Читать книгу "Стеклянные дети"

Кирилл уже прогуливался возле своей машины. Инга практически впервые видела его без халата и врачебной шапочки. И еще раз подумала, как спецодежда меняет человека. Офицерская форма из любого мужчины делает подтянутого красавца. Даже живот убирает. Ах, ну да, форма же всегда шьется на заказ. Как-то Инга переводила на французский статью про офицерский мундир. Ее прямо-таки поразило, что все швы запротоколированы и утверждены, и все должно быть сшито в соответствии с фигурой и ростом. Она тогда даже сохранила тот перевод, и они с Глебом внимательно и с удивлением читали материал. Глеб постоянно комментировал:

– Ты смотри, все прописано, и сколько пуговиц, и на каком расстоянии, и каким клеем что приклеивать. Вот ведь люди. И живут по приказу, и одеваются в то, что сшито в соответствии с уставом. Как непросто им, однако, живется. «Мундир застегивается на эти пуговицы посредством просечных, обметанных петель, имеющихся на левом борте, в соответственных пуговицам местах», – вот это к чему было регламентировать? Так, что ли, не ясно?

Врачебный халат не добавляет ни стати, ни стройности. Всегда мешковатый, всегда большеватый. Еще и вечные оттопыренные карманы, и шапочка эта, уж кто как привык носить: у кого на лоб надвинута, у кого-то на макушке, да еще и с дурацким бантиком-петелькой.

Точно такой же халат носил Кирилл, и единственное, что его отличало, это великанский рост. Инга никогда не видела раньше врачей высокого роста. Ей казалось, все великаны подались в баскетбол, зачем им осваивать вторую профессию? Ей нравилось, как Кирилл входил в палату: с небольшим поклоном выдвигаясь в дверной проем и тут же вытягиваясь в полный рост, слегка расправляя плечи. Разговаривая с пациенткой, слегка наклонял голову, вроде как прислушиваясь: ясно же, с такой высоты можно и недослышать. И была в нем какая-то кошачья мягкость, неторопливость. И это вызывало особое доверие и притягивало, что уж там говорить.

Старенькая «Ауди» была практически в идеальном состоянии. Характер мужчины можно определить по состоянию салона машины. Что у него там: хлев или, наоборот, операционная. Ингу раздражало и то и другое. Она одинаково не любила ни педантов, ни нерях.

У Кирилла был просто чистый и аккуратный салон.

– Присаживайтесь, едем в рыбный ресторан. Вы давно ели барабульку? А рапанов? Вот сейчас попробуете. Собственно, почему я и заехал на машине, нужно немного отъехать от города, зато попробуете настоящую качественную пищу, практически у рыбаков. С утреннего улова. Это называется «свежая рыба». Не просто не замороженная, а сегодняшнего улова. Чувствуете разницу?

Какой легкий и приятный человек, думала Инга на протяжении всей поездки. Они больше молчали. И молчалось тоже легко, без напряжения. Не нужно было вымучивать разговоры ни о чем: о природе, о погоде. Кирилл сосредоточенно смотрел на дорогу, думал о своем, ни о чем не спрашивая Ингу. Она сначала ждала какого-то разговора, искала ответную тему, а потом расслабилась и сама уже наслаждалась просто поездкой вдоль берега моря. Немного пахло тиной, немного – морским ветром и южной зеленью. Солнце уже садилось, жара спала, дышалось легко и приятно.

Рыбный ресторанчик «Рыбацкая изба» и внешне больше походил на старую избу. А может, так и было на самом деле?

Не успели они занять уютный столик у окна, как к ним уже быстро семенил согнутый старик.

– Михалыч, у нас гостья из Москвы. Давай, что вы там сегодня наловили? На закуску нам рапанов, потом, естественно, уху, ну и барабулечку. Пить будем лимонад. И немного кагора. Нашей гостье нужно гемоглобин восстанавливать.

Кирилл ничего не спрашивал у Инги; заказывал, общался с Михалычем. Инга практически утонула в продавленном кресле, откинулась на мягкие подушки и наконец расслабилась. Она глядела на тихое море, на сиреневатый закат, старалась вдохнуть поглубже. Слезы прорвались сами собой. Она улыбалась и плакала. Текло из глаз, из носа, она и смеялась почти, и слезы лились с еще большей силой.

– Ну ты что? Зачем? – Инга не сразу поняла, что он перешел на «ты», просто подхватила этот тон как нечто само собой разумеющееся. Закат, море, этот столик с клеенчатой скатертью и хлебницей, полной свежих булок: все было такое настоящее, такое реальное, такое «здесь и сейчас», что на минуту ей захотелось остаться насовсем на этом хемингуэевском морском побережье. Она переживала мгновение счастья, то редкое совпадение мечты и реальности, которое можно ощутить. Насладиться и запомнить.

– Не обращай внимания, это стресс выходит, надежда. Опять ведь, дура, надеялась. Нужно как-то дальше жить и понять, что моя жизнь – она другая. И нечего Бога гневить. Кто сказал, что я живу плохо? Спасибо, что ты меня привез сюда. Жизнь прекрасна, счастье же не только в детях.

Кирилл мгновенно посерьезнел.

– Инга, не только в детях, это точно. Быть счастливым – это работа. Удивляешься? Недавно прочел в одной статье высказывание немецкой ученой Эдит Штайн. Слышала о такой?

– Нет.

– Она войну прошла, много чего в жизни повидала. Так вот, мне очень понравилось то, что она сказала. «Задача каждого человека – прийти к самому себе».

Инга достала из сумочки зеркальце.

– Прости, я, наверное, ужасно выгляжу, – она улыбнулась Кириллу. – Так, значит, Эдит Штайн, и что же?

– Польская еврейка. Сначала изучала философию, потом ушла в религию. Причем в католичество. Она пыталась разобраться в чужом сознании, узнать, что чувствует человек, когда испытывает боль, страдание. Она преподавала в Мюнстере, в Высшем германском научно-педагогическом институте, до тех пор, пока Гитлер не запретил евреям занимать любые общественные должности. Страшная трагедия, между прочим. Немецкую, вернее, еврейскую интеллигенцию выкидывали на улицу, отбирали бизнес, увольняли повсеместно. Эдит решила уйти в монастырь, такой вызов обществу. Но свои научные изыскания не прекращала. Католические монастыри другие, там можно заниматься наукой, да, собственно, любой деятельностью, которая тебе по душе. Именно в монастыре были написаны важные статьи, которые до сих пор известны в теологии. Жизнь ее была трагичной, в итоге Эдит погибла в газовой камере концлагеря. Понимаешь, Инга, она как раз много писала о страданиях, предлагала их принять, изучала их историю. В итоге сама приняла все страдания.

Кирилл достал платок и, приобняв Ингу, вытер ей слезы.

– К чему я это все. Никогда не надо думать и предполагать про то, какая жизнь без детей. Дети у женщины должны быть, так природой предначертано. Это не надо ставить во главу угла, но про это не надо забывать и к этому нужно идти. Завтра я тебе покажу нашу лабораторию. Мы там занимаемся ЭКО. Слышала про такое?

– Да, конечно, только я этого для себя не хочу.

– Почему?

Инга слегка напряглась, у женщины тут же высохли слезы.

– Ты только не подумай, что я тебя тут на что-то уговаривать собираюсь. Ни в коем случае. Мне просто интересен другой взгляд. Только давай сегодня не будем про это, хорошо? Мне очень хочется, чтобы ты просто отдохнула, подышала морским воздухом, вкусно поела. Договорились?

Инга улыбнулась в ответ. Михалыч уже сервировал стол тяжелой фаянсовой посудой коричневого цвета. Не сказать, что красивой, скорее, наоборот, немного побитой, немного почерневшей, но от этого еда казалась еще более аппетитной.

– Все сегодняшнее, утренний улов. Все свежайшее. Кушайте, кушайте.

Инге было невероятно тепло и от этого ласкового «кушайте», и от странного доктора, как он сам подчеркивал, акушера-гинеколога, который опять вселяет в нее надежду, но говорит об этом так спокойно-буднично, совершенно по-другому расставляя акценты. А еще она поняла, что рядом сидит сильный красивый мужчина, который забирает сейчас всю ее боль, предлагает крепкую ладонь, на которую хочется опереться. Вложить в нее свою маленькую ладошку и уже больше никуда отсюда не уходить. О чем это она? В Москве ее ждет муж, у Кольцова нормальная счастливая семья. Она просто пациентка для него. Или все-таки нет? И в этот момент ей ужасно захотелось, чтобы было «все-таки нет». Она видела взгляд мужчины, это не был взгляд доктора. Это был взгляд чувственный и многообещающий. Ищущий ответного чувства. Инга готова была ответить.

А Кирилла действительно вдруг захватило чувство невероятной нежности к этой женщине. Он так хорошо понимал ее состояние, как будто это был его ребенок, его жена. Или его судьба? Редко, когда так начинаешь чувствовать человека. Не просто читаешь его, а испытываешь те же самые эмоции, те же страхи, те же страдания. Он не зря вспомнил ту немецкую медсестру-кармелитку. Статья, которая попалась ему на глаза, была просто прочитана, он не очень глубоко проникся, и вдруг он так явно понял, о чем шла речь. «Задача каждого человека – прийти к самому себе». В работе он себя нашел. А вот в личной жизни?

Майка всегда была для него не то чтобы закрытой книгой, а книгой, которую читать неинтересно. Это была его жена, его семья, но не интересная для него литература. А вот Инга – интересная. Как хочется вместе с ней по жизни читать эту книгу, идти вперед, взявшись за руки. Кирилл смотрел в усталые глаза сидящей перед ним женщины и находил в них те же самые мысли и некоторый восторг от той химии, которая их окутывала.

В углу, рядом с барной стойкой, заиграла гитара. Музыка объединяет, добавляет чувства и романтики. Эти двое даже не сразу заметили молодого гитариста. Да он и не очень обращал на себя внимание. Так, что-то наигрывал, перебирал струны, периодически откладывал гитару в сторону, отпивал пиво из высокой кружки, что-то обсуждал с Михалычем, негромко смеялся, а потом опять играл, проникая в самую душу, еще больше укрепляя тех двоих в их неясных помыслах.

35

Они договорились, что Инга сама придет к нему в лабораторию к пяти часам. С утра женщина наконец-то отправилась гулять по городу. Она давно хотела побывать в Феодосии. И дело было даже не в море и климате и не в многочисленных архитектурных памятниках, коих было в городе достаточно. Все-таки – такая история! И Глеб как раз намеревался посетить и Генуэзскую крепость, и Башню святого Константина, конечно же, музей Айвазовского. А вот Ингу интересовал Грин. Грин и Цветаева. Она никак не могла решить, с какого музея начать, с музея Александра Грина или сестер Цветаевых? Решила все же с Грина. Спасибо сестрам Цветаевым. «В любимой Грином Феодосии, в доме, где он жил, открыт волшебный музей… Музей парусников и шхун, где из угла выступает нос корабля, где живут морские фонари, канаты и подзорные трубы, унося с собой посетителей в карту Гринландии с новыми мысами и проливами, с городами Гель-Гью, Лисс, Зурбаган…» (Анастасия Цветаева). Как же после таких строк не загореться идеей скорее идти в музей! Ну и, конечно же, не хотелось разрушать тот романтичный настрой, который окутал ее вчера.

Увидев бригантину на Доме-музее Грина, сразу поняла, что решение было верным. «Я поселился в квартире правого углового дома улицы Амилего, одной из красивейших улиц Лисса. Дом стоял в нижнем конце улицы… за доком, – место корабельного хлама и тишины, нарушаемой, не слишком назойливо, смягченным, по расстоянию, зыком портового дня» («Бегущая по волнам»). Наверное, все же Александр Грин рассказывал здесь о себе, о квартире, где он поселился в сентябре 1924 года и прожил несколько лет, где были написаны лучшие его книги.

Романтик, творец с непростой судьбой, непонятый, неоцененный, в какой-то момент просто голодавший. Музей, созданный с любовью и с глубоким смыслом, рассказывающий о писателе и человеке, о судьбе и творчестве. Все мы родом из детства. А можно сказать, из книг детства. Что вы читали в детстве? Какие книжки любили? Может быть, именно здесь заложены первые кирпичики характера и судьбы. Для Грина первой книжкой стало «Путешествие Гулливера». Наверное, это и определило что-то в дальнейшем. Инга ходила по залам, рассматривала шхуны и паруса и погружалась в сказочный мир грез, где все желания исполняются. Главное – очень верить. И в голове крутились слова, которые знала наизусть с юности: «Не знаю, сколько пройдет лет, но однажды настанет день, когда расцветет одна сказка, памятная надолго. Однажды утром в морской дали под солнцем сверкнет алый парус. Сияющая громада алых парусов белого корабля двинется, рассекая волны, прямо к тебе. Тихо будет плыть этот чудесный корабль, без криков и выстрелов; на берегу много соберется народу, удивляясь и ахая: и ты будешь стоять там. Корабль подойдет величественно к самому берегу под звуки прекрасной музыки; нарядная, в коврах, в золоте и цветах, поплывет от него быстрая лодка. Он посадит тебя в лодку, привезет на корабль, и ты уедешь навсегда в блистательную страну, где всходит солнце и где звезды спустятся с неба, чтобы поздравить тебя с приездом».

Все утро Инга провела в музее Грина, а после обеда поехала на автобусе на другой конец города.

Какой же приятный городок Феодосия; город, наполненный запахом моря и можжевельника. Стройные кипарисы, белые колонны и улыбающиеся люди, все сплошь одетые в светлое. А еще семьи. Постоянно она видела компании папа-мама-ребятишки. Один за руку с мамой, второй на плечах у папы. И первый раз за долгое время эти картинки вызывали у нее радость, хотелось улыбаться вместе с этими дружными семьями.

Женщина не отдавала себе отчета в том, что произошло вчера. Она не хотела спугнуть ощущение счастья, новизны и не хотела выкидывать его из своего «я». Пусть оно продлится подольше – вот все, о чем думалось.

Лаборатория, которую возглавлял Кирилл, находилась на пятом этаже административного здания. На кнопке лифта был приклеен указатель – «Ромашка». Надо же, ромашка. Откуда такое название?

Лаборатория «Ромашка» занимала пол– этажа. Инга позвонила в звоночек, ей открыла приятная девушка в белом халате.

– Моя фамилия Соколова. Я к Кольцову.

– Кирилл Евгеньевич предупреждал. Он немного задерживается. Присядьте вот здесь. Посмотрите журналы. Хотите, я вам чай сделаю?

– Нет, спасибо.

– Давайте сделаю. Кирилл Евгеньевич обязательно просил вас чаем напоить. У нас хороший, липовый.

– Ну, давайте, – Инга осмотрелась по сторонам.

Симпатично и совсем даже не провинциально. Крашеные обои приятного желтого цвета. Широкие потолочные плинтуса голубого цвета с оранжевым орнаментом. Такие же голубые диванчики перемежались стеклянными круглыми журнальными столиками. На столиках, естественно, журналы про детей, для будущих мам. Народу в зале не было. Инга была одна.

Девушка с ресепшен принесла чай. И кружка тоже была синей, с оранжевой каемкой. Печенье, сахар. Ну надо же.

– Пейте, у нас вкусный чай. Сейчас затишье, лето, с сентября опять очереди пойдут.

– А что, прямо очереди?

– Конечно, наш центр в городе один. Надежда для людей.

– И многим помогаете?

– Двадцать пять процентов. Это очень высокий результат.

– А как же те семьдесят пять?

– Есть такое дело. Но, во-первых, нужно думать про двадцать пять, это обязательно. И потом, мы же лечить начинаем те пары, где уже нет других вариантов. Так что или ничего, или все-таки есть шанс. Мне кажется, если хоть один процент есть, нужно пробовать.

Девушка улыбнулась. Инга отметила про себя: хорошо так, открыто, без жалости, без снисхождения. И это не была дежурная уловка, безразличная.

– А вы у нас ЭКО будете делать?

– Нет, я на экскурсию. Я москвичка.

– Значит, у вас все в порядке, ну и слава богу.

– Да нет, у меня как раз не все в порядке. Но я всегда была против ЭКО.

– Почему? – девушка села на соседний диванчик.

– Как-то это против Бога.

– А вы верующая?

– Да нет, конечно, нет; просто мне кажется, что мы внедряемся во что-то, а можно ли? Все же, что ни случается, от Бога. А здесь мы ломаем карму, что ли.

– Неправильно вы говорите, – девушка возражала спокойно, но твердо. – Если вас послушать, то и операции делать не нужно?

– Нет-нет, конечно. Но все же здесь другое, согласитесь?

– Соглашусь, – поддержала девушка, – конечно, мы даем жизнь. Но эта жизнь в женщине есть изначально, мы помогаем ей выйти наружу, что же тут плохого. А про веру. Знаете, у меня дядя – священник. Да, так бывает. Папин брат пошел вот по такой линии, выбрал для себя другой путь. Их папа, коммунист, мой дед, сначала даже перестал с сыном общаться. Сейчас уже все нормально, но видимся мы, правда, редко. Как-то у нас с дядей зашел разговор на эту тему. Причем я сама задала вопрос: почему священнослужители против детей из пробирки? Так оказалось, на это есть реальное объяснение. Они считают, что бесплодие дано женщине как наказание за ее грех, за аборты. То есть если бесплодие идет просто от болезни, то и ладно, они не против.

– А если причина именно в этом?

Девушка почувствовала, как внутренне напряглась Инга.

– А вот тут никто женщине не судья. Раз прошла через этот ад, выхода у нее другого не было! – девушка сказала эти слова жестко и глядя прямо Инге в глаза. Потом внезапно опять улыбнулась: – Вы пейте чай! И если соберетесь делать ЭКО, не сомневайтесь. Ребеночек уже в вас! И ему просто нужно помочь. И все будет хорошо!

Инга быстро заморгала и виновато улыбнулась. Нужно пить чай.

– Пойду, займусь документами. Извините, я вас заболтала.

Девушка быстро прошла за свою стойку. Только она заняла свое место, как дверь распахнулась, и, бросив в сторону девушки: «Привет, все в порядке?» – к Инге устремился Кирилл.

– Чай? Правильно. Он у нас целебный. Пойдем, я тебе покажу наше хозяйство!

36

Потом они ужинали в соседнем ресторане, и Кирилл рассказывал о своих первых попытках ЭКО.

– Понимаешь, я действительно мечтал стать акушером-гинекологом. Почему? Хотел помочь женщине, хотел избавить ее от проблем. А какая проблема самая первая? Это когда она не может родить ребенка. ЭКО – это революция, это наконец-то сказать проблеме «нет», сделать жизнь женщины счастливой. И саму женщину сделать счастливой.

Инга слушала этого увлеченного человека и радовалась, что такие доктора есть на свете.

– Никогда не забуду, как проводил первую стимуляцию гормональными препаратами, по тем меркам очень дорогими. Переживал страшно, и все мне казалось, что что-то идет не так. Теоретически знал все, а практики не было, спросить не у кого, а вопросы росли, как грибы после дождя. Начал стимуляцию, но вижу, что-то пошло не так, не нравится картинка на УЗИ, то есть не так, как было в теории. Но мне тогда повезло, мне попалась удивительная пациентка. Она верила мне безгранично, постоянно меня подбадривала: «Доктор, вы не переживайте, все будет у меня хорошо. Вы спокойно делайте свое дело. Я вам верю. Вы плохо не сделаете». Мы шли дальше, я опять нервничал, мне опять казалось, что все зря, не того результата ожидал и как последний дурак делился своими сомнениями с пациенткой, а она: «Не переживайте. Все будет хорошо. Продолжаем». Это просто чудо какое-то: я был не один. Вообще-то это, наверное, самое сложное в работе врача. Ты всегда с проблемой один на один, тебе советоваться не с кем, и невозможно это. Только ТЫ принимаешь решение, на тебе огромная ответственность. Ну, представь, врач оперирует, но ведь, только вскрыв больного, ты видишь настоящую картину. С кем советоваться? С операционной сестрой? Больного будить? Кстати, именно поэтому перед операцией больной подписывает разные справки. Ну, а потом только доверие врачу. Тогда я не мог справиться с нервами. Уж слишком ответственно. Меня просто съедала изнутри та неизвестность, в которую я шел. Так что просто Бог послал мне ту пациентку. И в какой-то момент сам себе уже сказал: «Работай с холодной головой и выполняй строго технологию проведения эмбриологического этапа». Мы получили два эмбриона на стадии шесть и восемь бластомеров (если образно сказать, то эмбрионы были на «хорошо» и «отлично» по школьной пятибалльной шкале). А дальше нужно было ждать. Наступит беременность или нет. 14 дней. По-моему, я тогда и спать, и есть перестал. Через 14 дней пациентка позвонила и сказала, что тест на беременность положительный. А уже через неделю мы увидели на УЗИ два плодных яйца в полости матки. На что пациентка мне после осмотра сказала: вот видите, доктор, я же говорила вам, что все будет хорошо, и не надо волноваться, я верила в вас. Вот это последнее «я верила в вас» было самым важным и главным.

Кирилл говорил, забываясь, вставлял слишком много научных терминов; про ЭКО он мог говорить бесконечно, и очень сложно заменять термины на что-то другое, более человеческое! Но Инге это не мешало, она все понимала.

– Как же все непросто. Это я сейчас про ответственность. Как-то не задумывалась об этом.

– Конечно, в этом тоже залог успеха! Ты четко осознаешь свою уникальность, что ли. Или ты, или никто. Это очень мобилизует. И еще. Из важного. Может, даже самого важного. Всегда нужно установить такой контакт с пациенткой, который не позволял бы ей сомневаться в твоих профессиональных качествах. И очень важно, чтобы пациент верил своему врачу, а врач работал с холодной головой. И тут важно наладить эмоциональный контакт. Что греха таить, у нас пациенты приходят подкованные: лучше врача все знают, учить тебя начинают. Это одна сторона. А другая сторона: врачи есть безразличные. Вы пришли? Вы спросили? Я вам ответил, лечение предложил. Вам что-то не нравится? Не согласны? Ваше дело. Не мое. Не хотите – не лечитесь. И даже осуждать такого врача не берусь, хотя… Все же, на мой взгляд, мы обязаны достучаться до каждого, убедить, найти подход. Да, именно установить тот самый эмоциональный контакт.

Какие важные слова. Верить в себя, верить врачу. Да. Но его еще нужно найти, этого врача.

Оставшуюся неделю отпуска Инги в Феодосии они виделись каждый день. Вернее, вечер. Днем Инга отсыпалась, гуляла, ходила по музеям или просто сидела у раскрытого окна и читала книгу. Правда, сложно это было назвать чтением, в основном она пыталась разобраться в своих чувствах, думала о Кирилле: и о мужчине, и о докторе. И каждый раз говорила себе: у него есть семья. Но зачем-то Бог его ей послал? Мужчину с жизненным стержнем, с новыми знаниями и советами. Что там Кольцов говорил про эмоциональный контакт? Он точно есть. И доктор как раз-таки до нее достучался. Его мысли и идеи ей стали близки и понятны, она поверила. У нее теперь все будет по-другому. Да, не с этим мужчиной, но с его жизненным зарядом, с его программой.

Инга удивлялась самой себе. Да, ей нравился Кирилл. Всего одна неделя, проведенная вместе, вдруг изменила все вокруг. Что это? Зачем? Рано или поздно все станет понятно.

Инга ждала Кирилла с работы, он старался освободиться пораньше, заезжал за ней, сажал в свою «Ауди», и они ехали к морю, в какую-нибудь близлежащую деревушку.

Кирилл и Инга бродили по пустынному пляжу, в какой-то момент уже взявшись за руки, иногда молча, иногда что-то друг другу рассказывая, больше из детства, из юности. Им не хотелось трогать время сегодняшнее, они как будто уплыли вместе из этой жизни на красивой бригантине, очутились на острове под названием «мечта». Только вдвоем, зная, что нужно возвращаться и все, что случилось, – временно, сон, но почему бы не случиться сказке в жизни? Как там у Грина? «Чудеса нужно делать своими руками».

Какая разница, что впереди? Все за кормой. Важно только сегодня. Ты и я. И этот берег, и этот закат. И не важно, что прохладно, спасти может твой пиджак или даже рубашка. И вот уже рядом красивый мужской торс, привыкший к морскому ветру. Ветер надувает парусом рубашку. И как со всем этим быть? Поддаться… Их уберег от более близких отношений только диагноз Инги. Все-таки Кирилл был врачом и не мог себе позволить лишнего. И, возможно, именно поэтому чувства Инги были еще сильнее. Кто это сказал, «секс заканчивается в постели»? Именно тогда Кирилл сделал те фантастические снимки. Женщина и море. Она чувствовала себя практически морской нимфой. Позировала с удовольствием, ничего не стеснялась, ей хотелось чувственности, раскованности, быть желанной. А ответа на ее желание у фотографа было хоть отбавляй.

Совместный снимок для них сделал Михалыч. Инга, сама того не желая, подвинулась к Кириллу очень близко и прислонила голову к его плечу.

– Если получится что-нибудь достойное, я пришлю.

– Не стоит…

– Это же только фотографии. Где ты живешь в Москве?

– В Брюсовом переулке.

Удивительно, что Кирилл не стал охать про центр.

– Это тот Брюс, который все начинал сначала?

– Не знаю, вроде нет. Ты о ком?

– Подожди, я тебе расскажу. Это важно. Я много про этого Брюса думаю, если хочешь, он для меня своеобразный символ. Есть такая легенда. Роберт Брюс – один из самых почитаемых в народе правителей и борцов за независимость Шотландии. Заметь, король! И что интересно, на всех его изображениях всегда рядом паук. И это не случайно. Есть такая старинная шотландская легенда о Роберте Брюсе и пауке! В начале XIV столетия после ряда неудач Роберт Брюс был вынужден бежать от захвативших Шотландию англичан и укрылся на маленьком острове близ побережья Ирландии, где он провел около года. На родине его уже давно считали погибшим, а его дело безнадежно проигранным. И вот однажды Брюс лежал в хижине и размышлял о том, что все кончено, как ему ни жаль. Именно в этот момент он обратил внимание на паука, который раз за разом безуспешно пытался закрепить свою паутину на потолочной балке. Когда сорвалась его шестая попытка, Брюс сказал пауку: «Посмотрим, что ты будешь делать сейчас. Я тоже шесть раз пытался стать королем и все время терпел неудачу». Паук предпринял седьмую попытку, и она оказалась успешной. Вот такая легенда.

– И что же Брюс?

– У Брюса все получилось, он вернулся победителем.

– То есть главное – верить и не сдаваться?

– Главное – что-то делать. А потом верить и не сдаваться.

– Нет, наш Брюс другой! Московский Брюс!

Кирилл отпускал Ингу тяжело. Он увидел в ней женщину, увидел совершенно новый образ, который ему еще не встречался. Была жена – данность, которая порой раздражала, порой удивляла, порой бесила своей въедливостью, непониманием, другими взглядами на жизнь. Но она всегда оставалась женой. Если он ненадолго уходил от Майки налево, то всегда с радостью возвращался. С удовольствием уходил и с удовольствием возвращался. А Ингу он отпускал с сильной внутренней тоской, с пониманием, что это его кусок жизни, но почему-то его сейчас отрезают. Нарастет на этом месте что-то новое, и останется рубец, который всегда будет о себе напоминать. И все-таки она совершенно нездешняя.

Кирилл видел вопрос в глазах Инги, но не попытался удержать. Испугался – будем честными перед самими собой. В основном сворачивал на медицинскую тему. Дурак. Какой дурак, они бы могли родить их общего ребенка. Он потом столько думал об этом. Почему он не разрешил себе тогда? Поставил запрет? Посчитал себя недостойным? Боялся, не вытянет? Комплекс провинциальности. Но именно Инга тогда дала толчок ко всей его новой и успешной жизни, карьере. Ему хотелось быть достойным ее, а может, хотелось доказать: я еще не то могу! И получше твоего мужа!

37

Инга вернулась в Москву окрыленная, много рассказывала про Кирилла, про клинику, про ЭКО; убедила Глеба, что только так, и никак по-другому. Глеб видел возбужденность жены, но ни про какие там чувства ничего не подумал, списал все на состояние здоровья, на предчувствие новых возможностей.

А потом началась тема ЭКО, и постоянно всплывало имя доктора из южного городка. «Кирилл Кольцов сказал. Кирилл Кольцов считает так, уверен в том, доказывает это». Инга сама не замечала, сколько раз на дню возникало это имя в ее высказываниях. Пока мама не сказала:

– У тебя там что-нибудь было?

– С чего ты взяла?

– А ты себя послушай. И Глеб, по-моему, уже напрягается. Ты давай поаккуратнее.

– Мама, не выдумывай.

Хотя мама, как всегда, оказалась права. Откуда это у нее? Всех чувствовала, одним своим резким суждением могла припечатать любого, причем высказывалась всегда коротко и всегда по сути.

– Будь умнее, – как бы между прочим кидала через плечо, – не обязательно всей Москве знать про твой роман. Ясно, что Глебу в голову не придет, она у него для этого не слишком сообразительная, но кто-нибудь ему может и расшифровать.

– Мама, ничего не было.

– А я в этом и не сомневаюсь, – легко согласилась Ксения Рудольфовна. – Только я прекрасно знаю свою дочь. Не обязательно, чтобы было. Главное, что у тебя загорелся глаз. А «было» – это не главное. Может, и хорошо, что не было, ты сразу разочаровалась бы, а так остались мечты. И кажется, что там что-то этакое. Он ведь женат, ты вроде говорила.

– Это имеет значение? Да. И что?

– И то. И опять слава богу. А ЭКО сделай. А вдруг. Дети нужны. Без них никак.

И они начали заниматься ЭКО. Виток за витком, день за днем. Бесконечные сборы анализов, процедуры, уколы, стимуляции. И потом как приговор:

– Опять нет. Опять мимо.

Вот тогда Глеб и возненавидел Кирилла. Он сделал виноватым именно его. Жили себе спокойно, ну нет детей, ну у многих их нет, и что? У них активная, интересная жизнь. Они оба занимаются тем, что им нравится в жизни. И между собой прекрасные отношения. Вполне можно жить без детей. Конечно, Глеб лукавил, он хоть и редко, но регулярно общался с сыном, пытался вникнуть в его жизнь и с возрастом понимал, что скучает, что те редкие часы, которые он проводит с Игорьком, дают ему заряд бодрости, силы на хорошее настроение, на позитивность мышления.

Инга? Ее вроде бы все устраивало. Глеб видел: жену напрягают вопросы о детях, но как-то все это было без истерик. И тут вдруг ее как прорвало. Кирилл дал надежду. И каждый провал был равносилен падению в бездну. Инга впадала в тяжелейшую депрессию. Выходила из нее с трудом, пока в один день Глеб не сказал: хватит. Больше этого в нашей жизни не будет. Услышу еще хоть раз это имя в своем доме – вызову его на дуэль, так и знай.

Ну и еще, конечно, те фотографии. Они пришли бесконечно поздно. На конверте был указан неправильный адрес. И тем не менее адресата пыльный конверт со многочисленными штемпелями нашел. Аж через пол– года.

Глеб тряс перед Ингой фотографиями, которые пришли по почте: Инга в развевающемся шарфе на фоне неспокойного моря. Рядом – высокий здоровый мужчина с довольной, слишком широкой и слишком наглой улыбкой. Глеб, только увидев эти фотографии, наконец, задумался: а что делала его жена в Феодосии?! И откуда эта упорная мысль, что нужно делать ЭКО?! Она так хочет детей или ей важно доказать что-то этому медведю? Он тогда поговорил с женой жестко, встряхнул ее. Инга на какое-то время даже испугалась: так и мужа можно потерять. Она ведь о Кирилле думала как о принце под алыми парусами; причем не о том, как приплыл, а о том, про кого мечталось, про того, кто дает надежду.