Текст книги "Атаульф"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ataulf-37685.jpg)
Автор книги: Елена Хаецкая
Жанр: Историческая литература, Современная проза
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 37 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
АЙНО, ТВИЗО И ОД-ПАСТУХ
Ода у нас в селе не жалуют, ибо норов у него мрачный и нелюдимый.
Од сирота. Мать его была аланка. Эвервульф, который взял её в жёны, взял её уже беременной.
В тот год, когда чума была, наш дядя Ульф пошёл воевать с герулами и попал к ним в плен. Эвервульф, друг его близкий, в плен не хотел сдаваться и дал себя убить герулам. Как ежа, истыкали его стрелами, ибо боялись герулы схватиться с ним в рукопашной схватке. И казнился Ульф, что не сумел друга спасти или что не пал рядом с ним, пронзённый теми же стрелами.
Добра после себя Эвервульф почти не оставил: хижина плетёная на краю села и жена с мальчишкой. Рабов же не держал.
Аланка в том же году умерла от чумы. Много людей по всему селу умерли от этой чумы.
Так остался Од сиротой. Старейшины определили его скот пасти, чтобы польза от него была.
Говорят, что Од-пастух понимает язык зверей. Мой брат Гизульф языка зверей не понимает, хотя собаки его никогда не трогают.
У Хродомера на дворе свирепая сука жила. Её все в нашем селе боялись. Она потом издохла.
Од только начал пастушествовать, когда у этой суки в последний раз народились щенки. Она их в норе вывела, на косогоре. Хродомер выследил, где эти щенки, и одного щенка забрал.
Хродомер говорит, что из помёта сука всегда съедает одного щенка, ибо этот щенок, выросши, убьёт всех прочих. Сука сразу видит, который из её щенков убийца и убивает его, пока он ещё слеп.
Такого-то щенка Хродомер и подарил Оду-пастуху, чтобы вырастил.
Од со щенком-убийцей нянчился, как мать с младенцем. Так выросла Айно.
Айно сражалась с волками и убивала их, охраняя стадо.
Подобно тому, как мы, готы, убивая наших врагов, берём иногда себе жён из вражеских народов, так и Айно понесла однажды от волка потомство.
Так родилась Твизо. Самая крупная была в помёте; её Од отобрал, а прочих утопил.
Эти две собаки – вся родня Ода. Ходят они за Одом, как Одвульф за годьей.
Твизо крупнее, чем Айно, лобастая, глаза у неё как у волка, одно ухо у Твизо порвано.
Твизо младше, чем Айно, но загрызла больше волков.
Од любит Айно и Твизо.
НЕХЕМЬЯ
В нашем селе старейшин двое – дедушка Рагнарис и Хродомер. Когда дедушка собрался идти к Хродомеру, мы с Гизульфом рядом вились в надежде, что дедушка нас заметит и с собой возьмёт. Он часто берет нас с собой.
И на этот раз дедушка нас не прогнал. От нас к Хродомеру почти через все село идти надо. С дедушкой очень интересно по селу ходить. Дедушка идёт и всё время ругается. Что ни встретит, все обругать норовит, потому что в прежние времена все куда лучше было.
Возле дома Валамира, нашего родича и дружка дяди Агигульфа, дедушка долго стоял. Стучал палкой по плетню и бранил валамирова раба, старого дядьку, который Валамира и вырастил. Негодным вырастил, нерадивым!
Раб этот дедушкиных лет, если не старше. Говорил нам с Гизульфом как-то этот валамиров дядька, что сколько он нашего дедушку помнит, столько дедушка недоволен.
Валамиров дядька – он тоже всем и всеми недоволен. И хозяином своим недоволен, и другом его Агигульфом, и нашим дедушкой Рагнарисом. Только он этого дедушке Рагнарису сказать не решается. А Агигульфу с Валамиром говорит.
Сегодня с дедушкой ещё интереснее, чем всегда было. Все-то ему не угодили, все его расстроить норовили. И куры соседские не угодили, зачем за забором кудахчут. И Фрумо-дурковатая, дочка Агигульфа-соседа, что навстречу попалась, не угодила – зачем дурковатая такая? У аргаспова дома оскользнулся дедушка на тропинке, едва в сугроб не упал – и совсем уж собрался идти убивать Аргаспа, зачем снег не прибирает. Тут как раз и вышел из дома Аргасп. Дед орал на него, ногой топал и палкой грозил. Аргасп только улыбался деду и в дом звал на пиво. Дед закричал, что знает он, какое у Аргаспа пиво. Хотя на самом деле не знал. И не стал заходить. Он к Хродомеру торопился.
Дедушка Рагнарис не заметил, а мы с Гизульфом заметили, как Аргасп выскочил из ворот и за дедом немного по улице прошёл, очень похоже его передразнивая. После нам подмигнул и назад побрёл.
Аргасп воин, он в походы ходит, а зимой изнывает от скуки.
Валамир с Аргаспом так легко от деда отделались, потому что основные свои силы дедушка для Хродомера берег. Как ступил на хродомерово подворье, так все свои засадные полки в атаку бросил. Это что тут под ногами? Лошадиные яблоки? Ну ясное дело, что ещё у Хродомера под ногами валяться может! (И размолол эти яблоки палкой).
После палку поднял и ругаться стал: вечно измарает палку, как к Хродомеру зайдёт. Все не как у людей.
Рабы хродомеровы, кто на дворе возился, при виде дедушки нашего кто куда брызнули, только пятки сверкнули. Всё же дед сумел одного изловить и длинно обругать.
Тут и Хродомер показался. Дед сразу раба отпустил и чуть не облизнулся: экое лакомство! Сам Хродомер.
Хродомер же, улыбаясь сладко, сказал, что вышел, мол, поглядеть, что же на дворе такого происходит. А то в доме все молоко скисло. Даже коза чистой простоквашей доится.
Дед на то сказал, что у него, Хродомера, и козы-то не как у людей, не говоря уж обо всём прочем. И что прочим козам от хродомеровой скотины подальше надобно держаться, чтобы не набраться всякого непотребства. Уж он-то, Рагнарис, о своих козах, во всяком случае, позаботится, чтобы они с хродомеровыми козами не встречались.
Хродомер же, хорошо нашего дедушку зная, ответствовал, что любо же дедушке блюсти благочиние у своих коз, когда домашних распустил и об их послушании совсем не радеет. Давеча вон Ильдихо ему, Хродомеру, нагрубила.
На то дедушка сказал, что, видать, не зря нагрубила. Небось, с озорством подступался к ней Хродомер, вот и дала отпор.
Хродомер отвечал, что Ильдихо, видать, много власти над Рагнарисом забрала. И то – виданое ли дело в такие лета наложницу заводить.
Дедушка сказал запальчиво, что наложница ему для того нужна, что пиво она доброе варит.
Хродомер возражал, что как изопьёт пива ильдихиного, так пучит потом его, Хродомера, всю ночь. Дедушка сказал, что настоящего воина с доброго пива не пучит. Видать, отвык Хродомер от доброго пива. Пьёт, небось, только из своего колодца.
Всем в селе известно, что как выкопал у себя на подворье Хродомер этот колодец, так наш дедушка Рагнарис и впал в ярость. Уже двадцать лет как ярится. Что, Хродомеру, лень к реке спуститься? Баб бы своих гонял, полон курятник у Хродомера – и старух, и девиц, и даже одна в зрелых летах, только уродливая.
Хродомер про колодец говорить не стал, а начал жаловаться на дядю Агигульфа и Ильдихо. Вчера, мол, вечером Агигульф с другом своим Валамиром, от безделья изнывая, к плетню хродомерову подошли и до самого заката солнца плевали в свинью, какая по двору возле плетня бродила. И попадали многократно. А Ильдихо нарочно пришла, чтобы посмотреть и посмеяться. Она хитростью в дом хродомеров проникла, сказав, что за закваской к бабам хродомеровым идёт. И стояла с закваской и смеялась вместе с Агигульфом. А когда Хродомер ей велел уходить с глаз долой и Агигульфа с Валамиром прогнать хотел, Ильдихо ему грубо отвечала. Вот как оно было. И теперь невольно думается Хродомеру: уж не сам ли Рагнарис Ильдихо подослал, что она такая храбрая? Не-ет, чует хродомерово сердце: тын надо возводить, дабы от Рагнариса и злокозненного потомства его и домочадиц его вредоносных отгородиться. А также и от прочих врагов.
Тут дедушка Рагнарис разъярился и стал кричать, что да, слыхал от Агигульфа, младшего сына своего, как все оно было. Всему селу ведомо, что та свинья хродомерова на Агигульфа с Валамиром, которые мимо шли мирно и бездеятельно, беседуя между собою о древнем богопочитании, набросилась алчно и заесть их хотела. Ведь не кормит Хродомер свою скотину, вот та и дичает с голоду и охотиться начинает на все живое. Но хродомеровых не трогает, ибо чует в них дурную кровь. А на родню Рагнариса набрасывается, ибо в родне Рагнариса кровь добрая. И сын его, Рагнариса, Агигульф с родичем нашим Валамиром ту хищную свинью плевками по добросердечию своему отогнать пытались, дабы не чинить ей вреда, но и себя оборонить.
Мы с Гизульфом знали, что дедушка Рагнарис вчера дядю Агигульфа палкой за эту проделку учил, потому что ему Ильдихо нажаловалась. Знали мы и то, что ныне Агигульф с Валамиром месть Ильдихо замышляют. Ибо на дворе у Хродомера Ильдихо смеялась и Агигульфа подзуживала, а дома дедушке все иначе рассказала.
Что до тына, закричал на Хродомера дедушка Рагнарис, то пусть он, Хродомер, хоть какой тын-растын возводит, не поможет это Хродомеру. Ибо не знает Хродомер, как тын надлежит возводить. Ничего, кроме плетней, отроду не ставил. Неужто от врагов хочет за плетнём отсидеться? Разве что ради ничтожества хродомерова не тронут его враги, одна только надежда и есть. Тын же надлежит возводить не здесь, а за рекой, где курган…
И начали они с Хродомером спорить о тыне. Хродомер Рагнарису присоветовал лучше снежный бург построить, покуда снег не стаял, и на том успокоиться. Вроде того, какой дружинники в бурге каждую зиму против бурга от безделья возводят, дабы порушить. В самый раз ему, Рагнарису. А Агигульф с Валамиром ему в том помогут. Все равно на другое не годен.
И будто бы на другое разговор перевёл. Сон ему, Хродомеру, снился. Смущён Хродомер сном этим. Не поможет ли друг Рагнарис сон этот истолковать?
Дедушка Рагнарис сразу сердиться перестал и приосанился. Слушать стал. Дедушка Рагнарис умеет сны толковать. Ильдихо и нашей матери Гизеле постоянно сны снятся, а дедушка эти сны объясняет. И все сны у него к одному сводятся: что мир к концу катится, люди, вещи, животные – все испортилось. Вот и сны о том же говорят.
А мне и Гизульфу ничего не снится. Иной раз даже обидно делается.
Хродомер же помолчал для важности и рассказал сон. Будто бы по замёрзшей реке Рагнарис в одной только волчьей шкуре на голое тело с огольцами взад-вперёд носится, курган осаждает. А с кургана сынок рагнарисов, непутёвый Агигульф, в отца родного снежками бросается. А на голове у Рагнариса шлем его рогатый. А собаки пастуховы, Айно и Твизо, с недоумением смотрят. К чему такой сон?
Дедушке Рагнарису Хродомера убивать не хотелось, хотя сон Хродомера был именно к убийству. Потому когда я влез, Рагнарис мне это спустил и даже обрадовался, хотя в любое другое время отвесил бы мне за такое затрещину.
Я сказал, что годья Винитар в храме Бога Единого сегодня интересную сагу про тын рассказывал. И долго не расходились от храма Бога Единого, годье вопросы задавали и между собою обсуждали.
Дедушка Рагнарис и Хродомер ругаться бросили. Дедушка сердито спросил: что, мол, ещё там болтал ваш годья?
Мы с Гизульфом наперебой рассказывать начали винитарову сагу.
В одной земле был большой бург и там жило большое племя. Но ополчилось на них другое племя, ещё более сильное, и взяло бург с боя и сожгло. Стены бурга были каменные, а ворота деревянные. И враги в священной ярости разметали стены по камешку, а ворота все спалили. И ушли, бросив пепелище в запустении. Они в свой бург вернулись.
А вождя того племени захватили. Его Нехемья звали. Ну, сперва ему в плену плохо жилось и все этим Нехемьей помыкали, но после вождь того племени, что победило его племя, Нехемью к себе приблизил. Ибо этот Нехемья в медовухе толк знал и пиво знатное варить всех научил. Оттого, как себе, верил ему вождь. И дозволил пиво и медовуху на пиру разливать.
И вот как-то раз был пир великий. И Нехемья стал господину своему пиво наливать. Долго наливал, ибо могуч был господин и много пива мог в себя принять без всякого последствия.
Однако настойчив был Нехемья. И вот напился господин его допьяна, а напившись, добрым стал. И спросил, отчего тот невесел.
И отвечал Нехемья, что невесел оттого, что стены родного бурга по камешку размётаны, а ворота и вовсе сожжены. А ведь тот бург мог бы хорошую дань платить.
И сказал вождь: «Хорошо, я дам тебе телеги и людей в помощь, а ты восстанови бург и пусть он платит дань».
Нехемья взял телеги и людей и поехал в свой бург. У пепелища оставались ещё люди его племени, кто в плен не попал, и все они жили очень плохо. В лесах таились, как дикие звери. И ели сырое мясо. А зимой вообще почти ничего не ели.
Нехемья их к делу поставил, чтобы они стены бурга возводили. Ещё Нехемья пленных сородичей выкупал.
Хродомер спросил недоверчиво, на какие средства этот голодранец пленных выкупал, ежели его самого в рабство обратили?
Гизульф, не сморгнув глазом, тут же нашёлся и объяснил, что Нехемья в поход пошёл на слабейшее племя и разорил то слабейшее племя. Взял много рабов, и зерна, и скота. На это-то достояние и выкупал сородичей своих. А выкупив, тут же к делу их приставлял.
Сородичи эти, голодом маясь, ибо урожая получить ещё не успели, а зима стояла суровая, начали своих детей в рабство продавать. Когда узнал об этом Нехемья, то прогневался. Ибо много сокровищ раздал ради того, чтобы из рабства их выкупить, а они – гляди ты! – обратно в рабство продаются. И снова, получается, ему, Нехемье, их выкупать надо. На эдакую-то прорву никаких сокровищ не хватит. И, впав в священную ярость, Нехемья убил многих. А кто в живых остались, те устрашились и стали стену возводить. А Нехемья следил, чтобы всё было правильно. Нехемья решил так: пусть все воины, какие в бурге живут, возводят тын за своими хижинами. А сам ходил и смотрел, чтобы каменный тын возводили и чтобы ровный был тын.
Тут дедушка Рагнарис сердито закричал, что был некогда хорошим воином Винитар, а нынче до того упал, что потешки и небылицы добрым людям рассказывает, как скамар какой-нибудь, из тех, что по сёлам бродят и кривляются, пока им не перепадёт объедков от трапезы.
Хродомер дедушке вторить стал. Негож такой тын, как Винитар расписывал. Слишком длинные стены – кто их оборонять будет? И не доверит он, Хродомер, такому тыну, если всякий возле своего дома его возводить будет. Понятно, что здесь, на хродомеровом подворье, добротная стена встанет. А вот у Рагнариса – ещё посмотреть надо, что встанет.
Дедушка Рагнарис хотел было разозлиться на Хродомера, но тут оба кстати вспомнили о других, кто ещё в селе жил, и сразу помирились.
А Валамир, этот шут гороховый, – он-то что за стену возведёт? Разве что дядька-раб за ним приглядит. Никуда не годный, конечно, этот дядька, но всё же умнее Валамира, хотя бы потому, что прожил дольше.
А уж про Одвульфа, родича рагнарисова, и говорить нечего… Врага жалко, что в этом месте на тын полезет. Как полезет, так себе все кишки выпустит, либо упадёт стена и врага покалечит. Ни жить бедному этому врагу, ни умирать – только маяться.
Долго перебирали дедушка Рагнарис и Хродомер всех, кто в нашем селе жил, и все негодные у них выходили. И сошлись они на том, что тын надо возводить непременно. И небольшой нужен тын. И снова стали спорить – где.
Хродомер стал говорить, что лучше всего у него на подворье ставить. Мол, и на косогоре удачно дом стоит, и амбар широкий – может не только своё, но и при надобности общественное зерно вместить. И колодец у него есть, а больше ни у кого колодца нет.
Дедушка Рагнарис спросил, не пойти ли сразу всем селом к нему, Хродомеру, в услужение. Говори, мол, Хродомер, не таись.
Хродомер, разъярясь, закричал, что таких слуг, каковы сынки дедушки Рагнариса, ему и даром не надобно! А самого Рагнариса он и на порог не пустил бы.
Тут дед поднялся и к выходу направился. Мы с Гизульфом следом за ним побежали. Впереди нас дед бушевал, а за спиной Хродомер бесился и шипел что-то дедушке в спину.
Дедушка и Хродомер – большие друзья.
Вечером дядя Агигульф меня поймал и, руку заломив, выпытывать стал, зачем дед к Хродомеру ходил и не жаловался ли Хродомер на него, Агигульфа. Валамир неподалёку стоял и слушал внимательно. Валамиру живётся легче, чем дяде Агигульфу. Валамира только его дядька ругает. Дядька всё-таки раб валамиров, так что Валамиру иной раз осадить его удаётся. А дядю Агигульфа дедушка Рагнарис учит.
И рассказал я дяде Агигульфу все, как было. И про Нехемью тоже ему рассказал.
Валамир поближе подошёл, ему интересно стало.
Дядя Агигульф сказал, что Нехемья, видать, вандалом был, а вождь, который в плен его взял, – гепидом. Никто бы, кроме вандала, такого бы не удумал: в доверие к вождю втереться, напоить медовухой, а после выпросить себе и телегу, и людей в помощь и отправиться к родному бургу его отстраивать. А телегу-то, небось, не отдал потом. И никто бы, кроме пьяного гепида, не решился бы подобного пленника отпустить, да ещё и помогать ему людьми и оружием.
Валамир вмешался и сказал:
– Отчего же никто? Герул бы тоже решился. Герулы, как известно, скудостью ума отличаются.
Дядя Агигульф Валамиру сказал, что надо бы к годье сходить и про этого Нехемью как следует расспросить. Пусть расскажет, кто этот глупый вождь был, который того Нехемью отпустил, – герул скудоумный или гепид тугодумный. Годья, небось, не откажется сагу свою ещё раз пропеть.
Валамир сказал, что пивом годью угостит.
С тем меня и отпустили, только перед тем ещё снегу за шиворот напихали.
СКАНДЗА
Раньше, когда мир был новым, всё было иначе. Люди были великими – это теперь они обмельчали. И жили мы прежде не в этих краях, а на дивном острове Скандза. Все там было благолепно и чудесно, и всякий год казался лучше предыдущего. Зимы были там снежные да пушистые, весёлые, раздольные; морозы стояли умеренные, хотя и крепкие – в самый раз для сердца готского. Весны наступали дружные, водой обильные, зеленело все разом и всходы поднимались за один день. Летом приходилось немного потрудиться, однако земля была такова, что сама рождала урожай, один обильнее другого. Осень же неизменно бывала богата хлебом и пивом.
Были там и совсем уж дивные уголки, где пивные реки текли в мясных берегах, и кто туда забредал, подолгу оттуда не возвращался; возвращался же тучен и жизнелюбив.
Богатство добывали там не трудом рабским, не тем, что землю скудную сохой ковыряли, а больше священной яростью. Яростью и урожаи из почвы выгоняли, и дома взмётывали.
И охота там была знатная. Зверь да птица неотлучно за людьми следили, так и норовили охотнику под ноги попасться. Стоит только рогатину в сторону леса наставить, как – вот уже готово! – бежит к тебе медведь лютый, губу дерёт, грозит изничтожить. И сам собою на рогатину надевается и издыхает, ревя пресвирепо.
На Скандзе в былые времена – не так, как ныне, когда за какой-нибудь белкой драной полдня бегать приходится, чтобы упустить её и ни с чем вернуться. Там добыча так обильна, что с одного оленя целое село седмицу кормилось.
Три бурга на Скандзе было. У каждого бурга по три села стояло. В каждом селе великие воины жили.
Народов же было там, по числу бургов, три: вандалы, гепиды и мы – готы. И жили мы в дивном несогласии, дабы войны между нами проистекали свирепые и кровавые, ибо того требовала душа всякого истинного воина.
Истинными же воинами были все, ибо кого из воинов ни возьми – всяк был вутья. Младенцев – и тех священная ярость не покидала, оттого и колыбели делали из неохватных дубов, дабы не сгрызло бы да не разметало их дитя в одночасье.
Боги часто сходили на Скандзу и нередко так случалось, что вожди из бургов ходили в Асгард к богам пировать. А гепиды чаще ходили в Ванахейм, но у гепидов все не как у других. А вандалы столь свирепыми были, что их и боги и великаны боялись. Иной же раз и боги к вождям в бурги приходили и пировали и довольны бывали. Ибо пива и мяса и богатырской удали всегда было вдосталь.
Земля была лесом богата, не так, как здесь. И лес был не кривой да косой да хлипкий, как на болоте, где Агигульф силки на птицу ставит, а строевой лес. Трава – и та была строевая.
Война между бургами шла беспрерывно, однако ущерба никто от того не терпел. Так всё было благолепно устроено на Скандзе, что война к радости и потехе служили. Люди были крепки и семенем сильны и лишь один из семи детей в семье урождался уродом. А меньше семи не рождалось ни у кого.
Женщины были красивы, беловолосы, широки в бёдрах и плодовиты. И хоть половину из них конями размётывали – за дерзость, либо же за неверность, а то и просто потехи ради, оставшихся хватало для того, чтобы Скандзу героями заселить. И не было на Скандзе недостатка в героях.
За жидкое пиво на Скандзе смерть полагалась беспощадная. Да и не варили там жидкое пиво. Там было такое пиво, что брось в чан бабу толстую, вроде нашей Ильдихо, – и не потонет баба, как бы ни старалась. Да что там Ильдихо! Дядя Агигульф в кольчуге и со щитом – и тот бы не потонул, хоть и скуден разумом. Да что там дядя Агигульф. Ведь как на Скандзе испытывали пиво. Вывернут из земли утёс и в чан с пивом бросят. Плавает утёс – значит доброе пиво.
Каждое новое поколение из живущих на Скандзе было лучше прежнего, более свирепое, более могучее, более воинственное и крепкое. И столь могучие богатыри рождались на Скандзе, что дрожала земля под поступью их и постепенно все глубже и глубже уходила в воды Океана.
И вот не выдержала Скандза и взмолилась: не сносить мне, Скандзе, столько богатырей на груди своей зараз! Чую – ухожу под воды Океана, где погубит меня Морской Змей. Освободите же меня от тяжести своей, умерьте богатырство ваше. Пусть часть богатырей уйдёт с груди моей и облегчит ношу мою, непосильной ставшую.
И сошлись вожди всех трёх племён на великий тинг. Долго спорили и говорили, судили и рядили, ибо никому не хотелось покидать благодатную Скандзу. Сорок дней и сорок ночей без перерыва длился этот тинг, и птицы падали на землю мёртвыми – такой крик стоял эти сорок дней и ночей над всем островом. И зародилась у берегов Скандзы от споров этих великая волна и обрушилась на берега других островов и земель и поглотила десять островов и десять раз по десять сел.
И было убито на тинге том народа без счёта, но оставалось ещё больше. И решили вожди племён: пусть младшие сыны наши прочь уйдут, ибо их богатырство самое великое и несносимое.
И было по сему. Три корабля построили величайшие богатыри трёх племён и приготовили все к отплытью.
После же повеселиться напоследок решили. Тремя дружинами прошлись по трём мирам, оставив по себе память долгую. А у стен Асгарда сошлись они в битве с богами. И бились долго. И увидели асы, что богатыри эти силами с ними равны, и подговорили они Локи, чтобы спустил он на богатырей волка Фенрира. А сами от героев этих за крепкими стенами скрылись. И внял Отец Хитрости Локи просьбам асов и вывел волка Фенрира. И только так одолели асы богатырей и после братались с ними.
И был пир великий в Асгарде и пир великий в Ванахейме, ибо и дотуда донеслась крылатая слава о богатырях Скандзы, и пришли к ним брататься также боги Ванахейма – Тиу и другие.
И пировали герои с богами. Съедено было быков без счёта и вепрей без счёта и сырыми, и жареными, и запечёнными и в ином виде. А также птиц столько, сколько за год со Скандзы в тёплые края перелетает. И не перелетала в тот год птица со Скандзы, ибо всю съели. Но уже на следующий год снова прилетела птица. И рыбы съедено было столько, сколько на нерест идёт в великих реках Скандзы за одну весну.
А несколько героев, увлёкшись, съели не только яства с блюд, но и сами блюда и даже погрызли столы.
И утомились боги от богатырства гостей своей, но не могли их выгнать, ибо не решались нарушить законы гостеприимства. И снова подступились к Отцу Хитрости Локи, чтобы тот придумал, как им от богатырей избавиться. И подступился к богатырям Локи и присоветовал им с асов взять клятву великую в том, что будут они, асы, всегда и во всём богатырям помогать и приходить к ним на подмогу по первому требованию. Пусть бы герои немедленно взяли эту клятву с богов, покуда боги пьяны и добры от выпитого и съеденного; после же поскорее уходили, покуда боги не передумали и не отступились от клятвы своей, прибегнув к какой-нибудь уловке.
Вняли герои совету Локи и сделали так, как он сказал. Только гепиды слишком долго думали, и покуда они думали, клятвы кончились и не было больше клятв – все вандалам и готам достались.
И научил хитроумный Локи гепидов, как им хотя бы одну клятву у готов отнять. Стали гепиды играть с готами в кости. Локи же гепидам помогал, потому что без помощи Локи гепиды нипочём бы у готов не выиграли. И когда проиграли готы одну клятву гепидам, спросили они: какую клятву хотели бы гепиды взять себе. Гепиды отвечали: боевую ярость, дабы она всегда народу нашему в битвах сопутствовала.
Хоть и жаль было готам отдавать боевую ярость, но всё же пришлось им уступить. Но нам, готам, клятва эта и вовсе была ни к чему, от хозяйственности и рачительности одной взяли. Без всякой клятвы умеют готы в священную ярость впадать. В это сейчас с трудом верится, но потому лишь, что мир к упадку клонится. А в те времена, когда мир был молод и готы жили на Скандзе, в священной ярости всякий пребывал, а половина воинов была такова, что и вовсе из священной ярости не выходила.
Да что люди! Даже и скотина у готов в священной ярости зачастую пребывала. Бывало, только кукарекнет петух, в ярость войдя, как тотчас же по двору цыплята начинают носиться. Лошади на врага кидались и копытами врага забивали в бою. А пахотные лошади рыхлили землю так, что едва в хель не проваливались вместе с пахарем. Пахарю иной раз удерживать лошадь приходилось, а это тоже было нелегко, ибо пахарь, как и конь его, в ярости землю бороздил.
Да что воины, пахари и скотина домашняя! Даже жены и наложницы в священной ярости сыновей носили и рожали. За младенцами же иной раз особый пригляд был нужен, ибо голыми дёснами могли, в ярость войдя, кормящую грудь до костей изгрызть, если голод терзать начинал.
Таков был народ на Скандзе, о чём уже говорилось.
Вот такие люди вышли из пределов Скандзы.
Вышли они на трёх кораблях. На одном корабле готы плыли – они впереди всех плыли, ибо были самые могучие. Но борт о борт с ними вандалы шли, ибо они были самые хитроумные. А гепиды сзади плелись, на полкорпуса отстав, ибо медлительны были и замешкались при отплытии.
На нашем корабле два брата плыли, Амал и Балт. И столь великие воины были они, что всю дорогу не переставая единоборствовали, даже по нужде сходить забывая. И дружина билась, вождям подражая. А боги, клятву выполняя, в парус дули.
У вандалов на корабле тоже два брата предводительствовали всеми, Асд и Сил. От них потом пошли асдинги и силинги. И дружина вандальская, Вотана славя (ибо больше других богов с Вотаном подружились), билась себе на потеху. А боги, клятву выполняя, на вёслах сидели.
А гепиды сами на вёслах сидели, священную ярость в себе грея. Но все равно гепидский корабль отставал от корабля готского и вандальского.
Так добрались до берега три корабля. На берегу уже герулы стояли и поджидали пришлецов, дабы с ними биться. И взревели от радости дружины готские и вандальские. И так обрадовались, что с кораблей попрыгали и вперёд кораблей к берегу поплыли, дабы поскорее с врагом схватиться. И гепидская дружина тоже взревела, когда подоспела, но это только через три дня случилось. Битва тогда уже кипела. Гепиды уже из-за горизонта реветь начали, и волны от этого рёва бились о берег вдвое выше против прежних.
И усеяли мы берег трупами герульскими. Потеху продлевая, сразились ещё готы с вандалами. И многие пали. И взяли мы свои корабли и подожгли их. Дабы все знали – герои пришли. И столь велики были корабли эти, что весь мир озарило пламя от их пожара. И виден был мир от края до края. И увидели мы, что стоим в устье большой реки. Тогда пошли мы по этой реке, готы по одному берегу, а вандалы по другому. Гепиды же думать остались. Они ещё не поняли, куда приплыли.
Шли готы. Шли вандалы. Пять поколений сменилось. Славный то был поход, ибо битвы каждый день вскипали.
Долго шли племена по берегам этой реки. И не потому, что река большая была, а потому, что то и дело садились на землю, строили избы, получали урожаи, а потом дальше шли. И ещё было другое занятие: соседние племена завоёвывали. Как завидят какое-нибудь племя, так и завоёвывают. А после вновь эти племена на свободу отпускали, потому что захватывали их больше потехи ради.
Так и шли могучие племена, зима сменяла зиму и веселью не было конца.
И вот река разделилась на два рукава. И пошли вандалы по одному рукаву, а готы по другому. И разделились готы с вандалами и отныне их пути пролегали врозь, хоть и рядом.
После же произшел раздор великий между Амалунгами и Балтингами. И разделились Амалунги и Балтинги и разошлись в разные стороны.
С той поры каждое новое поколение рождалось слабее предыдущего. И мир начал стареть, ибо все реже вспоминали готы о тех клятвах, которые взяли с богов на богатырском пиру в Асгарде перед выходом из Скандзы. А асы, понятное дело, с советами не лезли и помощи не предлагали, коли к ним не обращались. Оттого и мельчали люди, что забывать своих богов стали.
С той же поры, как начали иные готы от богов отеческих отворачиваться и к ромейскому богу поворачиваться, и вовсе в упадок стал приходить мир.
И у вандалов то же самое случилось. Их река тоже на рукава и ручьи делиться стала, и разошлись Асдинги в одну сторону, а Силинги в другую. И если случались с тех пор между ними стычки и битвы, то не от избытка богатырства, а по скудости или из зависти.
Что до гепидов, то никому не ведомо, что там у них происходило, ибо они сзади шли. Но понятно, что хорошего у них ничего не происходило. Только что тугодумие их умножилось стократно, хотя священная ярость, дар богов, оставалась при них. Впрочем, она и при готах оставалась, хотя и уменьшилась по сравнению с прежними временами. И у вандалов она была тоже.
С каждым годом все больше дробились племена, силу свою теряя. И садились на землю. И многие забывали, кто они и откуда вышли.
Однако же мы, кто в нашем селе живёт, – мы не забыли, кто мы и откуда. Мы – Амалунги, хотя до других Амалунгов нужно ехать на коне несколько зим и то вряд ли доедем.
Ещё мы называем себя «остроготами», что означает «светозарные готы». Ибо нестерпимо для врагов сверкает доблесть наша.
Те же, что за вождём Балтом пошли, именовали себя также «вези», что означает «мудрые». И мудрость эта их к югу от нас завела и там на землю опустила, дабы рыхлили её и умножали её богатства.
Так говорит дедушка Рагнарис.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?