Текст книги "Сокол Ясный"
![](/books_files/covers/thumbs_240/sokol-yasnyy-87850.jpg)
Автор книги: Елизавета Дворецкая
Жанр: Любовное фэнтези, Фэнтези
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 9 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
– Какая-такая я родилась? – Младина пытливо посмотрела на волхвиту.
Ясно же было, что с ее рождением не все гладко!
– Что нужно тебе, она сказала, а о чем она смолчала, я того и не ведаю, – отрезала Угляна, и по ее решительному лицу было ясно, что больше она не скажет ничего.
Младина скривилась, будто собиралась заплакать. Мать и Муравица думают, будто Угляна знает нечто важное, о чем должна ей поведать, а Угляна ссылается, надо думать, на Марену? К Темной Матери так просто не пойдешь вопросы задавать – даже если дорогу примерно знаешь, не все еще вежество в лесу растеряли… Все молчат, а она разбирайся, как сама знаешь! Но ведь речь идет о всей ее судьбе!
– Ладно, не реви, я от сердца сказала! – крикнула наблюдавшая за ними Веснояра. – Пущу я тебя в круг, и замуж выйдешь, все у тебя будет хорошо! Я больше не сержусь!
– Спасибо тебе, родная! – со вздохом поблагодарила Младина и вновь принялась за березовый жгут.
Глава 7
Вопреки общим ожиданиям, одевание «березки» прошло гладко: ветви больше не спадали, и выйти из рощи удалось без происшествий. Видя, что все опять хорошо, девушки приободрились и весело пели, обходя поля:
Веду я русалку от бора до бора,
Русалочка-душечка, серая кукушечка,
Больше нам не кумиться, не дружиться,
Пришла пора разойтиться.
Хозяева ближних полей провожали шествие поклонами, уже без обливания водой и прочего озорства; женщины держали огромные охапки собранных на заре целебных трав, обернутых в чистое полотно, все, даже мужчины, были в венках, с зелеными жгутами из травы вместо поясов. Парни, тоже нарядные и увитые зеленью, встретили «березку» прямо за рощей и шли позади, громкими криками и свистом провожая русалок прочь из земного мира. Теперь здесь были и Леденичи, и Младина помахала рукой на ходу поклонившемуся ей Данемилу; сердце радостно забилось в ожидании. Но приметила она и Травеня. Правда, отчего же ему было не явиться: их роду полагались невесты из Домобожичей, которые тоже шли с «березкой», так что, может быть, вовсе и не Веснавку он сюда пришел высматривать. Ну да, как же! Младина сама не верила своим благоразумным рассуждениям и держалась настороже.
Что же ты, березонька, не зелена стоишь?
– запевала она, стараясь не подать вида и притворяясь, будто все идет как нельзя лучше.
Лелюшка-Леля, не зелена стоишь?
– хором подхватывали прочие девушки, оправляя венки и задорно поглядывая на парней.
Аль тебя, березонька, морозом побило?
Морозом побило, инеем прихватило?
Лелюшка-Леля, инеем прихватило.
Инеем прихватило, солнцем присушило?
А Веснояра отвечала из гущи своего зеленого убранства:
Нет, меня, березоньку, морозцем не било,
Морозцем не било, солнцем не сушило.
Красны девушки веночки завили,
Веночки завили, веточки ломали,
Веточки ломали, в речку бросали.
В речку бросали, судьбу загадали…
Но хотя все шло хорошо, спокойнее Младине не становилось. День был странный: то проглядывало солнце, то натягивало облака, поднимался ветер, обещая к вечеру грозу. На Купалу часто бывает дождь, но никогда еще это не волновало Младину так, как сегодня. Казалось, весь мир колеблется на грани Того и Этого света, не зная, куда склониться; она видела то яркий солнечный свет, то серые тени; возникало странное чувство, будто само ее тело столь огромно, что вмешает весь мир в себя, что все видимое глазу и даже невидимое находится внутри нее. И это ее дыхание рождает порывы ветра, колеблющие верхушки леса. Она шла среди девушек, сразу после Веснояры, в паре с Домашкой, и видела одновременно траву, по которой ступали ее ноги, и черную бездну, над которой она плыла, как облако по небу, при этом оставаясь где-то в самом ее неизведанном сердце. Она пела, смеялась, улыбалась парням, размахивала березовыми ветками, и при этом не могла избавиться от чувства, что ось равновесия мира проходит через нее и важно ничего не уронить; делая каждый шаг, она боялась, как бы не раздавить ненароком целую волость с полями, весями и людьми.
Вышли к реке, и тут началось главное веселье.
– Русалка! – заорали парни, будто только сейчас увидели Веснояру в ее зеленом уборе. – Гони ее прочь, гони!
И с гиканьем, свистом и криком кинулись на девичью стаю. Девушки завизжали, столпились вокруг «березки» и стали хлестать парней ветками, пытаясь отогнать. Во все стороны летели ошметки травы и цветов, венки, листья, ветки, парни норовили вытянуть какую-нибудь девку из толпы, чтобы разорвать строй «русалок» и пробраться к Веснояре; девушки оборонялись, пуская в ход все возможные средства. Но парни напирали, тесня их к воде по пологому берегу. Стоял вопль, визг, азартный крик, хохот столпившихся зрителей – старших и детей, пришедших посмотреть на один из главных обрядов нынешнего дня.
Вот уже под ногами заскрипел мокрый песок, кто-то ступил в воду. Вот девок загнали в реку по колено, одна оступилась, запутавшись в мокром подоле и потяжелевшей поневе; Кудрявка упала, вереща, будто тонет, девичий строй рассыпался, Травень первым ринулся в прорыв, за ним с дружным ревом остальные. Окружив Веснояру, парни подхватили ее на руки и поволокли глубже в воду; кто-то на ходу рвал с нее зеленое платье, она вопила так, что супротивники чуть не оглохли, била по воде руками и ногами, стараясь ослепить их потоком брызг. Травеню и Данемилу, несущим ее, вода была уже по грудь; тут они остановились и сбросили девушку в волны. Веснавка, не чуя под ногами дна, заорала не шутя; обрывки листвы и травяных плетенок от ее наряда плыли вниз по течению. Парни хохотали – проводили-таки русалку! И вдруг Веснавка, не переставая вопить, скрылась под водой и больше не показывалась.
Раньше всех поняла Младина. Отличаясь небольшим ростом, она не могла зайти в реку так далеко, как высокие парни, и стояла там, где вода достигала ей до пояса. На поверхности все было гладко, но она мгновенно почуяла приближение чего-то очень нехорошего – будто резким, болезненным холодом повело по ногам. Быстро обернувшись, она вонзила взгляд в воду…
…Это было так же, как земная кора становилась прозрачной под ее взором, открывая черную бездну, только на сей раз вместо земли была вода. Силясь получше разглядеть происходящее, она сделала какое-то усилие, непонятное ей самой, и шагнула за грань Нави. То ли испуг подтолкнул, то ли сама грань в этот день сделалась тонка. Теперь сероватая полупрозрачная бездна была вокруг нее – простиралась во все стороны, насколько видно глазу, но можно было заглянуть и дальше. Однако Младина смотрела только в одну сторону. Она видела рослую черную фигуру, не то человека, не то зверя, покрытую взъерошенной темно-бурой шкурой. Этого злыдня она уже встречала перед рассветом, когда шла от избушки лунной женщины назад в человеческий мир. Паморок держал Веснояру, перекинув через плечо. Тело девушки, почти обнаженное, с кое-где задержавшимися обрывками зеленого «платья», было неподвижно, и Младина ясно видела, как маленький огонек-ведогон парит над ним, постепенно отдаляясь.
«Куда?» – бешено крикнула Младина и рванулась к ним. Ни малейшего страха она не ощущала, а только гнев и ярость. Но как-то странно она двигалась: в ее распоряжении было не привычное человеческое тело, а нечто другое… Она совершила длинный прыжок, пользуясь четырьмя лапами, и мощные челюсти, полные острых зубов, уже готовы были вцепиться в противника.
Паморок заметил ее; на его диком лице, заросшем спутанной бородой до самых глаз, отразился животный ужас. Бросив добычу, он метнулся прочь, но Младина еще одним прыжком догнала его, вспрыгнула на загривок, опрокинула лицом вниз, надавив мощными лапами, и вцепилась в шею. Он не в силах был причинить ей вреда, вызывал лишь гадливость. Хрустнули позвонки, она рванула, отрывая голову мертвого оборотня от тела, и, будто блоху, выхватила из него сизый огонек – ведогон навяка. И Паморок застыл мертвой грудой, похожей на кучу земли.
Но одолеть врага было мало – требовалось вернуть жизнь Веснояры. Та лежала, где Паморок ее уронил, и не шевелилась. Ее ведогон поднимался все выше, туда, где серая бездна постепенно переходила в прозрачную голубизну, и Младина со всех лап кинулась вдогонку. Она бежала как могла быстро, чувствуя, что не успевает – желтый огонек летел вверх еще быстрее, уносимый невидимой силой, а она становилась все тяжелее, и, напрягаясь все силы, не могла его догнать.
«Помогите!» – приказала она, заметив, что вокруг нее парят легкие белые тени.
Это были уходящие вилы: оживив поля и луга, они возносились в небесный мир, чтобы жить там до новой весны.
И тут же полет огонька замедлился: передавая его с рук на руки, белые облачка-вилы спустили его к Младине и передали прямо в пасть.
Осторожно держа его зубами, будто умная собака живого цыпленка, Младина метнулась обратно вниз – и теперь ей было легче, внешняя сила несла ее, будто на санях с горы. Подлетев к телу Веснояры, она осторожно вдула огонек ей в ноздри. Ресницы девушки затрепетали, послышался вздох…
«Ты обещала отпустить нас», – сказал кто-то рядом.
Младина обернулась: возле нее колыхались четыре серые тени, три ровные, одна искривленная – духи мертвых межевых берез.
«Отпускаю, – ответила Младина. – Идите в бездну, отдохните у матери нашей да в свой срок вновь в земной мир возвращайтесь. И вот это прихватите с собой – ему назад ходу нет!»
И выплюнула сизый огонек в руки кривобокой вилы. Та приняла его, и все четыре стали стремительно отдаляться – уносясь в бездну, где серая мгла постепенно густела, переходя в непроглядную черноту. Младина проводила их взглядом, подумала, что все кончено, слава Темной Матери…
…И очнулась, отчаянно дрожа в мокрой одежде, стоя по пояс в воде. Покачнулась, упала, едва держась на ногах от изнеможения и с непривычки – как быстро она приладилась бегать на четырех лапах! Но никто не заметил – кругом стоял дикий крик, вопли доносились и с берега. Пятеро или четверо парней непрерывно ныряли, высовывали головы, чтобы вдохнуть, и снова скрывались во взбаламученных волнах. Это Младине казалось, что она долго гонялась по Нави за ведогоном Веснавки, а в Яви прошло лишь несколько быстрых мгновений.
– Леля утопла! – кричали на берегу. – Веснавка утонула!
– Девки, а ну на берег все! – кричал Путим и сам пустился в воду, размахивая руками и выгоняя перепуганных девушек, будто стадо гусей.
Он хотел и сам кинуться на глубину – искать старшую дочь, но в это время Ярко, вынырнув еще раз, замахал – второй рукой он держал утонувшую, намотав волосы на кулак. Девушка была без сознания. К Ярко кинулись Травень, Данемил, Вышезар, Годоня, но он замахал теперь на них, чтобы не мешали. Веснояру выволокли на берег, перевернули, стали выгонять воду. От зеленого платья Лели остались жалкие обрывки, почти ничего не прикрывавшие, но всем было не до того. Над берегом царил ужас: Леля утонула! Никто не помнил, чтобы веселый молодежный обряд, задорно называвшийся «мокрые рубахи», кончился такой бедой!
– Водяной утянул! – причитали бабы. – Жертвы захотел хозяин.
Мелькнуло бледное, с расширенными глазами лицо Угляны, на котором особенно ярко выделялись черные брови. Она знала, кто во всем виноват.
Шатаясь, Младина выбралась на песок и упала прямо у черты воды – не было сил даже отойти подальше. Угляна бросила на нее быстрый понимающий взгляд, подошла, подняла. Но больше никто на нее не смотрел – люди ведь не могли заглянуть на Тропы Незримых, где разыгралась стремительная битва, а для внешнего взгляда Младина всю суматоху простояла неподвижно по пояс в воде и ни в чем не участвовала. Путим только взглянул на нее, убедился, что вторая дочь в безопасности, и вновь принялся хлопотать над Веснавкой.
Та начала отчаянно кашлять, выбрасывая воду из легких; она не успела захлебнуться насмерть, и народ разразился радостными криками. Младина обхватила себя за плечи, отчаянно стуча зубами; ее трясло, как в злой лихорадке, и не только от холода. Она чувствовала себя березовым листочком, который подхватили буйные ветры и треплют, вертят по своей воле.
– Испугалась за сестру, да? – Рядом с ней присел на песок Данемил, почти упал – тоже мокрый до последней нитки, последнего волоска, уставший, тяжело дышащий после ныряния. – Да я сам перетрусил – пропала, думаю, девка, сколько ныряем, шарим по дну, а нету, ровно и впрямь водяной утянул. И как это она? Не так уж там глубоко.
– Э-то в-вам н-неглубоко… – с трудом одолевая дрожь, отозвалась Младина.
– Ну, уцепилась бы за нас, мы ж совсем рядом стояли. Может, в ветках своих запуталась?
– М-может.
– Ну, ладно, обошлось, слава чурам! Не дрожи! – Данемил обнял ее за плечи. – Беги-ка домой, в сухое оденься. Вам хорошо, до дому близко.
– А в-вы как же?
– А мы обсохнем. – Данемид стал развязывать мокрый тканый пояс, чтобы снять и выжать рубаху. – Или подкинешь сорочку? – Он задорно подмигнул. – Небось ведь заготовила для жениха-то? Я бы и прямо теперь…
– Ну! Разогнался! – Младина заставила себя улыбнуться и шутливо стукнула его по плечу. – Может, я не тебе сорочки шила! У меня и полотна не достанет на такую дылду!
Тем временем Веснояру уже одели в рубаху и поневу, которую за «Лелей» носили в коробе, чтобы вернуть ей человеческий облик, когда обряд кончится, и повели домой – обсохнуть и передохнуть. Почти вся женская родня и половина мужской повалила следом.
– Ой… Схватили меня… – бормотала она, закрыв глаза и склоняясь на плечи то матери, то Муравицы, которые с двух сторон ее поддерживали. – Схватили… из-под воды… за ноги тянет… и крикнуть не успела… потом за шею… и не помню. Ничего больше не помню… Вода! Только знала: живой не быть мне, не видеть свету белого…
Женщины и девушки вокруг пищали от ужаса и жались к отцам и мужьям. И правда, водяной поймал! Нет сильнее той жути, когда из-под воды тебя схватит неведомо кто и потащит на дно! Тоже невесты себе захотел! Девушки клялись, что до смерти больше не полезут в реку. И только Младина знала, что бояться больше нечего: навяк, мертвый оборотень, двадцать лет живший в реке, наконец канул в бездну, где ему самое место, и никогда больше не покажется вблизи живых.
Данемил пошел ее проводить, и она была ему за это благодарна. Дрожь все не отпускала, ноги подгибались, ему даже пришлось взять ее за руку, чтобы не спотыкалась. И Младина цеплялась за его руку, как за единственную связь с привычным человеческим миром, откуда неведомые силы все настойчивее пытались ее утянуть. А ее кто вытащит?
***
К вечеру суматоха утихла, праздник пошел своим чередом. На валах Овсеневой горы, над берегом Сежи разложили множество костров, ожидая только сумерек, чтобы зажечь их от нового огня. На площадке святилища старики собрали «огневой плуг» – приспособление, при помощи которого огонь добывают трением. В ожидании вершины праздника парни и девушки затеяли игры на луговине, водили круги, пели песни.
Да посеяли, да посеяли,
Посеяли девкам лен.
Да посеямши, пололи,
Руки белые кололи…
Игры и девичьи круги заводила Ледана. Веснояра отказалась, и никто не настаивал. Девушкам разом вспомнилось, как она подвернула ногу в день встречи русалок – а сегодня и вовсе чуть не утонула! И глупый догадался бы, что сежанская Леля чем-то не угодила вилам, а может, и богам. Доверить ей верховенство в девичьих играх – всех сежанских невест заразить ее неудачей. Опасаясь за свою будущую судьбу, которой теперь наставал самый перелом, девушки вытолкнули вперед Ледану и Младину – эти две казались наиболее пригодными заменить Лелю.
– Пусть Ледана будет, – хмуро бросила Веснавка.
А сама сердито взглянула на Младину: вспомнила, как нынче утром младшая сестра уговаривала ее не ходить «березкой». Будто знала заранее, что случится!
Иные думали, что Веснавка совсем не пойдет на игрища – ведь какого страху натерпелась. Но та вскоре вышла – с расчесанной и заплетенной косой, одетая в нарядную рубаху и поневу, даже с новыми венками поверх пояса, на груди и на голове. И правда: кто же девку замуж возьмет, если она на купальские игрища не выходит? Родители бы вытолкали: нельзя род позорить, взрослую девку лишних два года в доме держать! И Веснояра отправилась на луг, где уже резвились ее младшие сестры, и вместе со всеми ходила в кругу, бегала, участвуя в играх, пела нарочито громким и смелым голосом, будто бросая вызов сумеречному лесу, реке и всем их незримым силам:
Как на Купало
Солнце играло,
Ходит Ярила по лугу,
Собирает девок во кругу,
Молодушек на гулянье,
Добрых молодцев на плясанье.
Как девицам венки вить,
А молодушкам шапки шить.
У девушек – своя воля.
У молодушек – дитя малое!
Нарядные девушки тянулись к роще, бродили по лугу, собирая цветы и травы – требовалось собрать двенадцать разных, начав непременно в сине-желтого цветочка, что зовется «брат-и-сестра». По преданию, в этот цветок боги превратили брата и сестру, что слюбились между собой не по-родственному, но хотя браки внутри рода были запрещены богами несчетное число поколений назад, сине-желтый цветок оставался главным знаком любовных, свадебных купальских гуляний. Потом искали траву, которую даже нельзя называть настоящим прозвищем и именуют «головная трава», а еще трипутник, дедовник, жар-цвет. Двенадцать трав надо собрать непременно молча и сплести из них венок тоже молча, а если скажешь хоть слово – все бросай и начинай сначала. Парни, забавляясь, прятались за кустами, вдруг выскакивали оттуда с диким криком, пугая девок, которые вопили от страха, бранились, забыв запрет, потом швыряли собранными травами в негодника и начинали искать заново; иные пускались в погоню, грозя исхлестать травой и выдрать волосы, выцарапать бесстыжие глаза – чем кончались эти погони в глубине рощи, неизвестно.
Младина принялась за поиски, волнуясь так, что даже руки немного дрожали. Венки из двенадцати цветов плетут только невесты, которым замуж идти, и потому такой венок свивают в жизни один раз – понятно, что девки злились, когда им мешали делать это судьбоносное дело. Младине не хотелось ни с кем ругаться и драться, поэтому она забралась в самую глубь рощи: здесь было тихо, уже сгустились сумерки, никто ее не приметит. Прежде чем произнести заговор-просьбу к Матери Сырой Земле, чтобы дозволила рвать свои волосы – травы растучие, цветы плетучие – Младина остановилась и перевела дух.
«Я здесь, здесь!» – зашептал кто-то совсем рядом: низкий, еле слышный шепот шел из гущи трав.
Наклонившись, она приметила среди зелени желтые и синие капельки – «брат-и-сестра» отзывалась, чтобы ей было легче ее найти.
«Возьми меня да пойдем – головную траву покажу!» – продолжал голос.
«Я покажу, я покажу!» – зашелестел другой, немного иной – заговорила вторая душа двойного цветка.
«Полно вам – здесь я, здесь!» – загудел третий голос чуть поодаль, и Младина, повернувшись туда с «братом-и-сестрой» в руке, сразу увидела «головную траву» – так ясно, будто она светилась.
Голоса зазвучали, перекликаясь, перебивая друг друга, и Младина едва успевала поворачиваться, собирая травы и цветы.
«Ярилушка, свет мой ненаглядный! – причитывал кто-то за березами, заливался слезным женским голосом. – Цвет мой лазоревый, что так рано увядаешь? Муж мой любезный, куда меня, молоду, покидаешь!»
Это была плакун-трава: она появляется как раз в эту ночь, вырастая из слез, что роняет Лада по мужу своему, гибнущему в самую короткую ночь года; смешиваются ее слезы с кровью Ярилы и родят плакун-траву, а та продолжает рыдать, когда Лада уже уходит в светлое небо. Бессмысленно ревела трава-ревелка: будто корова недоена, усмехнулась про себя Младина, срывая высокий стебель, покрытый нежно-розовыми, будто заря, мелкими цветиками.
«А я трава-зверобой! – разудало голосило где-то на опушке. – Кто со мной знается, того всякий зверь пугается, покоряется, без труда и мороки добывается!» Ишь, как мелет, прямо не трава, а баяльник!
Наконец она набрала все двенадцать трав и сплела венок. Получился он большим, пышным. Главное, нужна какая-то примета, чтобы точно отличить его от других. Это важно. И хотя теперь уже не так важно, как в прежние века, когда волшебные венки из двенадцати чародейных трав сводили женихов и невест в пары на всю оставшуюся жизнь, старинный обряд соблюдается с прежним благоговением девушками и с прежним усердием парнями. И для многих пар он сохраняет свою силу и сейчас – для кого с благословения родичей и предков, а для кого и нет, по велению одного Ярилы, удалого молодца.
Младине казалось, что она быстро собрала цветы – те ведь сами кричали, ей и искать не приходилось – однако забрела она в самую глушь, и когда вышла снова к реке, то оказалось, что ее одну и ждали. Все прочие девушки-невесты в новых венках уже собрались; хотели было идти без нее, да парни вступились, просили обождать. Особенно Леденичи – Данемил, Вышезар, даже Грудень и Вьял. Завидев на опушке еще одну «березку» в пышном венке, сиявшем вокруг головы, будто лучи встающего солнца, все разом замахали: скорее, скорее! – и гурьбой двинулись к Овсеневой горе.
Весь окрестный люд уже собрался на площадке святилища. Посередине стоял «огневой плуг», окруженный старейшинами родов, во главе с Леженем, старшим старшего рода на Сеже. Отцы и деды были в нарядных вышитых рубахах, с ткаными поясами, с посохами – жилищем родовых чуров, которые в самые важные праздники года покидают красный угол в избе старейшины и выходят на гору – на богов посмотреть, себя показать. Дальше теснились мужчины и женщины – молодые бабы в праздничных нарядах, пылавших всеми оттенками красного цвета – узорное браное тканье, вышивка, иные даже с полосками дорогого привозного шелка, нашитыми на вершники и нагрудники. Подалее толпились старики и старухи, которым скоро помирать – в белых рубахах с погребальной вышивкой, в том самом, в чем пойдут на встречу с ранее умершими дедами.
Еще на солоноворот, ровно полгода назад, при помощи Угляны в лесу выбрали пару «добрых» берез, срубили, принесли в святилище, высушили, очистили от коры; в одном из стволов проделали отверстие, а в него вставили такое же сухое, освобожденное от коры, длиной в человеческий рост полено. И вот теперь самые старшие из отцов – Лежень, Красинег, Станемер – глава Домобожичей, Суровец – глава Хотиловичей, – принялись вращать полено в отверстии ствола, трением добывая огонь.
Толпа замерла в благоговейном молчании; все, кому были видно, не отрывали глаз от отверстия в нижнем бревне, остальные тянулись, стараясь над плечами и головами увидеть как можно больше. Рядом с «огневым плугом» стояла Младина с лучиной наготове. Принимать священный огонь полагалось Леле, и летошний год это делала Веснавка, но сейчас ей сам дед Лежень не велел: оскверненная прикосновением водяного девка не годилась для этого дела. Конечно, мать и тетки ее живо отмыли в бане со священными очищающими травами, для людей-то она теперь была безопасна, а вот богам не понравится. Взглянули на Ледану и покачали головами: нужна старшая дочь у своей матери, а у Леданы имелись две старшие сестры, уже замужние.
– Пусть Младина, – сказала Угляна.
– Да как же… – заговорили вокруг люди, отлично знавшие, что Младина – вторая дочь Путима и Бебринцы-Соловушки после Веснояры.
– Пусть Младина, – повторила Угляна и кивнула. – Ей можно.
Лежень открыл рот, но тут, как видно, что-то вспомнил, посмотрел на свою старуху, потом на Путима… Все подумали одно и то же: коли Угляна так говорит, стало быть, можно… И старейшина кивнул: пусть идет Младина.
Сначала из отверстия под поленом пошел дым, потом наконец вспыхнул огонек. Младина наклонилась, зажгла лучину и высоко подняла ее над головой. Народ радостно закричал, к девушке подскочили два дюжих парня, подхватили, подняли как могли выше, чтобы вся волость и ее гости могли видеть новорожденный священный огонь, чтобы сами небеса приметили сверху его сияние! Так и понесли ее к сложенному посреди площадки высоченному костру-шалашу; там бережно спустили наземь, и Младина подожгла от лучины бересту и просмоленную солому, заложенные в основание. Занялось хорошо, дружно – видать, и правда богам была угодна вторая дочь Путима.
Костер быстро разгорался под ликующий крик сотен голосов: вот оно, солнце, в этот день взошедшее на крайнюю вершину небосвода! Ревущее пламя взметнулось выше, чем на два человеческих роста, народ отхлынул от льющегося жара, стоящие в переднем ряду подали друг другу руки, образуя круг, то же сделали и те, кто толпился у них за спиной – на общий круг тут не хватило бы места, но и так выходило, будто все три мира вращались вокруг торжествующего солнца: юный мир Прави, зрелый мир Яви и дряхлеющий – Нави.
От громкого пения, от жара и блеска священного огня, слепившего глаза, от хода по кругу у Младины так же кружилась голова, она едва передвигала ноги, цепляясь за идущих рядом Ледану и Домашку. Она сама не заметила, на каком шаге перешла в верхний мир, и теперь шла не по утоптанной земле старого святилища, а по голубым воздушным тропам, и не обрядовый костер перед ней пылал, а сам золотой солнечный дом. И навстречу ей мчался всадник на белом коне-облаке – сам сияющий, как золото, с волосами и бородой, будто пламя, с яростными молниями во взоре, румяный и горячий, как само солнце, удалой молодец – Перун. Каждый шаг Младины приближал ее к нему, и с каждым шагом сильнее овладевало душой горячее, томящее и пьянящее чувство счастья. Казалось, еще миг – и исполнится смысл самого всемирья, настанет ему закономерный конец, из которого также закономерно родится новое начало. Он был все ближе – его сияние закрыло уже полнеба, и пылающий взор Грома Гремучего не отрывался от Младины, наполняя ее восторгом и ужасом. Вот он поднял руку; она сняла с головы свой пышный невестин венок и протянула ему. Он хотел взять венок, уже почти коснулся розовых стеблей ревелки, распростертых, будто лучи встающего солнца…
– Ты чего застыла? – как из неведомых далей донесся до Младины голос Травушки. – Ну же?
Очнувшись, она обнаружила, что стоит на полуопустевшей площадке, и сестра теребит ее за рукав – видимо, давно уже теребит. Голубые просторы внезапно съежились и как-то угнездились в небольшое человеческое тело; им было там отчаянно тесно, и Младина, стараясь утвердиться и устроиться вновь в этом теле, не сразу смогла ответить.
– Я… видела его.
– Кого? – Удивленная Травушка заглянула ей в лицо.
– Перуна! – Младина улыбнулась, счастливая даже воспоминанием о своем видении. – Он взял мой венок!
– Выдумаешь тоже! – Травушка снова дернула ее за руку, будто боялась, что сестра не до конца пробудилась. – Без жениха останешься, о богах мечтаючи! Наши уже все к реке убежали, ты одна тут стоишь, как во поле береза!
И потащила сестру вслед за прочими, вниз, к речному берегу.
Приближаясь к воде, невесты снимали свои пышные венки и, благоговейно держа их перед грудью, заходили в воду. Про недавний страх перед водяным и думать забыли, поглощенные самым важным и почти самым последним обрядом своей вольной девичьей жизни. Даже Веснояра кинулась в воду одной из первых, не держа в уме, как утром цепкая холодная рука схватила ее за щиколотку и потянула в глубину, прочь от вольного воздуха и белого света. Нужно было зайти как можно глубже, слиться с матушкой-водой, довериться ей и просить показать судьбу.
– Суженый-ряженый, плыви, где судьба моя! – говорили девушки, зайдя по плечи, так что едва можно было стоять, и отпускали венок плыть по течению впереди себя.
Венок уплывал, уносимый матушкой-водой. И не успевала еще девка выбраться на сушу, как к венку устремлялся кто-то из парней, желающий оказаться той самой «судьбой». К иному венку рвалось по несколько женихов; прямо в воде затевалась борьба, один отпихивал другого, норовил притопить, обогнать, вырвать почти из рук добычу. Нередко бывало, что не рассчитавший свои силы вынужден был спасаться, гребя к берегу, чтобы и впрямь не захлебнуться; а там двое затеяли борьбу, не замечая, что третий уже ухватил желанный венок и вовсю торопится с ним прочь. В воде бороться еще позволено, а на суше уже нельзя – кто из воды с венком вышел, тот и владей.
Младина из-за малого роста не могла зайти особо глубоко, но это ее не смущало. Она не замечала царящей вокруг суматохи, плеска, крика, ливня брызг, намочившего ее до нитки еще раньше, чем вода поднялась ей хотя бы до колен. Не замечала и Данемила, который шел пообок, где глубже, сторожа миг, когда она положит венок на взбаламученные волны, почти обгоняя ее, чтобы течение принесло венок прямо ему в руки, и лишь изредка бросая снисходительные взгляды на братьев Вьяла и Груденя. Те двое тоже были не прочь раздобыть такую невесту, как Младина Путимовна; понятно, что со старшим братом им было не тягаться, но отчего же не попробовать? В игрищах матушки-воды старших и младших нет, тут кто поспел, тот и молодец.
А девушка их и не видела. Ее взор был устремлен в небо, где догорала алая вечерняя заря, и в этом сиянии она снова видела прекрасное лицо своего небесного жениха. Хоть и высоко небо, а он был совсем близко к ней, близко как никогда, она чувствовала на себе его пристальный взляд, ощущала прикосновение к щеке его теплой руки и шла прямо в его объятия. Она не замечала холода воды, на сердце у нее было горячо, жар разливался по телу, и каждый глубокий вдох, как исполинский шаг, приближал ее к божеству. Волны уже толкали Младину в грудь, она протянула вперед руки с лежащим на них венком и вручила его матушке-воде. Неси, вода, венок девичьей воли моей, отдай ему – моей любви, моей судьбе! Она знала, кому посылает этот дар, и знала, что вода непременно отнесет венок куда нужно. И ей было так хорошо, будто она уже сделала то, зачем родилась на свет.
Кто-то кинулся вслед за ее венком, замелькали чьи-то руки, головы, спины, поднялись брызги, окатили ее лицо, Младина зажмурилась. Венок пропал в поднявшихся волнах, и она не могла разглядеть, догнал ли его кто-нибудь.
***
Выжав кое-как подолы, побежали сушиться. Костров, зажженных от священного огня, уже было множество по берегу – сколько хватало глаз, до самой излучины в сгустившейся тьме блестело жаркое пламя. У каждого костра пели – где одно, где другое, играли на рожках, на сопелках, перебивая друг друга, стоял шум и гул веселого гулянья. Привезли бочки с брагой, пили с родичами и угощали всех встречных. Станята Баяльник завел рассказ о том, как Велес похитил Мару Моревну, жену Грома Гремучего, и как тот пустился в путь-дорогу ее выручать. Но молодые слушали недолго – только обсохли немного, как опять Ледана и Веснояра позвали всех на луг. Выстроились широким кругом, парни и девки вместе, в середине остался один из парней – Вышезар. Девушки-невесты были с непокрытыми головами, парни почти все в венках – мокрых, помятых, с торчащими стеблями, кривыми, порой порванными и кое-как связанными. Об этом ходило немало шуточек – коли, дескать, венок выловили порванным, значит и девка, того, не дождалась, покуда ее с мужем новобрачным на ячменные снопы уложат. Девки бранились: или мы виноваты, если вы, медведи лютые, венка путем выловить не умеете? Но каждая в глубине души гордилась, что за ее венок шла борьба – значит, женихов у нее, что в бору грибов!
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?