Читать книгу "Зеленая гелевая ручка"

Вышел на холодную площадку, также отделанную бежевым мрамором, и через три шага, показавшиеся целой вечностью, добрался до дома.

Помню, что в тот день, как и во многие другие дни, оставил ключи в машине. Позвонил в звонок.

Реби, спокойная и уверенная в своей неприступной крепости, открыла мне дверь.

– Привет, милый, – произнесла она, как обычно, совершенно невыразительным тоном, оставляя на моих губах сухой поцелуй, отрешенный и безразличный. Один из тех, который вам оставляют, не задумываясь, но который заставляет вас задуматься о многом.

Давно в прошлом остались те времена, когда мы нервно считали минуты до встречи в парке, когда наши губы часами не расставались, будто склеенные слюной и дыханием мятной жевательной резинки. Времена, когда мы шептали друг другу на ухо ласковые слова, когда останавливались посреди дороги и, бросая все, переползали на заднее сиденье машины, когда мы кусали губы и пробирались языками в самые потаенные уголки еще незнакомого нам рта. В последнее время, что длилось уже довольно давно, хватало одного сухого поцелуя, чтобы ответить на вопрос: «Ты что, меня больше не любишь?», чтобы оправдать две жизни под одной крышей.

– Я с Карлито иду на кухню, – смиренный голос, хозяйка которого только что подарила мне этот незнакомый поцелуй, гулко раздался в коридоре, исчезая где-то вдали.

В тот понедельник, как и во все остальные дни, я оставил куртку на вешалке, сумку на тумбочке у входа и надежду на пороге. Я вошел на кухню, ожидая получить небольшую компенсацию. На высоком стульчике сидел мой малыш, который пытался прикончить тарелку пюре, из чего бы оно ни было.

– Привет, Карлито! Поцелуйчик? – спросил я.

Я спрашивал себя, в чем разница между этими двумя поцелуями: его и Реби. В каком возрасте поцелуи, которые он дарит мне, превратятся во что-то обыденное и сухое? В какой момент разорвется эта тонкая нить, связывающая два поколения? Узнаю ли я, что в поцелуях Карлито больше нет любви, что они превратились в рутину?

– Дяяяя, – ответил он мне, вставая на ножки прямо на стуле. И ему было все равно, что в ложке было полно еды, ему было все равно, что она выпадет у него из рук и со всем содержимым грохнется на пол. Ему было все равно, потому что не было ничего важнее для него в тот момент, чем поцеловать меня.

– Он почти закончил ужинать, – сказала мне Реби, смиренно собирая разлетевшееся по всему полу пюре. – Давай, Карлито, еще ложечку и в постель!

– Есе лосечку, – отозвался он эхом.

Улыбаясь, Карлито снова сел на свой стул, неохотно проглотил еще две ложки пюре, после чего я отнес его в кровать.

Я уложил его, поцеловал еще раз, обнял, поиграл с его мягкими волосами, погладил по носу, взял за ручки, и всего через десять минут он заснул.

Десять минут, когда я потратил полчаса на поиски черной гелевой ручки. Десять минут, когда на парковку машины ушло почти двадцать.

Но даже десять минут того стоили.

* * *

Реби работает старшим менеджером в магазине одежды в торговом центре. Ее рабочий день начинается в половине десятого утра и заканчивается в восемь вечера. И так с понедельника по пятницу. Утро субботы она также проводит на работе. У нее плавающий график в отношении перерыва на обед, на который ей положено два часа в день. Эти два часа она использует на то, чтобы перекусить чем-нибудь легким и пойти в спортзал – и все это не выходя из здания торгового центра.

Большую часть своей жизни она проводит в сооружении из пяти этажей, трех подвалов и десятков магазинов. Ее мир, как и мой собственный, сокращается постепенно до нескольких квадратных метров. Ее семья – до коллег по работе, которые проводят с ней времени больше, чем я и Карлито вместе взятые.

Уходя с работы, она заезжает домой к моим или к своим родителям и забирает Карлито. Уже дома она купает его, переодевает в пижаму и кормит ужином. Все сама, в полном одиночестве, в ожидании моего приезда, которое в последнее время стало слишком затягиваться.

Но вопреки жизни, вопреки строгому графику, который связывает нас по рукам и ногам, ей по-прежнему удается найти время на то, что когда-то так привлекло меня в ней. Сейчас это все так далеко: пляж, на котором она лежала в своем черном бикини, игры под водой, вечерние мольбы: «Только бы она всегда была со мной», время свободы… Хоть и без былого энтузиазма, но она продолжает заботиться о себе, она по-прежнему сохранила потрясающую фигуру, занимаясь фитнесом в зале – в клетке из четырех стен, поскольку на что-то другое времени не хватает.

Я же, напротив, так сильно изменился: вот уже много лет, как я напрочь позабыл о спорте и не брался ни за что новое. Я давным-давно растерял ту энергию, которая заставляла меня лезть в горы вместе с Тони, которая заставляла меня выглядеть как Реби. Мы растеряли все, что нас взаимно привлекало. Наши отношения начали постепенно исчезать. Все свелось к тому, что мы просто терпели, привыкали к присутствию друг друга, как бы случайно блуждая по общему пространству.

В какой-то момент наши пути начали расходиться, отдаляться друг от друга, пока полностью не потерялись из виду. Я чувствовал это отчуждение всякий раз, когда замечал, как Реби украдкой, без задней мысли, но с явным восхищением, а иногда и с откровенным желанием заглядывалась на какого-нибудь Адониса, у которого не было фигуры Хичкока, как у меня.

* * *

Я снова смотрю на размытые пейзажи за окном, сидя в тишине потерявшегося вагона, в самой глубине оборвавшихся отношений.

Я пытаюсь отвлечься хоть на что-нибудь, на что угодно, что может смягчить мою боль, но по-прежнему увязаю в воспоминаниях о ней, о нем, о них… я уже даже не осмеливаюсь сказать: о нас.

И снова мысли выбивают почву из-под ног.

* * *

В тот понедельник Реби заснула рано. Она вообще никогда не испытывала проблем со сном. Мне же всегда требовалось чуть больше времени, чтобы уснуть, хотя в последнее время я так уставал, что наш разрыв с каждым разом сокращался все больше и больше.

На следующий день, во вторник, я приступлю к осуществлению своего плана. Я все продумал. Теперь-то я знаю, что это не так, но тогда я был полностью уверен в себе. На следующий день в обеденный перерыв я под любым предлогом отправлюсь в магазин канцелярских товаров и куплю себе новую гелевую ручку, только на этот раз она будет зеленой. Да, именно зеленой.

Это было началом всего: зеленая гелевая ручка.

У кого еще в офисе будет гелевая ручка с зелеными чернилами?

– Спокойной ночи, Реби, – прошептал я ей на ухо, хотя знал, что она меня уже не слышит. – Я люблю тебя, – снова прошептал я.

Я продолжал лежать с открытыми глазами, уставившись в потолок, думая о том, что все еще может быть по-другому, что жизнь еще может измениться к лучшему…

Теперь я думаю о ней, думаю о Карлито и о плане, о котором я никогда не должен был даже помышлять. Я думаю о том, что уже завтра я буду очень далеко…

Вторник, 19 марта 2002

Шесть утра очередного, похожего на все остальные дни вторника.

Как и каждое утро, зазвонил будильник.

Я вытащил правую руку, спрятавшуюся под простыней, и, нащупав кнопку, выключил будильник.

Через пять минут он зазвонил снова. Я мысленно проклял функцию повтора.

Десять минут седьмого будильник прозвонил последний раз.

Лениво потягиваясь, я встал, в глубине души желая поваляться еще минут десять, свернувшись калачиком и наблюдая за тем, как наше дыхание смешивается с оранжевым рассветом, пробивающимся через оконное стекло.

Босыми ногами я встал на пол: холодно. Подогнув пальцы, вот так, почти на цыпочках, направился в ванную.

Еле-еле открыв один глаз, я встал перед унитазом, удивляясь, что это вдруг оказалось в моих руках такое твердое: может, просто за ночь накопилось много мочи. Испытав значительное облегчение, я нажал кнопку смыва и встал перед зеркалом. Открыл кран, подождал пару минут, чтобы пошла горячая вода. Я уже давно не мог умываться холодной, даже теплой водой. Я подставил обе руки под горячую струю и, набрав немного воды, плеснул себе в лицо. Обхватив лицо ладонями, я уставился на незнакомца, стоящего передо мной.

– Как же ты постарел, – прошептал я, глядя на выпирающий живот, предательски отражающийся в зеркале. – Когда только успел забеременеть? – продолжал я, пока тот, второй, ошеломленный допросом, расстегивал верх пижамы, показывая мне свой дряблый живот, упирающийся в раковину и весь исчерченный растяжками, как сдувшийся мяч.

Он поднял голову. Мы посмотрели друг на друга.

– Когда у тебя волосы отрастают, ты что с ними делаешь? – спросил я, не в силах отвести взгляд от живота.

– Я их подстригаю, – пробормотал пузатый, теперь уже не глядя мне в глаза.

– А когда ногти отрастают, что делаешь? – настойчиво продолжал я.

– Тоже подстригаю, – снова прошептал он, уткнувшись взглядом в пол.

– Тогда почему этому позволил так отрасти?

Между нами воцарилась безмолвная тишина. Я пристально смотрел ему в глаза, не моргая. Он стоял подавленный, желая раствориться в этом отражении, которое олицетворяло нас обоих.

– Если бы ты знал, как мне противен, жирный кусок сала!

Я вдруг ткнул в него пальцем с такой силой, что сам от себя не ожидал.

Стояла тишина.

Сквозь дымку, разделявшую нас, я вдруг заметил маленькие капельки, мерцающие на щеках: я превзошел сам себя. На сегодня с этого неудачника хватит, решил я, взяв полотенце, чтобы промокнуть глаза.

Я выключил свет в ванной, взглядом устремившись в никуда.

Реби все еще спала, спрятавшись под простынями. На меня смотрели только большие закрытые глаза, погруженные в сон. Сколько лет мы вместе и как мало времени мы видели друг друга. В такие моменты мне бы хотелось прижать ее к себе, поцеловать ее кожу, сказать ей, что люблю ее, сказать ей, что счастлив рядом с ней, особенно когда я могу быть рядом с ней. Что я очень скучаю по ней, с каждым днем все больше и больше, потому что с каждым днем я видел ее все меньше. Сказать ей, что я проводил гораздо больше времени с компьютером, чем рядом с ней, что я проводил больше времени, стуча по клавиатуре, чем прикасаясь к ее телу, и что, когда наступала ночь, мне хотелось, чтобы день не заканчивался никогда – не для нее, для меня.

И еще я хотел бы сказать, что ей не нужно вставать, что мы берем выходной, чтобы отправиться в горы, прогуляться, посмотреть, как оранжевое солнце поднимается над пляжем, как мы обычно делали, когда нашей единственной обязанностью была учеба. Чтобы почувствовать запах соли, морского песка и нового солнца: тот запах, которым наполнен воздух, как только первые лучи солнца начинают отражаться в воде. В тот день мне хотелось бы поцеловать ее тело, спрятанное под простынями, ее щеки, украшенные узором полос от подушки, ее маленький нос, который раздувался при каждом вздохе, ее приоткрытые губы, поцеловать ее всю. Но я этого не сделал.

– Реби! – произнес я громким голосом, склоняясь над ее ухом и легонько толкая в плечо. – Пора вставать, давай поднимайся!

– Нет, дай мне еще пять минут, – пролепетала она, пряча голову под простыней, будто Карлито вдруг переселился в ее тело.

– Ну же, Реби! – снова сказал я, на этот раз сильнее толкая ее в плечо.

– Ладно, ладно, уже встаю! – раздраженно ответила она, делая вид, что поднимается с кровати. Но, как только я отвернулся, она снова накрылась простыней.

Тогда я схватил простыню и одним рывком стянул ее с кровати, на которой осталась лежать моя любовь, сонная, беспомощная, свернувшаяся калачиком.

– Сказала же, что встаю!

И она ударила кулаком по матрасу, чтобы дать выход гневу. Гневу, который наряду с утренней ворчливостью оставался ровно до тех пор, пока она не посмотрела мне в лицо.

И в этом коротком обмене взглядами мы оба увидели то, что никогда не хотели бы видеть. Она видела, что я плакал, но промолчала. Я видел, что наша жизнь разваливается на куски, но промолчал. Мы были всего в нескольких сантиметрах друг от друга, но так и не смогли поцеловаться.

– Потеряли уже пять минут, – проворчал я.

Сейчас, когда ночь бросила меня в эту бездну одиночества, когда я не хочу, но не могу не вспоминать, я понимаю, что это не было потерянным временем. Это была возможность спасти нашу жизнь, наши чувства. Я знаю, что, если бы мы не были такими, какими стали, и не молчали о том, о чем пытались умолчать, этот взгляд мог бы подарить нам надежду. И все же теперь я бегу, бегу от всего этого.

Проведя чуть больше пятнадцати минут в ванной, Реби обычно шла на кухню, чтобы приготовить кофе. Затем на столе появлялась пачка печенья и коробка хлопьев. Пока завтракали, мы по очереди то и дело заходили в комнату Карлито, чтобы собрать его.

В тот день я был одет – и это нелегко забыть из-за того, что произошло дальше – в черные брюки, белую рубашку, никому не нужный галстук и подходящий подо все это пиджак. Я на руках вынес Карлито в коридор и надел на него его крохотное пальто.

Мчась теперь в этом поезде, идущем без единой остановки, потому что я сам так захотел, потому что испугался, что не выдержу, сойду на первой же станции и вернусь обратно, я думаю, что это вообще за общество, которое позволяет отцу видеть своего ребенка двадцать пять минут утром и столько же вечером. Что это за общество, которое заставляет двухлетнего ребенка вставать в семь утра, чтобы ежедневно переезжать в другой дом.

Все еще держа Карлито, завернутого в несколько слоев одежды, попрощался с Реби одним из тех сухих поцелуев, которыми мы обменивались уже по привычке, не задумываясь, как будто просто пожимали друг другу руку. Первый.

Вышел на лестничную площадку и спустился вниз.

Холод нещадно бил меня по лицу. Не думая ни о чем, не думая о своей жизни, я метр за метром бежал вперед. В спешке я не мог вспомнить, где припарковал машину накануне. Застыв на месте, все еще держа сонного Карлито на руках, я мысленно пытался восстановить картину вчерашнего вечера. Я всегда оставлял машину в одном и том же районе, на одних и тех же улицах, ночью, в одиночку. Вес сына стал ощутимым, а я начал нервничать. Я решил пойти наугад. От четных домов к нечетным, от угла до угла, цепляясь взглядом за каждую припаркованную машину.

Прошло уже минут пять, и правая рука начала слабеть. Мое отчаяние нарастало, мои движения становились все резче и резче, и Карлито, почувствовав это, стал плакать. Там, посреди улицы, я был готов сесть возле первого попавшегося подъезда с ребенком на руках, чтобы умолять. Умолять о переменах.

Безмятежность, царившая вокруг, заставила меня снова задуматься. Я собрался с мыслями, и тут одна маленькая деталь всплыла в моей памяти. Накануне, когда я парковал машину, я оставил ее настолько близко к пешеходному переходу, что подумал – меня могут оштрафовать. Я сосредоточил все свое внимание на пешеходном переходе, на углу, на улице… и вспомнил, что машина стояла в квартале от дома.

Я открыл заднюю дверь и усадил Карлито в кресло. В душе зародился соблазн не делать всего этого, а просто оставить его там, на заднем сиденье, на его счастье, мне жутко хотелось… Я завел двигатель и направился в сторону дома моих родителей.

Пробки на улицах были невыносимые. Я припарковался вторым рядом. Мне потребовалось время, чтобы расстегнуть ремни на чертовом детском кресле. Почему спешка всегда вставляет палки в колеса?

Держа Карлито на руках, я позвонил в дверь.

– Кто там? – спросила меня мама, привыкшая, что внука ей заносят прямо домой.

– Спускайся сегодня ты, я жутко опаздываю! – крикнул я.

Я крикнул женщине, которая каждая утро ни свет ни заря поднималась, чтобы мы могли заниматься нашими собственными жизнями. Я крикнул женщине, воспитывавшей нашего ребенка в большей степени, чем мы сами, которая только и делала, что заботилась о том, о ком мы сами позаботиться не могли, которая никогда ни на что не жаловалась и никогда не упрекала. Я крикнул на нее, зная, что, хотя она никогда не скажет об этом, ей будет больно.

Весь на нервах, я с нетерпением ждал, когда откроется дверь.

– Почему сегодня так поздно?

– Не сейчас, только не сейчас! – продолжал кричать я. – Я на работу сегодня вообще не попаду! – никак не унимался я, передавая ей в руки Карлито.

– Но…

– Не сейчас, мам, не сейчас! – я поцеловал ее в щеку, и этот поцелуй был для нее всем, а для меня – лишь лишней секундой потерянного времени. – Потом поговорим.

Садясь в машину, я крикнул дежурное «Пока!».

Отъезжая, я смотрел в зеркало заднего вида. Она взяла руку Карлито своей и начала махать ею на прощание. По спине пробежали мурашки. Я больше не мог удерживать взгляд на этих двух крохотных фигурах, которые, несмотря на утренний холод, так нежно прощались со мной.

8:20. Парковка компании находилась примерно в десяти минутах от офиса, в отдельном здании. Я уже проскочил два светофора, которые вот-вот должны были переключиться на красный. Едва не переехал пару дамочек, переходящих улицу по пешеходному переходу, несколько раз посигналил какому-то идиоту, который перегородил своей машиной всю улицу. И, когда он высунул мне в окно свой средний палец, еле сдержался, чтобы не протаранить его своей машиной – да заплатил бы я за эту страховку. Затем спустился по пандусу гаража, нашел свое парковочное место и поставил машину, значительно перегородив место одного моего коллеги. «Да и черт с ним», – подумал я.

Думаю, были моменты, когда я чувствовал себя на грани, превращаясь в настоящее животное. Сейчас я сожалею о стольких вещах… вещах, которые всего несколько дней назад никак не задевали мою совесть.

Я вышел из гаража, пробежал около двухсот метров, вошел в здание компании, бегом добрался до лифта и, нажимая кнопку вызова, посмотрел на свои часы: половина девятого.

8:35. Отметил пропуск, восстановил немного дыхание, пока шел по коридору. Смущение и стыд тем не менее уже поджидали меня наверху.

* * *

Я немного успокоился, увидев, что Хави еще не приехал. Сара уже сидела на месте. Издалека она окинула меня каким-то странным взглядом. Я думал, что дело было в несвойственной для меня непунктуальности. Но, когда подошел к ней, к своему столу, понял, что причина была совсем в другом. Я был мокрым насквозь, казалось, что даже внутри. Я смотрел на свое отражение во взгляде Сары. Меня выдавала белая рубашка: две большие борозды пота спускались вниз прямо от подмышек, а прилипшая на груди ткань просвечивала волосы по обе стороны от галстука. Насколько это было возможно, я запахнул пиджак, будто погружаясь в пар сауны.

– Что с тобой случилось? – спросила Сара, не в силах отвести взгляд от моей рубашки, которая предательски выставляла напоказ волосы вокруг пупка. В лице Сары я заметил плохо скрываемую брезгливость, которую я раньше не замечал.

– Потом расскажу…

Я рухнул в черное эргономичное офисное кресло на пяти ножках с колесиками.

Так и сидя в пиджаке, галстуке и мокрой рубашке, уткнулся головой в стол.

Потом закрыл глаза, чтобы подарить себе тридцать секунд одиночества и бессмысленных мыслей в потоке жизни, которой у меня давно не было.

Мокрое белое внутри черного, дрожащее словно внутри колодца, бесконечное сплетение звуков, колкость объятий, слепящий свет окон, ресница, которая решает покончить с собой, бросившись в глаз, привкус мела, холод отторжения, зной тепла…

Свет.

Закрыв глаза, я снова оказался в реальности. Реальности, наполненной звуками: стрекотание клавиатур, гул кофейного автомата, далекие невнятные разговоры, электрический разряд неловкости из-за возможных слухов о моей мокрой рубашке.

Я собрался с силами, поднял голову и с облегчением понял, что никто на меня не обращает внимания.

Я выдвинул верхний ящик стола и взял небольшой дезодорант, который держал на случай непредвиденных обстоятельств. Я незаметно сунул его в карман пиджака и среди всех этих звуков медленно направился в сторону туалета, располагавшегося сразу за отделом бухгалтерии. Я прошел по коридору мимо Марты, смерившей меня взглядом, в котором явно читалось равнодушие. Мне было обидно и больно. Это было в разы больнее, чем получить такой взгляд от Эстреллы или уборщицы, или любой другой менее красивой, менее молодой и менее привлекательной девушки.

Смущенный, я продолжил свой путь в сторону туалета. Я прошел мимо бухгалтерии: там почти никого не было. Большинство ушли пить кофе. Так я добрался до двери.

Оглянулся, окинул взглядом открытые двери кабинетов и увидел, что во всех из них, кроме кабинета дона Рафаэля, свет был погашен. Я медленно открыл дверь и так же мягко закрыл ее за собой, боясь, что меня кто-нибудь услышит. Пять раковин, огромное зеркало, не менее десяти метров в длину, и четыре закрытые кабинки для всех необходимых потребностей.

Никого не было – ни снаружи, ни внутри ни звука. Сгорая со стыда, перемешанного с запахом пота, я нервно снял рубашку и подсунул ее под сушилку для рук, дрожа и умоляя, чтобы в этот момент никто не зашел.

Пока горячий воздух пытался стереть следы пота с моей рубашки, я промокал особо влажные места салфетками и параллельно прислушивался к любому шуму, любому подозрительному движению, любой попытке открыть дверь, которая могла бы явить миру полуголого толстяка с волосатым животом, держащего белую рубашку под сушилкой для рук.

Через какое-то время я решил, что с сушкой надо заканчивать.

Уже не было слышно гула кофейного автомата, уже стихли все далекие разговоры. Каждый вернулся на свое рабочее место, и это повышало вероятность неловкой встречи в туалете.

В полной тишине, окружившей меня, надевающий рубашку, я услышал шаги и следующий за ними голос. Знакомый голос дона Рафаэля, который с кем-то разговаривал. По тому, как он говорил сам, а потом делал паузы и слушал, я предположил, что он говорил по мобильному телефону. Голос звучал все громче: он явно приближался ко мне.

Наполовину застегнув рубаху, я схватил пиджак и вошел в одну из кабинок – в самую дальнюю. Я защелкнул засов ровно в ту секунду, когда дон Рафаэль вошел внутрь.

Содрогаясь всем телом, стоя с полуобнаженным торсом и скрещенными наудачу пальцами, я затаился в своем убежище. В кабинке, где едва помещался, я уселся на закрытую крышку унитаза в надежде, что дон Рафаэль меня не заметит, не услышит, даже не почувствует.

Он открыл дверь кабинки слева от меня, продолжая разговаривать по телефону. Похоже, он не обратил внимания, что я был там, прятался совсем рядом.

После слов «Я тебе перезвоню» Рафа повесил трубку, и по шуму я понял, что он сел.

И там дон Рафаэль, начальник отдела кадров, бедняк, женатый на богачке, обладатель зеленого «Ягуара» и одежды от личных портных, образец безупречного поведения, поедатель деликатесов в лучших ресторанах города, владелец яхты на Ибице и шале в горах, золотых запонок, туфель за пятьсот евро и часов за три тысячи, начальник протоколов… сидел рядом со мной, как и любой другой работник компании, как простой смертный человек. В тот день я понял, что для туалета не существует званий и регалий.

Через некоторое время Рафа – думаю, после всего, что мы «пережили вместе», «дон» можно было опустить – открыл задвижку и вышел из кабинки, совершенно не обращая внимания на толстого парня с пиджаком в руках, который стоял по соседству и был готов вот-вот упасть в обморок.

Он едва успел застегнуть ремень на брюках, как мобильный телефон снова зазвонил.

– Да, говори, ничего страшного, давай рассказывай…

Я услышал, как открылась дверь в туалет, а затем также стремительно закрылась за спиной у дона Рафаэля, который, возможно, по случайному стечению обстоятельств, а может, и по привычке, совершенно забыл о том, что руки было бы неплохо вымыть.

В тот момент мне не хотелось бы стать одним из тех, кого он поприветствует при встрече своим крепким рукопожатием.

Я открыл дверь и сделал вдох, стараясь заглотнуть остатки неотравленного воздуха. Рубашка моя почти высохла. Я достал из кармана пиджака дезодорант и распылил по телу.

Вышел.

Я шел по коридору в свой отдел так быстро, как только мог, наблюдая за тем, как дон Рафаэль продолжает говорить по телефону. Он даже не заметил, что чуть не убил меня, выпуская в туалете пар.

Снова прошел мимо Марты, которая сидела и пилила свои ногти. Я даже не соизволил посмотреть на нее, думаю, что и она тоже. Когда я вошел в свой отдел, все выглядело по-прежнему: каждый сидел за своим столом, занимаясь своими делами. На этот раз я даже рад был видеть их, мышек, крутящих свое колесико в клетке. Часы на стене показывали без пятнадцати девять. Хави еще не пришел. Десять минут? Я пробыл там всего десять минут? А мне показалось, что целую вечность.

Я сел в надежде, что меня никто не побеспокоит. Уставившись в монитор, я начал думать сразу о многих вещах. Я абстрагировался от работы, абстрагировался от всего вокруг. Я просто хотел отстраниться от жизни, которую больше не чувствовал своей. Я позволил времени течь мимо меня.

– Что с тобой случилось этим утром? – удивленно спросила Сара.

– Ничего. Просто как только я проснулся, все пошло не так.

И, поставив руки на клавиатуру и уткнувшись в монитор, я дал ей понять, что мне не хочется говорить на эту тему и чтобы ее нос слишком приближался к моей рубашке.

Без пяти девять, а Хави до сих пор нет. Внутри меня боролись два чувства: с одной стороны, беспокойство, с другой – удовольствие от предстоящего наказания. Хави всегда опаздывал. Его предупреждали уже несколько раз, однако с каждым разом компания добивалась лишь одного: несколько дней после выговора он приходил раньше обычного, но уже через неделю все возвращалось на круги своя.

Хави работал, много работал, и возможно, поэтому он был до сих пор среди нас. В тот вторник он опоздал больше чем на двадцать пять минут. Зато Эстрелла уже сидела, счастливая и расслабленная, за своим столом, пунктуальная, как золотые часы, которые она всегда носила – на этот раз с темно-синей сумкой, ярко-красными лакированными губами и полным нежеланием что-либо делать.

8:59. Вошел Хави. Абсолютно спокойно, как ни в чем не бывало. Я подумал о разительном контрасте между его приходом и моим сегодняшним триумфальным появлением. Меня поразила плавность его движений, когда он вешал куртку на спинку стула. Он сел рядом, справа от меня, и принялся за работу, как будто этих двадцати пяти минут опоздания просто не было.

Первые два часа того нового дня я потратил на то, чтобы исправить катастрофу случившегося. Но никто ничего не заметил, поэтому я больше не придавал этому значение.

Половина одиннадцатого: час – какая ирония в этом слове, ведь никогда он не длился шестьдесят минут – ланча.

Обычно мы спускались все вместе, оставляя кого-то одного на месте в качестве дежурного. В тот вторник, сославшись на то, что мне нужно кое-что купить, я спустился раньше остальных.

На улице, как всегда, было полно народу. Люди сновали туда-сюда, разговаривая по телефону, ожидая зеленый сигнал светофора, врезаясь друг в дружку, соблюдая бесконечные дистанции. Одна огромная, с подозрением смотрящая на всех и вся толпа. Сигнал автомобиля, «придурок, смотри, куда прешь!», гул работ, мотороллеры, полицейские сирены… звук жизни. Я пробирался мимо людей, и никто не имел для меня никакого значения: я мог бы толкнуть, повалить на землю встречного, если понадобится, лишь бы двигаться вперед, к книжному магазину. Обогнав двух пожилых дам, которые едва держались на ногах, я вошел туда, где продавалась та заветная зеленая ручка, что должна была изменить мою жизнь. Тогда я даже не представлял, до какой степени.

Я направился прямиком в отдел канцелярских товаров, оставив за спиной заваленные книгами полки, и все же косясь на них исподлобья и с тоской вспоминая те года, когда покупал последние новинки, когда в моей жизни было время для чтения.

Я прошел мимо блокнотов и папок, перьевых ручек сомнительной пользы и стоимостью более ста евро, серебряных ножей для конвертов и фирменных карандашей, оберточной бумаги для подарков, папиросной бумаги, из которой можно делать шарики, – сколько воспоминаний – цветного картона и книжных обложек, давно уже ненужных. Прошел мимо чертежных принадлежностей фирмы «Ротринг», подслушав, как циркули и транспортиры ругают что есть сил компьютерные программы. Прошел мимо корректоров и ластиков, пеналов и компасов, которые можно было дарить во времена моего детства. У кого вообще теперь есть компас? И, наконец, добрался до зоны настоящих письменных принадлежностей, оставив остальные штучки-дрючки позади.

Вопреки своему беспокойству, я почти сразу нашел то, что искал. Внутри гигантских пластиковых контейнеров были десятки зеленых гелевых ручек. Я взял одну, только одну, самую первую, к которой потянулась рука. Я сжал ее между пальцами и ощутил, как у меня ускоряется пульс: как тогда, когда я впервые взял на руки Карлито.

Я подошел к кассе, сжимая ручку в порядком вспотевшей ладони. Стал нетерпеливо ждать, пока пожилая дама вытащит всю мелочь из кошелька, чтобы расплатиться за какой-то дежурный журнал. Я был готов отодвинуть ее в сторону.

Но взял себя в руки. Она рассчиталась, и я подошел к кассиру.

Один евро и пятьдесят центов. Ни больше ни меньше. Столько стоили перемены в моей жизни.

Один евро и пятьдесят центов – такова была цена.

Я удивленно посмотрел на часы: у меня оставалось всего шесть минут. Я с силой толкнул дверь канцелярского магазина и, оказавшись на улице, ускорил шаг. Почти бегом с ручкой в руках я добрался до компании. Поздоровался с охранником, вызвал лифт, вошел, спрятал ручку в задний карман и направился к своему этажу.

Снова всех поприветствовав, упал в кресло. Решил дождаться подходящего момента, чтобы вытащить зеленую гелевую ручку и поставить в стаканчик.

Прошло время.

Я терял терпение.

Все это время сидел, ничего не делая.

Время все шло.

И больше ничего.

Я решил воспользоваться исчезновением Сары и Хави: одна в туалете, второй ушел за кофе. Я понял, что настал подходящий момент. Я привстал, чтобы кончиками пальцев достать ручку из кармана.

Зеленая ручка прямо у меня на столе, в двадцати сантиметрах от моих глаз, гелевая, только руку протяни. Моя. Ключами от машины сделал на ней небольшую зарубку: почти незаметную, но безошибочно узнаваемую полоску.

Я настолько погрузился в процесс, что даже не заметил того, кто из-за спины восхитился моими трудами.

Я услышал сдержанный смех.

Я обернулся, подпрыгнув как ужаленный и выронив ключи от машины на стол.

– Смотрю, ты себе ручку новую прикупил, – сказала она с улыбкой. – В этом месяце сколько уже таких посеял?

– Замолчи! – громко пробормотал я. – Замолчи! Ты хочешь, чтобы все сразу узнали?

– Ого, так она зеленая, вот это круто!

И ловким движением она выхватила у меня ручку из рук.

Начала водить ею по бумаге, рисуя бессмысленные черточки, несколько раз написав свое имя под разными наклонами: вертикально, горизонтально, через всю страницу. Наконец, поставив подпись, покончила с этим варварским расходованием чернил.