Читать книгу "Отложенная месть. Следствие ведёт Рязанцева"

Глава пятая

Валерий Зветчинский пришёл в себя только к утру. Ночь, проведённая в отделении, помимо грязных отпечатков, оставленных падением, добавила его лицу измятость и припухлость. Он постарался кое-как пригладить слипшиеся волосы, но будучи не в состоянии оценить полученный результат, попытался спрятаться ото всех в глубине капюшона толстовки.

Присутствие на допросе молодой рыжеволосой красавицы вызвала у Зветчинского чувство досады и раздражения. Натянув капюшон поглубже на лицо, он обхватил голову руками, а локтями упёрся в стол Махоркина в надежде скрыть свой непрезентабельный вид.

Допрос шёл уже двадцать минут, а Валерий никак не мог понять, что нужно от него этим людям. Никакого криминала в своём поведении он не находил. Следователь спрашивал о каких-то совершенно незнакомых ему людях. Никакой Теличкиной он не знал.

Махоркин протянул фотографию погибшей Кати Огородниковой:

– А эту девушку вы узнаёте?

Снимок показался Валере каким-то театральным. На асфальте в красивой, но неестественной позе лежала девушка в подвенечном наряде. Создавалось впечатление, что она просто спит, и только красное кровавое пятно вокруг головы выдавало совершено иную картину произошедшего.

– Что это? – отшатнулся от фотографии Зветчинский, когда до него, наконец, дошёл смысл того, что было на снимке.

– Эта девушка выбросилась из окна в день собственной свадьбы. Её звали Катя Огородникова. Вы же были с ней знакомы, – решил схитрить Махоркин, но хитрость не прошла.

– Я никогда не знал эту девушку. Если б я был с ней знаком, то она за меня бы замуж выходила, – позабыв про свой удручающий вид, Валера повернул лицо в сторону Рязанцевой и подмигнул.

Лене стало обидно за погибшую девушку, над фотографией которой, по её мнению, сейчас глумился этот жалкий самовлюблённый тип.

– Валерий Александрович, а зачем вы выпрыгнули из окна? От кого вы пытались сбежать? Вы случайно жениться не собирались? Может репетировали роль Подколёсина? – Лену понесло, и только строгий взгляд начальника сумел вовремя погасить её пыл.

– Так вот вы чего меня пытаете? – вдруг осенило допрашиваемого. – Всё из-за этой Кузьминой, что ли? Ещё и фотографию чужую подсунули. Это что же, такие методы теперь в милиции? Только не выйдет у вас этот номер. Я этой дуре ничего не обещал, да и не известно ещё, от кого у неё ребёнок. Так что ничего вы мне не пришьёте. А с отцом её мы полюбовно всё обсудили, претензий у него ко мне нет. Галька – баба взрослая, так что совращением несовершеннолетней тут и не пахнет.

Махоркин и Рязанцева переглянулись.

– Ну хорошо, – миролюбиво ответил Махоркин, – раз с отцом вы вопрос утрясли, то и мы не имеем к вам больше претензий. Однако формально мы обязаны проверить эту информацию.

– Обязаны, так проверяйте. Чего мне врать. Он вчера ко мне с бутылкой пришёл, мировую подписывать. Сначала пытался уговорить меня на дочери его жениться, прикрыть, так сказать, её срам. Нашёл дурака, – Валера осклабился. – Только не на того напал. Воспитывать ему дочку надо было правильно, скромность прививать, чтоб парням на шею не вешалась.

Слушать оплёвывание людей Рязанцевой было невмоготу, и она решила прервать оскорбительный монолог.

– Хорошо, давайте адрес Кузьминых, мы проверим, – жестко отчеканила Лена. – Александр Васильевич, подпишите ему скорей пропуск, и пусть убирается восвояси.

– Какой же мерзкий тип, – Лена передёрнула плечами, как будто стряхивая с себя всю ту гнусность, которая, казалось, висела в воздухе, даже после того, как Зветчинский покинул кабинет. – Же не порте па де си жа.

– Зато вы ему понравились, – насмешливо заметил Махоркин, – возможно, если его отмыть, да причесать, то он и ничего будет, а?

– Душу Александр Васильевич не отмоешь. У него грязь не на лице, она у него в душе. И боюсь, что это уже не исправишь.

– Однако дело получило неожиданный поворот. Вот везёт вам, Рязанцева. Не пойму, как вам это удаётся? Вечно ляпните что-нибудь не к месту, а в результате попадаете в самую точку. Вот к чему вы Подколёсина-то приплели? А ведь именно этот вопрос вывел его на откровения. Раскройте секрет, как вы это делаете.

– Сама не знаю, но вы правы. Такое за мной ещё с детства водилось. И это не только касательно слов, но и действий наобум. Вот помнится в школе ездили мы в колхоз на огурцы, я тогда ещё в Молдавии жила. Классное время было, столько воспоминаний, но вот один случай до сих пор без смеха вспоминать не могу. В общем, отработали мы с подругой свою норму, идём по полю, а впереди двое мальчишек из нашего класса. И тут на одном из кустов я заметила огромного размера огурец. Таких огурцов я ни до этого, ни после не видывала. Огурец был перезревший, весь коричневый в жёлтых прожилочках. Мы с подругой огурец аккуратно с побега сняли и принялись рассматривать. Плод был увесистый. Видимо, во время уборки его не заметили, и он, оставшись в гордом одиночестве, набирал вес. За это время мальчишки уже ушли довольно далеко от нас, а показать уникальный плод очень хотелось. Подруга окликнула ребят, они остановились и повернулись в нашу сторону. «Смотрите, что мы нашли. Идите сюда», – крикнула подруга. Но возвращаться мальчишки не захотели и нам тащить тяжёлый плод тоже. Тогда я со всей силы подкинула огурец, как мячик, вверх, в сторону ребят. Я даже не прицеливалась, но плод, пролетев расстояние в несколько метров, благополучно приземлился прямо на голову Сашки Кушниренко. Ударившись о его макушку, огурец раскололся, и из него полилась вязкая мутная жидкость.

Лена захлёбывалась смехом. Махоркин тоже смеялся. Картина, описанная помощницей, во всех красках представилась его глазам.

– И чем же дело закончилось, неужели вам удалось избежать возмездия?

– Удалось, – от смеха на глазах Рязанцевой выступили слёзы, – мы дали дёру. Мальчишки, конечно же, пытались нас догнать, и скорей всего догнали бы, но мы свернули в лесопосадку и спрятались в кустах.

– Мда, этот Зветчинский ещё легко отделался, – даваясь от смеха, резюмировал Махоркин.

Глава шестая

Бездонная кладбищенская тишина действовала угнетающе, но Павел Кузьмин находил в этом какое-то особое умиротворение. Сегодня, как и тогда – месяц назад, с мраморной плиты надгробия на него смотрело улыбающееся и слегка печальное лицо единственной женщины в его жизни.

Он приходил сюда часто, но эту, чуть заметную печаль, разглядел в тот день, когда попытка собственного суицида окончилась какой-то жуткой фантасмагорией. Нет, не в тот, а на следующий, когда падение из окна несколько отрезвило его. Только проспав двенадцать часов кряду, он наконец пришёл в себя.

Павел хорошо помнил этот день. Ему понадобилось несколько часов, чтобы осмыслить всё, что с ним произошло. «Неужели я схожу с ума?» – в испуге подумал мужчина. – «Нет, не может быть». Где-то он слышал, что сошедший с ума человек никогда не задаётся подобными вопросами. «Значит, всё нормально, – успокоил сам себя Павел, – но что же тогда это было?».

Он до мелочей перебрал все события того дня и понял, что именно вызвало такую реакцию организма, которая заставила его сигануть в окно. Глоток случайно подобранной смеси таблеток сыграл с ним дурную шутку и повлёк за собой неожиданный побочный эффект.

Вечером он отправился на кладбище и, припав к могильной плите, долго рыдал, оплакивая и свою загубленную жизнь, и собственную беспомощность. На чёрном мраморе под портретом молодой и красивой женщины крупными буквами с завитками было написано: «Тепло души твоей осталось вместе с нами». Под надписью значилось – Кузьмина Нина Вячеславовна, а ещё ниже даты: 16.05.1964 – 01.01.1988. Дата смерти совпадала с днём рождения Галинки, который они никогда не праздновали, как и Новый год. Он ненавидел этот праздник и всё, что с ним связано. Собственно, Новый год, а именно его празднование, и стало косвенной причиной гибели супруги.

Тогда, в далёком 1987 году они были счастливы. На свет вот-вот должен был появиться их ребёнок. Все девять месяцев Павел оберегал супругу от излишних хлопот и возможных неприятностей. Нина смеялась и уговаривала супруга не «трястись» над ней:

– Паш, ну что ты в самом деле. Я же не инвалид и даже не больна, я всего лишь беременна. Это нормальное состояние для женщины.

Но никакие доводы на Павла не действовали. Он запретил женщине не только ходить по магазинам «чтоб не таскала тяжести», но и не давал ей заниматься домашними делами.

– Паш, мне же скучно. И потом, мне двигаться надо.

– Вот и двигайся. В парк сходи, прогуляйся. Только не слишком долго. Устанешь, присядь на скамеечку, почитай книжку.

Все заботы по дому Павел взял на себя. Отработав смену, он бежал в магазин и возвращался домой с тем, что удалось добыть. Времена были не самые хлебосольные с точки зрения ассортимента в местных магазинах, а если сказать честно, то вообще никакими. Положение спасала лишь работа. Родной мясокомбинат стал единственной возможностью обеспечить семью продуктами. Павел начал потихоньку воровать. В конце рабочего дня он прихватывал то, что «плохо лежало» и прятал в старенький рюкзачок. Когда коллеги по цеху шли в сторону проходной, Павел незаметно отделялся от толпы и сворачивал за здание административного корпуса. Там в узком проходе между бетонным ограждением и стеной он перекидывал рюкзак через забор и возвращался, вновь смешиваясь с общим потоком идущих к выходу людей. Преодолев беспрепятственно вертушку, Павел отправлялся туда, где его ждала добыча. Осенью и зимой темнеет рано, и проколов у него ни разу не было. Никто не замечал его внезапного исчезновения, и спасительный рюкзачок всегда лежал там, куда он его забрасывал. Так что колбаса, сосиски и мясо в доме были всегда.

Но однажды случилось то, чего Павел боялся. В тот самый момент, когда добыча перелетала через забор, с другой стороны по дороге шёл прохожий. Рюкзак упал ему под ноги. Мужчина удивился, но не испугался, раскрыл рюкзак и обнаружил связку аппетитных сарделек. Другой бы схватил добычу и был таков, но Иван Сергеевич Костырев был коммунист, ветеран Великой Отечественной войны и просто честный человек. На следующий день он принёс рюкзак на проходную и передал в партотдел. Воришку вычислили быстро, рюкзак был многим знаком, и Кузьмина вызвали на ковёр к директору мясокомбината.

Арнольдина Степановна Теличкина была женщиной суровой, и потому приговор вынесла соответствующий:

– Вы, Кузьмин, вор и будете с позором уволены.

Как ни пытался Павел оправдаться, как ни просил неприступную начальницу о снисхождении, но женщина была непреклонна. В отчаянии мужчина упал перед директрисой на колени, стал целовать ей руки и умолял не увольнять его ради беременной жены и будущего ребёнка, но вызвал этим у Арнольдины только отвращение. Она презрительно оттолкнула Павла и со словами: «Убирайтесь вон!», указала на дверь.

Никаких шансов удержаться на рабочем месте у Кузьмина больше не осталось, он поднялся с колен и побрёл к выходу. Ноги подкашивались, руки тряслись, он открыл двери и вдруг услышал за спиной: «Слабак».

С того момента Павел возненавидел Арнольдину, но не за увольнение, а за то унижение, которому подвергся. Он не знал, что ему делать, рассказать всё жене не представлялось возможным. Каждое утро Павел делал вид, что идёт на работу, а сам слонялся по улицам, грелся в библиотеке или в магазине, а под вечер возвращался домой. Прошла неделя, деньги закончились, а через несколько дней должен был наступить Новый год. Что делать дальше, Павел так и не решил. Устроиться на новую работу с таким клеймом было невозможно, разве что дворником.

Беда никогда не приходит одна. Как-то возвратившись после очередной прогулки домой, он застал жену в слезах.

– Нина, что случилось? – Павел бросился к жене, которая, свернувшись калачиком, лежала на диване и, уткнув голову в подушку, тихо плакала.

– Не знаю, – Нина оторвала лицо от подушки, – что-то не так. Мне страшно, у меня кровь.

– Может, это роды так начинаются? – ошарашено спросил, ничего не понимающий в этом, Павел. – Где болит?

– Внизу живота.

– Давно?

– В обед началось. Я хотела выварку на плиту поставить. Подняла бак, а там внизу будто что-то оторвалось. А потом кровь пошла.

– Ты с ума сошла, я же тебе говорил, чтоб ты ничего не поднимала.

Павел бросился к телефону, но никак не мог попасть пальцем в нужное отверстие в диске. Наконец две спасительные цифры «03» были набраны.

«Скорая» приехала быстро, и через полчаса Нина Кузьмина была доставлена в отделение патологии роддома.

Павел долго смотрел на стеклянную дверь, но никак не мог сделать решающий шаг к выходу. Проходившая мимо санитарка обратила внимание на растерянного мужчину:

– Что, милок, топчешься? Может помочь чем?

– А Вы можете? – Павел с надеждой посмотрел в добрые глаза пожилой женщины.

– Смотря чем? Кто у тебя здесь? Жена?

– Жена. Кровотечение началось, а до родов ещё две недели.

– Да, плохо дело. Но сюда, когда всё нормально, не попадают. Да ты не убивайся, всё же она под присмотром тут. А врачи у нас хорошие. Так что, глядишь, всё и обойдётся. Я вот тебе что присоветую, – женщина вплотную приблизилась к Павлу и полушепотом произнесла, – ты врачу деньжат подкинь, они врачи хоть и хорошие, да получают мало. Зато тем, кто им «помогает», особое, значит, внимание и уход. Смекаешь? А если что, я передать могу, меня баб Таня зовут.

– Спасибо, баб Таня, – Павел развернулся и дёрнул дверь.

Где взять денег, когда ты без работы? Даже, если устроиться, то аванс получишь только через две недели. Ни родных, ни друзей, у которых можно было занять, как и собственных накоплений нет. Расстроенный мужчина побрёл домой.

Всю последующую неделю Павел провёл в поисках. Люди перед Новым годом деньги в долг давали неохотно, а если и давали, то три, пять рублей, максимум червонец. Едва удалось наскрести тридцать рублей. «Может быть, хватит?» – комкая в руках бумажки, уговаривал сам себя Павел.

Утром первого января он уже стоял в фойе роддома и высматривал бабу Таню, но в холле было пустынно. Наконец на лестнице раздался шум, и в дверях показалась заспанная уборщица. Она с грохотом поставила ведро в центре зала и недовольно взглянула на мужчину:

– Ну чего тебе? Все нормальные люди отсыпаются после возлияний. Шёл бы и ты, вечером приходи.

– Мне бы бабу Таню. Очень нужно. Позовите, пожалуйста, – пропустив мимо ушей слова старухи, умоляющим голосом попросил Павел.

– Баб Таню? А зачем она тебе?

Лицо мужчины было красноречивей всяких слов.

– Ладно, сейчас позову. Жди здесь.

Через пять минут баба Таня, приглаживая на себе белый халат, вышла в фойе и направилась в сторону Кузьмина.

– А, это ты? Ну здорово, милок. С Новым годом тебя!

– Что? – растерянно спросил Павел. – Ах да, Новый год. Я вот тут деньги принёс.

Мужчина сунул руку в карман и вытащил три бумажные купюры.

– Это всё? – разочаровано произнесла баба Таня. – Не густо.

– Всё. Возьмите, я ещё добуду. Это пока, на первое время, так сказать, – Павел почувствовал, как краска стыда и унижения залила лицо.

– Эх. Ладно, давай, – женщина сунула купюры в карман и направилась было к лестнице, но, что-то вспомнив, остановилась. – Охо-хо, голова моя дырявая, а как же фамилия-то жены?

– Кузьмина, – заулыбался Павел, радуясь, что всё удачно разрешилось, – Нина Кузьмина.

– Кузьмина? – санитарка стояла, как будто громом поражённая. Её спина вдруг согнулась, а голова ушла куда-то в плечи, и она стала похожа на маленького гномика. Женщина вернулась к Кузьмину и протянула ему скомканные рубли. – Нет, милок, этим тут уже не поможешь. Умерла твоя жена. Сегодня ночью во время родов. А ребёнок живой. Девочка. Ты деньги-то возьми, пригодятся.

Глава седьмая

Павел прислонился щекой к холодной плите. В прошлый раз эта печаль в глазах супруги показалась ему укором. Тогда он дал слово отомстить всем обидчикам и только после этого вернуться сюда. Месяца хватило, чтобы расквитаться с теми, кто разрушил его счастье. Он попытался разыскать врача, по вине которого погибла Нина Кузьмина. Сразу после инцидента он уволился, хотя никто так и не признал его вину.

Привлечь к ответу виновного так и не удалось, несмотря на все попытки Павла. Усилия оказались напрасными. Администрация роддома скрыла факт пьянки на рабочем месте, а уволившийся врач сразу же уехал из Москвы в неизвестном направлении вместе с женой и детьми.

Второй в списке была Теличкина – директор того самого мясокомбината, откуда его с позором уволили. Из-за неё он остался без работы и не смог вовремя заплатить нужную сумму. И она ответит за это. Неделя ушла на то, чтобы отыскать и проследить за ней. Больнее всего было наблюдать, как счастливая Арнольдина готовилась к свадьбе дочери. Это было не справедливо. Его Галинка беременна от подонка, который отказался и от неё, и от ребёнка, а у этой гадины всё, как по маслу – совет да любовь. Ну ничего, он исправит положение. Вскрыть гараж Теличкиных для Павла не стало проблемой. А остальное дело техники – раскупорить банки, насыпать ядовитый порошок и снова закатать. Он даже специально отыскал в магазине точно такие же крышки с картинкой «Капитан Припасов», чтоб никто ничего не заподозрил. И дело было сделано.

Оставалось разобраться с этим подонком – Зветчинским. После удара об бордюр голова два дня болела и кружилась, а огромная синюшного цвета шишка на затылке никак не проходила. Чтобы подобраться к парню, надо было действовать хитро. В гараже у Теличкиных он обнаружил коробки с дефицитными продуктами: сервелат, шпроты, сыр и ящик коньяка «Белый аист». Нисколько не мучаясь угрызениями совести, он наполнил сумку продуктами и прихватил бутылочку дорогого напитка.

Дома, аккуратно откупорив коньяк, Павел всыпал в бутылку остатки ядовитой смеси, и вернул металлическую крышку на то же место, слегка зажав её снизу. Сложил наворованные продукты в сумку и отправился к несостоявшемуся зятю.

Дверь ему открыл сам Валера, сразу узнав отца Галины, насмешливо произнёс:

– Что надо?

– Поговорить хочу, – Павел миролюбиво протянул обидчику руку.

– Не о чем говорить. Шёл бы ты, папаша, мимо, а то не ровен час с лестницы спущу, – на всякий случай пригрозил Валера, но от двери отошёл, впустив незваного гостя в прихожую.

– Да ты не серчай, я же не скандалить пришёл. Может, выпьем мировую? – Павел раскрыл сумку, демонстрируя набор деликатесов, – я тут прихватил кое-чего.

При виде дефицитных продуктов глаза Валеры заблестели:

– Ладно, проходи на кухню, я как раз обедать собирался.

Валера поставил на стол два стакана и по-хозяйски начал выкладывать на стол продукты из сумки гостя.

– Ого, ничего себе, «Белый аист», где достал?

– Друзья привезли из Молдавии.

– Хорошие у тебя друзья. Ну наливай тогда, а я пока колбасу нарежу.

Когда колбаса и сыр были нарезаны, а тощие шпротины аппетитно поблескивали в янтарном масле, Павел поднял стакан и произнёс:

– За понимание?

Валера махнул головой и опрокинул стакан. Павел слегка замешкался, но потом решительно поднёс свой стакан к губам и вдруг закашлялся, да так сильно, что расплескал остатки коньяка себе на брюки.

– Ну ты чего? Такой продукт извёл. Не умеешь пить, не пей.

– Приболел я. Кашель замучил. А знаешь что, завари мне лучше чаёк, а коньяк пусть тебе останется. У меня дома ещё есть.

Такое предложение Валеру вполне устраивало. Он заварил гостю чай, а сам наслаждался крепким напитком, закусывая тонко нарезанной колбаской.

Поговорив минут двадцать «ни о чём», Павел засобирался домой:

– Ну что, вижу я, не любишь ты Галю. Больше приставать к тебе не буду. Живи, как знаешь.

– Ну вот, кажется, и всё. Я отомстил за тебя… и за Галинку, – Павел посмотрел на портрет жены. Больше укора в её глазах не было. – Прости меня, Ниночка. Прости, что так поздно.

Глава восьмая

При задержании Павел Кузьмин сопротивления не оказывал, дверь открыл сразу, как будто давно ждал этого. На допросе вёл себя спокойно, отвечал на все вопросы и честно сознался в содеянном.

– Как же вы могли? – не удержалась от риторического вопроса Лена, выслушав всю историю жизни Павла Кузьмина и подробности совершённого им преступления. – Ведь ваша Галя почти ровесница Кати Огородниковой. Ну ладно Теличкина, но дочь её в чём виновата перед вами?

– Тебе этого не понять, – по застывшему лицу Кузьмина пробежала тень. – Я всё рассказал, отведите меня в камеру.

– Это чудовищно, я не понимаю, неужели вам ни на секунду не стало жалко бедную девушку, – не унималась Лена.

– Жалко? А меня кто пожалел, Нину мою, Галинку? Я же просил её, умолял, а она – тварь изгалялась надо мной. Нет, не жалко. Ей всё бумерангом вернулось. Закон такой есть, знаете?

– Знаю. Слышала. И не раз. Эту фразу часто любят повторять, особенно в этих стенах, этакие справедливые, как им кажется, мстители. Только вы забываете, что бумеранг этот возвращается всем. Вы ведь не только Арнольдину сделали одинокой и несчастной, вы и дочь свою обрекли на это.

Кузьмин развернулся к Махоркину, который казался безучастным к диалогу:

– Я хочу спать. Отведите меня в камеру.

Когда дверь за Кузьминым закрылась, Махоркин спрятал дело в сейф и весело подмигнул помощнице.

– Ну вот, ещё одно дело на вашем счету. Только зря вы каждый раз стараетесь перевоспитать преступника. Взывать к его совести и чести бесполезно, потому как их у него нет.

– Ну, во-первых, не на моём, а на нашем. А во-вторых, я не перевоспитываю, я понять хочу, разобраться, что двигает этими людьми. Ведь двадцать лет прошло, а он всё время жил этим. Нормальный человек бы уже давно забыл, а этот, получается, вынашивал в себе план мести столько лет. Сам себе жизнь отравил. Знаете, Арнольдина, конечно, сволочь, но правильно она ему сказала – слабак он.

– Да? – Махоркин удивлённо поднял бровь.

– Да. Потому что прощать нелегко. Простить может только сильный. А слабый будет упиваться жалостью к себе. Ненавидеть всех вокруг, а потом ещё и гордиться своей местью. Но месть не делает человека счастливей, это иллюзия.

– Вы так говорите, как будто сами переживали что-то подобное.

– Ну меня тоже обижали в жизни, правда, не так серьёзно, но дело не в этом. Вот Ира Какырова. Ведь она же не стала мстить. Маленькая хрупкая женщина, а силы в ней… не то, что этот Кузьмин.

– Кстати, – Махоркин стукнул себя ладонью по лбу и вернулся за свой стол. – Совсем забыл.

Он отодвинул ящик стола, достал оттуда две сложенные пополам открытки и протянул их Рязанцевой.

– Хорошо, что вы про Какырову упомянули, а то ведь так бы и не вспомнил. Вот, Ревин вчера принёс.

На лицевой стороне золотистыми буквами было написано «Приглашение», точно такими же золотистыми были и два обручальных кольца в углу открытки. Лена раскрыла приглашение и прочла:

– «Уважаемая Елена Аркадьевна! Приглашаем Вас на торжество, посвящённое нашему бракосочетанию, которое состоится 27 апреля 2007 года в 14.00 в отделении ЗСАГСа Центрального района города Москвы. Праздничный ужин состоится в ресторане „Де Пари“ в 18.00. Ирина и Олег.»

Девушка вскочила со своего места и бросилась на шею Махоркину. Не ожидавший такой реакции следователь опешил, не зная, как поступить. Но Лена тут же выпустила его из объятий, и закружила по кабинету, размахивая приглашением и напевая мелодию вальса из кинофильма «Мой ласковый и нежный зверь». Через десять секунд так же внезапно остановилась и с укоризной взглянула на Махоркина:

– И вы молчали? Со вчерашнего дня. Ну, Александр Васильевич, не будет вам прощения. Имейте ввиду, я отомщу.

– Надеюсь, вы не станете травить меня таблетками, лучше сразу пристрелите, чтоб я не мучился, – рассмеялся Махоркин.

– Ну нет, так легко вы от меня не отделаетесь. Ме вёжонс сера тэрибль. Будете мучиться долго, – разрумяненное лицо помощницы светилось искренней радостью. – Вот только свадьбу отгуляем. Вы себе не представляете, как я счастлива, и за Иру Какырову, и за Олега Ревина.

– Мне кажется, своей собственной свадьбе вы будете рады меньше.

– Об этом мы узнаем не скоро.

– Почему? – поинтересовался Махоркин.

– Потому что, как сказала одна моя приятельница – «Я вообще мужикам больше не верю, после того, как узнала, что у Ленина была любовница», – Лена заливисто расхохоталась.

– Серьёзная у вас подруга, – улыбнулся Махоркин и грустно добавил: – а вы удивительная.

Лена перестала смеяться и растерянно посмотрела на начальника:

– Что-то случилось?

– Ничего такого, что бы могло вас огорчить. Просто вы выросли… в профессиональном плане. Через месяц закончите учёбу и вполне можете занять должность следователя. Я вам больше не нужен.

В кабинете повисла пауза. То, что сказал Махоркин, было для Рязанцевой хорошей новостью, она мечтала стать следователем. Но ей так комфортно и интересно было работать под его началом, что она растерялась.

– Значит, мы с вами больше не будем работать вместе? – расстроено пробормотала девушка.

– Ну, если только дело будет очень сложным, и мне потребуется ваша помощь. Обещаете мне её оказать?

– Вы шутите? А мне вот не до смеха.

– Не переживайте, наши пути, наверняка, будут пересекаться. В одной системе работаем. Зато этот кабинет теперь полностью ваш.

– А как же вы?

– А я перееду этажом выше. Всеволод Степанович уходит на пенсию и мне предложено занять его место. Буду прямо у вас над головой сидеть. Присматривать за вами свысока, – Махоркин пытался шутить, но получалось не очень. Он так привык к этой взбалмошной и смешной девчонке, что не представлял себе, как будет справляться с её отсутствием в своей жизни.

За окном смеркалось, рабочий день подошёл к концу, а уходить не хотелось. Лена молча вертела в руках приглашения на свадьбу.

– Какой насыщенный на эмоции получился день.