Читать книгу "Берегини"

– Ни на кого наши воины не нападали! – уверенно возразила девушка. – Гонец с побережья прибыл к вечеру. Мстислав княже, брат мой, с гриднями своими утром к вам собирался, потолковать. А когда они прискакали, то увидели, что корабля нет, лишь тела убитых возле берега волны качают. Братья долго тогда гадали, что же пришлые промеж собой не поделили и почему прочь ушли.

– Вот как? – Асбьерн схватил ее за плечи, прищурил внимательные глаза: – А не врешь?

– Так братья говорили, – испуганно прошептала Долгождана.

Асбьерн медленно разжал пальцы, отвел взгляд и вздохнул:

– Не хотел пугать. Прости. Точно ли князь в ночи никого не подсылал?

– Для чего, воевода? – покачала головой девушка. – Мстислав говорил, мол, договор с северянами что торговый, что военный – дело хорошее, нужное. Еще батюшка наш наставлял его.

– Вот оно как, – ярл помолчал. А потом велел ей:

– Иди в дом, Фрейдис. И позови ко мне Унн.

По своему обыкновению, Любомира проснулась незадолго до рассвета. Стараясь не шуметь, оделась и выскользнула во двор, некоторое время постояла, прислушиваясь, а потом ноги сами понесли ее за высокий частокол, к берегу. Великое Северное море лениво перекатывало темные волны, и Любомире казалось, будто оно присматривается к ней.

Девушка обогнула высокую скалу, по еле заметной тропинке проскользнула между замшелых валунов и осторожно спустилась к воде. Не отрывая взгляда от светлеющей полоски неба, Любомира расплела косу, аккуратно подоткнула платье, чтобы озорная волна не намочила подол, и зашла по колено в воду. Босые ноги схватило холодом, зябкая дрожь прошла по телу до самой макушки.

Здравствуй, Мать-Вода, не гневайся, не пугай, а узнай меня и прими. Я – дитя Великой Матери. Твое дитя…

Девушка вернулась на берег и чуть погодя зашла снова, прислушиваясь к своим ощущениям. На этот раз вода не показалась такой холодной. Напротив, ласково обняла ноги, обволокла белой пеной.

Любомира тряхнула головой, и волосы рассыпались по спине. В женских волосах сокрыта живительная сила, полученная от Небесных Богов, от Матери-Природы и от лучей Ярилы-Солнца. И должна была эта сила обернуться благом для тех, к кому привела ее судьба.

…Позволь ступням твоим стать землей, позволь ногам твоим стать водой, позволь своему телу превратиться в воздух, позволь золотому огню войти в твои глаза и заполнить тебя всю. Будь нигде, и в то же время везде, и тогда ты услышишь голос Матери, и мир откроет тебе любящие объятия. А когда в полную силу войдешь, сможешь слышать, как малая травинка растет, как туман в далеком лесу с ветвей капает. Только храни свое сердце, свою душу, мысли свои в чистоте…

Так учили Любомиру родители.

Девушка подняла руки и словно растворилась в ярких лучах восходящего солнца.

Даждьбог на своей колеснице сменил в небе любимую жену, Утреннюю Зарю, выпустил золотых рыбок в морские волны, осыпал медными искрами длинные волосы Любомиры, теплым светом залил суровые камни. И все вокруг внезапно стало таким красивым, что девушка рассмеялась тихо и радостно, подхватила в ладони воду и подбросила сверкающие капли навстречу солнцу.

– Йооооруууунн, – ласково пропел в ответ свежий морской ветер.

– Йорунннн, – прошелестела волна.

– Йорунн! – пронзительно крикнула чайка.

Молодая ведунья улыбнулась. Великая Мать приняла ее новое имя.

На острове просыпались с первыми лучами солнца. Рабы выгоняли из сарая коз и овец, рыбаки отправлялись в море на лодках, женщины и девушки начинали свою повседневную работу. Воины в любую погоду выходили из дружинного дома легко одетыми и босыми, по команде старшего бежали к морю, окунались в прохладную воду, выбравшись на берег, продолжали бег, потом брали в руки оружие и щиты. Молодые и малоопытные вставали против тех, кто был закален в боях, хёвдинги ради выучки или потехи устраивали поединки между собой. Самые младшие – двое мальчишек лет семи-восьми – осваивали луки и учились сражаться на палках под присмотром Ольвы. Стреляла она лучше многих хирдманнов, да и в бою могла постоять за себя, и с оружием в руках и без. Но в походы ее не брали. Говорили, мол, женщина на боевом корабле – к большой беде.

С утра в женском доме готовили на всех вкусную сытную кашу из зерен ячменя. Старики ели отдельно у себя в доме, поэтому Смэйни послала Любомиру к Унн за кашей и свежим козьим молоком. По дороге ее окликнули. Обернувшись, девушка увидела стоявшего неподалеку Асбьерна.

– Утро доброе, воевода, – приветливо поклонилась ведунья.

– Доброе, – ярл склонил голову в ответ. Потом чуть тише добавил: – Не держи на меня зла, Йорунн. Не хотел я, чтобы все так обернулось.

– Твоей вины здесь нет, – отозвалась девушка. – А за заботу спасибо тебе, Асбьерн. Я буду просить Великую Мать, чтобы она и впредь хранила тебя и Эйвинда конунга.

Асбьерн ничего не ответил на это. Но заметив выходившую из сарая Унн, он подозвал ее и сказал:

– Уинфрид, эту девушку зовут Йорунн. Прошлым летом она спасла мне жизнь.

Унн поставила на землю глиняный горшок с еще теплым молоком, подошла и крепко, по-матерински обняла молодую ведунью.

Волчица металась по клетке. Тошно сидеть взаперти тому, кто с рождения жил на воле. Ее раздражали незнакомые запахи, громкие голоса, а более всего то, что спрятаться от чужих глаз было некуда. Несколько раз издалека Снежка видела свою подругу-человечицу, но та, хоть и смотрела в ее сторону, близко не подходила. И волчица прекрасно знала, почему. Неподалеку, словно воин в дозоре, сидел исконный враг волчьего рода, огромный, лохматый, отвратительный пес. По разумению волчицы, если бы не он, человечица давно подошла бы к ней, поговорила, приласкала. Но предавший свободу мог броситься на ту, что любила и понимала волков, и Снежка знала, что не сможет ее защитить. Волчица коротко, зло тявкнула. Достать бы клыками несносного, оттрепать хорошенько и сбежать подальше отсюда, в густой лес, в тенистую чащу…

Пес с интересом наблюдал за волчицей. Предки его с давних пор защищали людей от матерых хищников, и голос крови повторял: перед тобой враг, которого нужно убить. Но Вард привык больше доверять своему чутью, а оно говорило, что волчица обессилела, что ей страшно и она в отчаянии. Пес видел, что еда в клетке осталась нетронутой, и что к плошке с водой пленница подошла всего один раз. Своим собачьим умом он понимал, что безысходность заставляет волчицу метаться по клетке, огрызаясь на каждый шорох с его стороны. Ничего, думал он, привыкнет. И каждый раз садился все ближе и ближе…

Днем Халльдор пришел к Ивару Словенину говорить о свадьбе. Девушки сидели во дворе – пряли, вышивали, перебирали зерно, потому видели, как эти двое разговаривали возле женского дома, а потом не спеша направились к ним. Зорянка засуетилась, едва не выронила шитье, придвинулась ближе к сестре.

Арнфрид обняла ее за плечи:

– Они решили, какой будет мунд, но без твоего согласия свадьбы не будет. Сейчас отец подойдет и спросит, хочешь ли ты стать женой Халльдора. Скажи ему «да».

Зорянка растерянно смотрела на подруг, почти ничего не понимая из того, что говорит ей молодая женщина. Долгождана объяснила:

– Они будут спрашивать, согласна ли ты выйти за молодого северянина. Если откажешь – неволить не станут.

Ивар подошел к названной дочери, взял ее за руку и подвел к жениху. После весело спросил по-словенски:

– Люб ли тебе Халльдор сын Ванланда? Жениться вот на тебе хочет.

Зорянка, пунцовая от смущения, подняла на Халльдора голубые глаза и еле слышно пролепетала:

– Люб…

Халльдор радостно заулыбался, хлопнул себя по коленям. Но тут Зоряна заговорила снова:

– Вот только по обычаям нашим младшая сестра не может выходить замуж прежде старшей. Так что пока Весна мужней не станет, я, батюшка, за сына Ванланда не пойду.

Ивар слегка растерялся. Халльдор, которому передали слова невесты, перестал улыбаться и огорченно вздохнул. Но все равно полез за пазуху, вытащил нитку бирюзовых бус и протянул Зоряне. А потом сказал несколько слов для нее и попросил Ивара перевести.

– Давным-давно жила девушка, о красоте которой до сих пор ходят легенды, – проговорил Ивар. – Звали ее Сванвид – Белая Лебедь. Халльдор хочет называть тебя как эту прекрасную девушку, потому что ты так же красива, как она, и еще потому, что твое словенское имя ему трудно выговорить.

Еще никто не называл Зорянку красивой. Еще никто не дарил ей цветастых бус. Она была младшей в семье, на три лета моложе сестры, проводившей свою семнадцатую зиму, и парни, приходившие звать на посиделки Весну, в ее сторону не смотрели. Потому сейчас от нахлынувшей радости она даже не нашла, что ответить. Только прижала подарок к груди, словно испугавшись, что отберут.

– Вот что, – поразмыслив, решил Ивар. – Плохо, когда невеста и жених не понимают друг друга. Халльдор будет приходить иногда по вечерам, чтобы научить тебя и твоих подруг языку северян. А ты, Сванвид, и ты, Фрейдис, будете учить Халльдора говорить по-словенски. И польза всем, и забава.

– Что ты задумала, глупая? – напустилась на сестренку Весна, едва мужчины ушли. – От счастья отказываться! А если силой возьмет или другую найдет, посговорчивее?

– Она не глупа, а хитра не по годам, – вступилась за Зорянку Долгождана. – И если выйдет по ее, ты останешься с нами на острове.

Обида похожа на болезнь тем, что редко проходит в одночасье. Но Ормульв хёвдинг уже спустя самое малое время мог спокойно вспоминать о словенской ведунье и даже говорить о ней с конунгом и его побратимом. Как-то он сказал Эйвинду:

– Я слышал, у Барди приболела жена, но он не захотел отвести ее к Йорунн.

– Почему? – спросил конунг. – Барди сам решил сделаться знахарем и лечить женские хвори?

– Люди шепчут меж собой недоброе, – поморщился Ормульв. – Они не доверяют чужеземной ведунье. Боятся, что она наведет порчу, исподволь станет колдовать, чтобы причинить зло. В ее ларце видели ядовитые зелья, потому никто не решится выпить приготовленный ею отвар. А после нашего с Асбьерном спора начали поговаривать, будто ведунья может убить одним прикосновением. Сам подумай, захотят ли люди ее помощи? Доверят ли пришлой свою жизнь или жизни своих родных?

– Если бы душу Йорунн наполняло зло, Хравн не принял бы ее в своем доме, – ответил на это конунг.

– Хравн – древний старик, он уже плохо различает, кто хороший человек, а кто нет, – возразил хёвдинг. – Но я беспокоюсь не о нем, а о девчонке. Молва крепнет и очень скоро может обернуться бедой. Страх заставит забыть даже то, что она под твоей защитой, конунг.

Эйвинд задумался. А потом сказал Ормульву:

– Спасибо, что предупредил. Теперь я знаю, что нужно делать.

После того, как Долгождана получила новое имя, медноволосая Лив перестала поглядывать на нее свысока. Помогать не помогала, но и не насмешничала, видя, что с тяжелой работой дочь словенского конунга справляется чуть хуже других. А от внимательных глаз Долгожданы не укрылось то, что Лив, едва завидев Асбьерна, делает все, чтобы он поглядел на нее. Но ярл словно забыл о ее существовании. Казалось, встань она на его пути – и то не заметит, мимо пройдет.

– Скажи, Фрейдис, – спросила однажды Лив, подсев к Долгождане, чистившей рыбу. – Для чего Асбьерн оставил тебя здесь? Хочет выдать замуж за одного из своих людей или для себя приберегает?

– Не знаю, – ответила Долгождана. – Ярл мне про то не рассказывал.

– Плохо, если он решит тебя своей назвать, – проговорила Лив.

– Почему? – удивилась Долгождана. – Разве он раньше принуждал кого?

– Ему принуждать не надо, – усмехнулась Лив. – Захочет – сама по доброй воле к нему побежишь.

– С чего это вдруг?

– С того, что ярл и его люди чужеземцы. Унн говорила, будто род Асбьерна от самих альвов идет. А-а, ты же не знаешь… У них на родине, в Скоттланде, живут в лесах альвы – колдуны и колдуньи. Им под силу одним взглядом зачаровать человека, лишить его воли. Ярл так красив и удачлив потому, что в его жилах течет альвийская кровь. Вот только ему никто надолго не нужен – возьмет свое, а потом продаст, едва наскучишь, – горестно вздохнула красавица. Долгождане даже стало жаль ее.

– Ну, ты-то тут уже не первый год, – подумав, сказала она.

– Это потому, что я знаю как сделать, чтобы мужская любовь не остыла, – Лив подмигнула ей, а потом снова нахмурила брови: – Только теперь он на меня, бессердечный, не смотрит. О другой думает. Уж не знаю, кого ярл пустил в свои мысли – тебя или ведунью, подругу твою. Одно скажу: остерегайтесь его! Сердце потом навек разбито будет. Знаю, о чем говорю.

Девушка шмыгнула носом, поднялась и торопливо пошла прочь. Долгождана после ее ухода долго сидела, бессильно опустив руки и тщетно пытаясь вспомнить, как следует чистить рыбу – с головы? с хвоста? Едва не порезалась.

Ближе к вечеру конунг велел всем собраться в дружинной избе на хустинг – домашний сход. Туда приходили мужчины и женщины, свободные и рабы – все, кто жил в Стейнхейме.

– Что за надобность в тинге? – спросил Эйвинда старый Хравн. Он пришел одним из первых и занял место рядом с конунгом.

– О ведунье нехорошие слухи идут, отец, – объяснил Эйвинд. – Боятся ее люди. Хочу, чтобы при всех клятву богам принесла, что не причинит никому вреда.

– Не может вред причинить та, чье сердце полно любви и сострадания, – проворчал старик, кутаясь в волчий мех. – Но ты прав. Сорную траву слухов надо вырывать с корнем. Сказал один – могут сказать и другие.

Люди входили, здоровались с вождем, сидевшем на почетном месте, и рассаживались по старшинству. Пришли Асбьерн ярл и хёвдинги. Вот появились женщины, и с ними ведунья. Девушка села рядом с подругами, с любопытством оглядывая закопченную крышу, резные столбы, несущие на себе ее тяжесть, стены, на которых висели боевые щиты и оружие. Здесь жили воины, не имевшие семей – у конунга и ярла были отдельные покои, прочие же спали в общем зале на лавках вдоль стен. Так рассказывала Смэйни.

Вот люди затихли в ожидании слова конунга. Но вместо Эйвинда заговорил Хравн:

– Дни мои на острове Хьяр уже не идут – летят, что сухие листья по ветру, и едва ли их осталось много. Боги в этот раз не послали мне преемника, но привели на остров девушку, умеющую исцелять. Все знают, как опасно предательство, но сила ведуна, обращенная во зло, стократ опаснее. И потому я хочу спросить словенскую ведунью: согласна ли ты поклясться перед лицом богов и людей, что не причинишь вреда своим даром?

Взгляды устремились на Любомиру. Девушка медленно поднялась:

– Не для вреда, а для блага дает мне Мать силу свою, – тихо сказала она, но услышал ее каждый. – Я готова принести клятву.

Она сняла поясок, расплела косу и шагнула к очагу. Попросила Великую Мать вразумить, подсказать нужные слова. Обвела взглядом всех собравшихся людей, затем поклонилась Хравну и конунгу и заговорила:

– Именем Великой Матери, которой служу я, Любомира, принявшая имя Йорунн, клянусь что ни мыслями, ни словом, ни делом не причиню вреда народу, принявшему меня. Все, что открыла мне Великая Мать, я клянусь использовать лишь во благо тем, кому потребуется помощь, едино человеку ли, зверю ли. В свидетели своей клятвы я призываю Великую Мать и всех богов, которых почитают собравшиеся здесь.

Любомира замолчала. Больше сказать ей было нечего, а что делать дальше она не знала. Так и стояла, и отблески пламени отражались в ее глазах золотистыми искрами. И тут неожиданно поднялся огромный пес, до сих пор смирно лежавший у ног Эйвинда. Он направился к девушке, и молодая ведунья без малейшего страха улыбнулась ему и протянула навстречу руку. Люди замерли – Вард никого к себе не подпускал, кроме конунга, да еще Асбьерна. А тут подошел, обнюхал протянутую ладонь и подставил для ласки лохматую голову. Любомира осторожно потрепала его по загривку, и пес, не терпевший чужих прикосновений, радостно завилял хвостом.

– Иди к хозяину, верный друг, – Йорунн похлопала пса по спине, и тот неторопливо вернулся на свое место. Люди зашумели, переговариваясь.

– Все видели. Все слышали. Все запомнят, – громко произнес Эйвинд, оглаживая пса. – Отныне боги и люди будут судить тебя, Йорунн, лишь по делам твоим, и никто не посмеет сказать плохое слово, если на то не будет причины. Я доверяю тебе жизнь своего народа – самое дорогое, что у меня есть, и клянусь отвечать добром за добро, милостью за милость и щедростью за рвение.

Любомира низко поклонилась:

– Тебе не придется жалеть о своем решении, Эйвинд конунг.

Когда после схода все разошлись, Хравн посмотрел на вождя и сказал:

– Ты выглядишь усталым, Эйвинд. Опять приснилось что-то дурное?

– Ты мои сны не хуже меня знаешь, – усмехнулся конунг. – Что о них говорить?

Хравн вздохнул, покачал седой головой:

– Тогда позволь я скажу о Йорунн. Большая удача в том, что она здесь появилась. Но на свет души слетаются разные люди. Найдутся и те, кто захочет его загасить. Береги молодую ведунью, конунг. Она все просит отпустить ее побродить по острову, посмотреть, что тут есть из трав. Только одну ее отпускать нельзя, а я и рад бы, да не гожусь в попутчики.

– Раз так, найду ей провожатого, – пообещал конунг. – Пусть ходит где пожелает.

Вечером Эйвинд велел позвать к себе Халльдора. Хотел узнать у названного брата, что ответила тому словенская девчонка.

– Сказала и да, и нет, – с досадой проговорил Халльдор. – Нельзя, мол, младшей сестре выходить замуж прежде старшей.

– Глупый обычай, – рассудил Эйвинд конунг. – Так можно и счастье свое переждать. Ну, вот что: найдем и старшей сестре мужа. Завтра же узнаю, может, кто из хирдманнов захочет ее взять.

– Я видел, как смотрит на нее один из твоих кормщиков, – подсказал ему младший брат. – Он говорит, будто девчонка похожа на его умершую жену.

В ту ночь Долгождане не спалось. Она лежала с закрытыми глазами в темноте и вспоминала слова, сказанные Асбьерном, и недавний разговор с Лив. Что было правдой, а что ложью, как прежде, ведали одни лишь боги, и доля, выпавшая Любомире, стала казаться до боли завидной. Ее-то, свободную, никто принуждать не станет, ни силой, ни уж тем более колдовством…

Намаявшись под теплым одеялом, девушка тихонько спустила босые ноги на пол, встала и бесшумно вышла из дома в прохладную летнюю ночь. Небо смотрело на нее несчетным числом сияющих глаз. Дома она любила глядеть на звезды, все ждала – вдруг упадет одна? Значит, суженый к ней торопится, знак подает…

В тишине со стороны дружинного дома доносились негромкие голоса. Любопытная Долгождана прислушалась, незаметной тенью подобралась поближе.

– Чем я плоха, Асбьерн? Разве я не отдала тебе всю себя? Или тебе разонравились мои ласки?

На задворках дома Лив плющом обвивала черноволосого ярла, гладила его по щеке, заглядывала в глаза. Но он не склонился, чтобы поцеловать ее. Лишь отцепил обнимавшие его руки и сказал негромко, но твердо:

– Иди спать. Поздно уже.

Девушка отшатнулась и заговорила уже сердито:

– А то я не знаю, о ком день и ночь ты думаешь! Вернулся от словен сам не свой, будто подмененный… Только зря надеешься: не взглянет она на тебя, близко не подойдет!

– Лив! – голос ярла резанул, что клинок. Даже почудилось, будто в ночи вспыхнуло острое лезвие. – Уходи.

Меднокосая красавица всхлипнула и бросилась прочь, растирая ладонями слезы. Пробежала мимо Долгожданы и не заметила ее, вжавшуюся в стену.

Этой ночью Долгождане пришлось смотреть на звезды еще очень долго, пока Лив не наплакалась вдоволь и не затихла. Зато сморило сразу, едва согрелись под одеялом озябшие ноги. И то хорошо.

Йорунн приснился странный сон. Она видела в доме маленьких, носатых человечков со сморщенными лицами и длинными спутанными волосами. Одни из них носили платья из листьев, другие были в смешных штанах. Человечки приплясывали, шлепая босыми ногами по полу, мельтешили, дергали Йорунн за косу, щекотали и толкали. Впору бы рассердиться да прогнать их именем светлых богов, но, взглянув в черные блестящие глазки, Йорунн вдруг поняла, что шкодники не хотят причинить ей зла. И улыбнулась. «Не боится! Не боится!» – радостно запищали-заскрипели человечки. «Вот чудная!»

– Что вам нужно, славные? – спросила Йорунн.

«Славные! Она нас славными назвала! Может, и просьбу нашу выполнишь?»

«Уговори людей уйти! Житья от них нет! Раньше остров был только наш, мы спокойно здесь жили! Теперь ночами не погулять! Люди везде!»

«И им тут плохо, и нам! И еще хуже будет, если не послушаешь!»

– Некуда им идти, – вздохнула Йорунн.

«Как так некуда? Есть острова другие! Пусть к западу плывут. Там пусто. Там хорошо! Лучше чем здесь!»

– Спасибо вам на добром слове, умницы! – поклонилась им девушка.

«Умницы! Да, мы умницы! Мы на этих людей не злы! Они нас не обижали!»

«Послушай нас, мы зря болтать не станем! Уговоришь людей уйти – они живы останутся. Не уговоришь – погибель с севера придет!»

«Только и времени у вас – до конца лета! Иначе беда…» – последние их слова потонули в визгливом хохоте, и Любомира проснулась. Какое-то время ведунья лежала, приходя в себя и успокаивая испуганно колотящееся сердце. Потом прислушалась. В ночной тишине снова раздался протяжный волчий вой. Столько тоски и отчаяния было в нем, что у Любомиры перехватило дыхание. И, забыв все предостережения старой Смэйни, она вскочила, накинула легкий плащ и бросилась на зов четверолапой подруги.

…Было это позапрошлой весной. Молодая волчица в первый раз ожидала щенков. Срок приближался, и она уже не могла охотиться с прежней ловкостью и быстротой. Несколько дней волчице не удавалось как следует поесть, и от голода и усталости она утратила привычную осторожность. Потому, погнавшись за зайцем, и угодила в силок. На ее счастье, ловушка была сделана неумелыми руками мальчишки, который только недавно начал осваивать охотничьи премудрости. У волчицы достало сил перегрызть веревки, но передняя лапа оказалась сломанной и причиняла ей нестерпимую боль. Прыгая на трех лапах, много еды не добудешь, и теперь волчицу ждала верная смерть – и ее саму, и ее нерожденных волчат.

И тут она вспомнила о доме, стоявшем в лесу. Та, что жила в нем, внешне походила на заклятых врагов волчицы, людей, но по сути была совсем другой. Волчица это чувствовала. И когда боль и отчаяние пересилили страх, она медленно заковыляла в сторону лесной избушки…

А Любомира сидела на ступеньках крыльца, думала о своей матушке, совсем недавно ушедшей в золотые чертоги Великой Матери, и тут услышала за воротами жалобный плач волчицы.

Чужую боль молодая ведунья чувствовала так же остро, как свою собственную, потому без всякой опаски вышла за ворота. Глянула на поджатую лапу, на округлившиеся бока волчицы, и ласково позвала ее за собой. Вспомнила, как учили ее приманивать мелкую живность – просто чтобы полюбоваться да погладить – и прикрыла глаза, мысленно потянулась к зверю, посылая душевное тепло. И отозвалась серая, поверила, позволила девушке осмотреть лапу, вправить поврежденные кости, наложить лубок. А через несколько дней, когда ощенилась в сарае, позволила человечице посмотреть на детенышей.

С тех пор и завязалась между ними дружба, словно тонкими ниточками связали их Боги. За светло-серебристую шерсть прозвала ее Любомира Снежкой, а когда лапа зажила, отпустила волчицу с выводком в лес.

Через пару седмиц после этого Снежка притащила Любомире зайца. Девушка поблагодарила, но объяснила, как могла, что подношений ей не нужно. Волчица поняла и с той поры просто прибегала навестить или встречала двуногую подругу в лесу, бродила с ней по заповедным тропам.

В тот злосчастный день волчица не смогла бросить в беде ту, к которой привязалась, и сама потеряла свободу. Тосковала Снежка в неволе – не спала, не ела, даже воду почти не пила, оттого обессилела вконец и почуяла близость смерти. Потому и не сдержалась в ту ночь, не завыла – горько заплакала…

Йорунн почти добежала до клетки, но, услышав голос Эйвинда, разговаривающего с волчицей, остановилась как вкопанная. Видно, конунгу плач волчицы тоже не дал поспать спокойно. Нужно было уйти, пока вождь ее не заметил, но Йорунн отчего-то и шагу сделать не могла. Слушала и думала: «Ах, вождь, вождь… Как же ты приручить хочешь ту, которую не понимаешь? Она же зверь, не человек. Не выжить ей здесь на воле, да только она о том не знает. А ты не сможешь объяснить, что с людьми ей будет лучше. Погубишь ты, вождь, мою Снежку. И как мне жить-то тогда, с таким камнем на сердце?»

И вдруг волчица перестала выть, принюхалась, и заскулила, уставившись туда, где притаилась Йорунн. Сердце девушки оборвалось:

Ох, матушка родимая, помоги…

Вначале повисла тишина, а потом конунг нарочито громко произнес:

– Никак хозяйку почуяла, Серая Шубка? Не зря ведь звала… Ну выходи, ведунья, поговори со своей волчицей. А то она не ест, не пьет, по тебе тоскует.

Йорунн подошла, украдкой взглянула на конунга – не сердится вроде. Увидела свою Снежку и про Эйвинда думать забыла. Отодвинула засов, распахнула клетку, опустилась на колени и обвила руками мохнатую шею, погладила, не отворачиваясь от влажного языка. А после приподняла морду волчицы и пристально поглядела ей в глаза. Через некоторое время Снежка вильнула хвостом, принюхалась, подошла к воде, подумала немного и жадно принялась лакать. Девушка поднялась на ноги, утерла лицо и проговорила:

– Не хозяйка я ей, конунг, а подруга. Снежка – вольный зверь, дикий, потому-то понять не могла, для чего ее здесь держат. Теперь она станет есть и пить, и убегать не будет.

– Убегать ей некуда, – усмехнулся Эйвинд. – На острове лес редкий, дичи почти нет, а станет в Стейнхейме добытничать – убить могут. Потому и держу здесь, не как пленницу, а как гостью. Я всегда мечтал приручить волка.

Йорунн помолчала немного, а потом тихо спросила:

– А не будешь сердиться, если я изредка навещать ее буду?

– Что ж, – промолвил конунг, – навещай. Может, тогда мои люди будут спать спокойно. А скажи, – глаза его вдруг вспыхнули мальчишеским любопытством, – если я руку ей протяну, бросится или нет?

– А попробуй! – отозвалась девушка.

Вождь постоял немного, глядя на волчицу, потом медленно присел и так же медленно протянул левую руку ладонью вверх. Правая рука осталась лежать на колене, но так чтобы волчица видела – оружия в ней нет.

– Подойдешь ли ко мне, Серая Шубка? – тихонько позвал он.

Снежка перестала лакать, прижала уши, зубы приоткрыла, но не зарычала. Настороженно посмотрела на человека, сидящего перед ней. Взглянула на Любомиру, стоящую за его спиной и снова перевела взгляд на конунга. Прошло несколько томительных мгновений, и волчица перестала скалиться. Осторожно, не спуская внимательных глаз с мужчины, она подошла ближе на пару шагов. Вытянула морду, медленно обнюхала кончики пальцев, а потом отошла прочь и вернулась к еде.

Йорунн еле слышно вздохнула с облегчением.

– Думаю, ты сможешь ее приручить, вождь. Приходи к ней почаще, и веди себя так, как сейчас. И еще… Ей бы угол загородить, чтобы от солнца да любопытных глаз прятаться.

– Сделаю, – пообещал он, поднялся, запер клетку и неторопливо направился к темному спящему дому. Уже на пороге обернулся:

– Доброй ночи, Йорунн.

– И тебе, конунг, – негромко отозвалась девушка.

После утренних воинских забав хирдманны чаще всего возвращались в добром расположении духа, потому дорогой подначивали друг друга, хохотали и прощали товарищам даже обидные шутки. Досталось и Ольве, которая задержалась у ворот, пересчитывая собранные мальчишками стрелы. Один из воинов хирда, Лейдольв Одноглазый, поглядел на нее и сказал:

– Женщина лучше смотрится не с луком в руках, а с прялкой. С ней она хоть умеет обращаться.

Мужчины засмеялись. Ольва, складывая стрелы в колчан, отозвалась:

– Помогла бы мне прялка прошлым летом, когда вы были в море, а на остров пришли свейские разбойники?

– С разбойниками справились люди Эйвинда, а тебя потом нашли в сарае, прячущейся среди малолетних девчонок, – усмехнулся Лейдольв.

Щеки Ольвы вспыхнули, но она сдержалась и ответила с достоинством:

– Я не пряталась, а пришла их утешить. Ингрид и Хельга видели, как я застрелила двоих, и как третий бросился на меня с ножом. Они боялись, что свей убьет меня, но я увернулась и воткнула стрелу ему в горло. Был бы ты столь же проворен, тебе бы не вышибли глаз рукоятью меча.

– Ты и с двумя глазами мне не соперница, – отмахнулся зубоскал. – Стань моей женой, может, тогда научу тебя обращаться с луком.

– В похвальбе тебе точно нет равных, – проговорила девушка, прикрепляя колчан со стрелами к своему поясу. – А кто из нас лучший стрелок, увидим на празднике.

– Тогда уговор, – прищурился Лейдольв. – Если проиграешь – пойдешь за меня в тот же день. Скажу Ивару, пусть готовит нам покои в семейном доме.

– Уговор, – согласилась Ольва. – Если проиграешь, заставишь хёвдинга взять меня с вами в морской поход. Пойду скажу Унн, чтобы собрала мои вещи.

– Тому не бывать.., – начал Лейдольв, но его голос потонул в хохоте стоящих рядом хирдманнов. А Ольва сняла тетиву с лука и неторопливо пошла за ворота, во двор. Даже не оглянулась ни разу.

– Опять она тебе отказала, – Ормульв толкнул Лейдольва в бок. – Может, думает, что в бою ты потерял не только глаз?

– Значит, в брачную ночь мне удастся ее удивить! – беззаботно ответил воин.

И мужчины снова захохотали.

На следующий день, придя проведать волчицу, молодая ведунья увидела в клетке охапку сухой травы и несколько больших еловых веток, под которыми Снежка сделала укрывище. Теперь она вела себя гораздо спокойнее, Йорунн сразу это почувствовала, потому и решила пойти поблагодарить конунга за заботу.

Далеко ходить не пришлось. Эйвинд конунг стоял возле дружинного дома, наблюдая, как его воины разбивают друг дружке деревянные щиты.

– Доброго тебе дня, конунг, – поклонилась девушка. – Спасибо за то, что для Снежки сделал. Все легче ей.

– Она уже отплатила тем, что взяла кусок рыбы из моих рук и не тронула пальцы, – усмехнулся Эйвинд.

Они оба помолчали. Потом Йорунн неожиданно спросила:

– Скажи, вождь, не встречал ли кто здесь на острове таких маленьких человечков – носатых, смешных, будто из коры дерева вырезанных? Голоски у них тоненькие, скрипучие, волосы растрепанные, глазки маленькие, словно бусинки…

Эйвинд конунг удивленно посмотрел на нее:

– Ты говоришь о троллях, духах камней и пещер? Откуда ты знаешь о них?

– Я расскажу тебе, вождь, – ответила Йорунн, – но только на берегу моря, где никто другой моих слов не услышит.

– Тех, кого ты назвал троллями, я сегодня увидела во сне, – проговорила девушка, не зная, поймет ли ее вождь или рассердится за то, что отвлекла от дел. – Они повторяли, что людям нужно покинуть этот остров как можно быстрее. Предупреждали: мол, погибель идет сюда с севера, и времени у нас до конца лета, иначе случится беда.