

Ел. Ф.: Ничего себе «единственное»! Так за это, наверно, платить надо?

Б. Л-Б.: Надо, Леночка, надо! Ну, скажем, было кому заплатить. У меня «грант» пожизненный. Нет, не так, у меня «семейный подряд». В Вероне я нашёл и прекрасную студию, и отличного оператора: Фабио Кобелли. Мы с ним работали от сессии к сессии в течение семи лет и записали семь альбомов. Так неожиданно меня спасла бесчеловечная эпоха информатики, потому что только в условиях тотальной дигитальности, или наоборот, дигитальной тотальности, ну и, конечно, безбрежного интернета можно находить, скачивать и использовать эти самые «минусы».

Эпизод пятый: «Немножко о целях и смысле жизни»

Ел. Ф.: Прежде чем продолжить, хотела спросить, Борис, – в песне, которую вы посвятили Элу Жаро, в самом начале и потом между куплетами вы поёте какую-то странную, простите моё невежество, абракадабру… то ли слова, то ли слоги. Это что?

Б. Л-Б.: Это, Леночка, scat (скэт). Вокализация в манере скэт, – давняя джазовая придумка. Каждый импровизатор выбирает какие-то слоги и, опираясь на согласные, как на ступеньки, строит импровизацию. Это не только выразительней, но и удобней, чем простое ла-ла-ла. Эл Жаро – один из величайших и наиболее современных скэтмэнов мирового джаза. Я не фанатик и не особый виртуоз скэт-вокала, но иногда им пользуюсь. А приношение Элу Жаро просто не могло обойтись без вкрапления скэта.

Ел. Ф.: Поняла. Для моего слуха непривычно, но у вас встраивается в тему, звучит убедительно.

Ладно, вернёмся к вашей карьере, к которой вы сами относитесь иронически. Семь лет вы работали в студии. Семь лет – семь альбомов! И кому всё это нужно? Просто так? Зачем?.. Мало ли, сколько любителей могут этим заниматься?

Б. Л-Б.: И занимаются. Теперь, Леночка, этим занимаются тысячи. Мостырят себе домашние студии, кто во что горазд.

Ел. Ф.: Вот именно, тысячи!..

Б. Л-Б.: Вот именно что? Занимаются-то тысячи, но пусть попробуют спеть, как я. Ну, вот хотя бы так:

https://www.youtube.com/watch?v=dhwNVfrWzuE

Ел. Ф.: Что это было?

Б. Л-Б.: Это один из хитов Нэта Кинга Коула – «Unforgettable» («Незабываемый»).

Ел. Ф.: Я вообще не понимаю, как такое пение могло остаться незамеченным, но ведь осталось. Это не вызывает у вас горечи, ну или хоть досады?

Б. Л-Б.: Вызывает, конечно, вызывает. Видите ли, Леночка, цель жизни – быть кому-то нужным, в пределе быть успешным. Это знают все. Коротко это выражается вопросом: если такой умный, почему такой бедный? Тут подразумевается не только разум, но и всяческие таланты. Если не получилось себя так или иначе продать, значит, ты ничего не стоишь. Сколько раз я слышал в свой адрес эту концептуализированную пошлость.

Ел. Ф.: А почему же пошлость? Это реальность. Мир-то насквозь коммерческий!

Б. Л-Б.: Да, Леночка, и коммерция гнобит ценности, гонит смыслы, утверждая себя как единственную реальность. Один умный, который был, в общем-то, бедным, но великим мыслителем, сказал, что пошлость – это отказ от высшей жизни.

Ел. Ф.: То есть вы считаете, что есть жизнь, а есть ещё какая-то высшая жизнь? Хм… и в чём же она, в чём её смысл?

Б. Л-Б.: Цели жизни – успешность и, как следствие, – устроенность. А смысл жизни, который и глубже и незаметней жизненных целей устроения, в том, чтобы осуществиться. Это, во-вторых, смысл, а во-первых, ценность. Осуществление предполагает обязательное раскрытие в себе даров, но вовсе не гарантирует успешность и устроенность. Можно быть осуществлённым и неустроенным, то есть «умным, но бедным». Осуществление – это риск! Мир вполне может и не заплатить тебе за осуществление ни деньгами, ни успехом. Поэтому большинство людей, так или иначе, устраивается, совсем не заботясь об осуществлении. Их много вокруг, их большинство, и они глубоко уверены в том, что правы. Они другие, чем я. Они делают то, что у них купят, а я делаю то, в чём могу осуществить мои способности. Но не стоит комплексовать по поводу других. Жан Поль Сартр предупредил: «Ад – это другие!» Просто делай хорошо то, что взялся делать. Не стремись непременно сделать так, как другие, сделай не хуже, но сделай по-своему, сделай иначе, будь самим собой.

Ел. Ф.: А вы уверены, что вы не хуже и иначе? И вообще, как убедить публику, как определить качество?

Б. Л-Б.: Например, ушами. Не думай о публике, как о количестве, думай о своём исполнении, как о качестве. Убеди тех, кого сможешь. Доказывать никому ничего не надо, просто пусть слушают. Хотите, проведём небольшой эксперимент?

Ел. Ф.: Какой эксперимент?

Б. Л-Б.: Вот итальянская песня – «Odio L’Estate» («Ненавижу лето»). Её написал и исполнил итальянский певец и композитор Бруно Мартино. Я мечтал спеть эту песню долгие годы, пока в интернете не появился «минус». Но послушаем сначала, как поёт Бруно Мартино.

https://www.youtube.com/watch?v=tHcsDtX7_qo&list=RDtHcsDtX7_qo&start_radio=1&t=0

А теперь, как это же спел я

https://www.youtube.com/watch?v=SEn7DtvXCWs

Ел. Ф.: Ну, кому-то больше понравится Бруно Мартино, но я вас поняла. Надо просто быть самим собой. Мартино поёт хорошо, а вы поёте в шею.

Б. Л-Б.: Простите, не понял?

Ел. Ф.: Ну, вот эта мягкость… да всё вы поняли, Борис, давайте без лишнего кокетства, ладно?

Б. Л-Б.: Ладно, будем считать, что я догадался. Так вам, Леночка, кто больше понравился, который – хорошо, или который – в шею?..

Ел. Ф.: Можно, я не буду отвечать?

Б. Л-Б.: Ой, Господи, да конечно можно! Тем более что я знаю ответ.

Ел. Ф.: Вы так уверены?

Б. Л-Б.: Да, я так уверен, но вернёмся к предмету разговора. Смысл жизни часто скрыт за целями, но он неизменен и заключается в том, что человек должен осуществиться. Наивный гений, Андрей Тарковский, говорит: «Человек приходит в мир, чтобы возвыситься!» Он, конечно, подразумевает – «возвыситься до веры в Бога». Но исполнить предназначение, реализовать дары – это и есть возвыситься до Бога, ибо спосылаются дары от Бога. Реализуясь в своих дарованиях, ты исполняешь волю Божию. Ты обязан творчески состояться, не дать пропасть дару. Этим минимумом нельзя пренебречь! Дан тебе голос?.. Значит, пой! Делай так хорошо, как можешь. Добивайся того уровня качества, какого способен достигнуть. А что и как будет потом… – это Бог управит.

Ел. Ф.: И как, управил?

Б. Л-Б.: Ну, вот вы же ищете меня в интернете, слушаете мои записи. В общей сложности я записал около ста песен. У меня есть сайт www.borislebron.com —

специально посвящённый моим вокальным альбомам. Туда люди приходят послушать и скачать понравившиеся песни. Мои диски тихим ручейком расходятся по любителям. Их слушают в Италии, в Германии, в Москве… говорят, даже в Америке. Это, Леночка, для меня экзистенциальный вопрос, но не материальной, а духовной экзистенции, – не заработка, а осуществления.