Текст книги "Игра в имитацию"
![](/books_files/covers/thumbs_240/igra-v-imitaciyu-89386.jpg)
Автор книги: Эндрю Ходжес
Жанр: Зарубежная публицистика, Публицистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 37 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
Та идея, о которой в начале своего письма упоминает Алан, была знакома каждому, кто изучал основы прикладной математики. В любом вопросе, изучаемым в университете или школе, всегда существовала достаточная информация о некоторой физической системе, чтобы определить все его будущее. На деле предсказания не могли быть выполнены кроме как в некоторых самых простых случаях, но по сути не существовало никакой разграничивающей линии между ними и сложными системами. Верно также было и то, что некоторые науки, например, термодинамика и химия оперировали лишь усредненными величинами, а в их теориях информация могла как появиться, так и исчезнуть. Когда кусочек сахара растворяется в чае, если говорить в рамках средних величин, не остается никаких следов того, что он изначально принимал кубическую форму. Но в принципе, при достаточно детальном рассмотрении, это можно легко определить по движению атомов. Эта идея нашла свое выражение в работе французского математика маркиза де Лапласа еще в 1795 году:
Интеллект, располагающий точными и подробными сведениями о местонахождении всех вещей, из которых состоит мир, и действии всех природных сил и способный подвергнуть анализу столь огромное количество данных, смог бы запечатлеть в одной и той же формуле движение самых больших тел во Вселенной и мельчайших атомов: для него не оставалось бы неясностей, и будущее, как и прошлое, показалось бы ему настоящим.
С этой точки зрения, независимо от того, какая наука описывает окружающий нас мир (химия, биология, психология или любая другая), существует единое описание микромира на физическом уровне, в рамках которого каждое событие определяется прошедшим временем. По мнению де Лапласа, не существует возможности для какого-то ни было неопределенного события. Они могут казаться неопределенными, но такое происходит лишь по причине невозможности представить на практике необходимые системы мер и прогнозы.
Трудность заключалась в том, что существовал один уровень описания мира, который люди использовали чаще остальных, а именно языковой уровень, в рамках которого существовали категории решения и выбора, справедливости и ответственности. И основная проблема заключается в отсутствии какой-то бы ни было связи между этими двумя уровнями восприятия. Физическое представление «необходимости» не имеет ничего общего с психологической, ведь никто не представляет себя марионеткой, движимой только за счёт действия законов физики. Как заметил Эддингтон:
Моя интуиция работает быстрее, чем что-либо, относящееся к миру материальных объектов. Поэтому к настоящему моменту нигде в мире не существует ни следа наиболее важного фактора, влияющего на мое решение поднять правую руку или левую. Это зависит от ничем не стесненного акта воли, еще не изъявленной или предвещаемой. Моя интуиция заключается в том, что будущее способно показать решающие факторы, не скрытые от прошлого.
Тем не менее, он не желал сдерживать «науку и религию в водонепроницаемых отсеках», как он однажды выразился. Ведь не существовало ни единой возможности, по которой тело могло не подчиниться законам вещества. Существовала необходимость найти связь между уровнями восприятия – некоторое единство, некоторая целостность видения. Эддингтон был не христианином, а квакером и приверженцем идеи свободного сознания и способности чувствовать «духовную» или «мистическую» истину. Он пытался связать эти идеи с научным представлением законов физики. Тогда как, задавался он вопросом, «все эти атомы могли соединиться в один механизм, обладающий мышлением?». Со своей пытливостью юного ума Алан задавался тем же вопросом. Ведь он все еще верил в то, что Кристофер все еще помогает ему, возможно, при помощи «интуиции, работающей быстрее, чем что-либо, относящееся к миру материальных объектов». Но если не существовало никакого не имеющего материальную природу разума, значит, нечему было выжить и не было ни единой возможности для выжившего духа действовать в рамках его разума.
Новая теория квантовой физики нашла эту взаимосвязь, поскольку она постулировала, что данное явление не может быть найти объяснения. Если направить источник электронов на пластину с двумя отверстиями, электроны разделятся и будут проходить через оба отверстия, при этом остается невозможным предсказать дальнейший путь движения каждого отдельно взятого электрона. В 1905 году Эйнштейн сделал существенный вклад в развитие ранней квантовой теории, описав связанный с ней фотоэлектрический эффект, но никогда не оставался полностью уверенным в истинности положений квантового индетерминизма.
Эддингтон же, напротив, был более чем убежден и не стеснялся в выражениях, доказывая широкой публике, что детерминизма в науке больше не существует. Теория Шредингера вместе с ее волнами вероятности и принцип неопределенности Гейзенберга (который был выведен независимо от исследований Шредингера, но во многом повторял идеи Шредингера) привели Эддингтона к идее, что разум может влиять на материю, не нарушая при этом законы физики. Возможно, он может выбрать результат других неопределенных событий.
Но все было не так просто. Представив себе разум, который таким образом может контролировать материю человеческого мозга, Эддингтон все же признал невозможность полагать, что управляя волновой функцией лишь одного атома, можно воссоздать ситуацию принятия решения разумом. «Кажется, мы должны отнести к способностям ума не только управление каждым отдельным атомом, но и систематическое влияние на огромные скопления атомов, чтобы самим повлиять на поведение атомов». Тем не менее, новая теория квантовой механики не могла найти способ решения этой проблемы. Доводы Эддингтона лишь наводили на мысль, но не были точными, к тому же он был известен своей склонностью упиваться неопределенностью новых теорий. Со временем понятия физики становились все более и более туманными, пока он не сравнил описание электрона с точки зрения теории квантовой механики со стихотворением Льюиса Кэрролла «Бармаглот», которое вошло в повесть-сказку «Алиса в Зазеркалье»:
Что-то неизвестное действует неизвестным нам образом – вот на что похожа наша теория. Кажется, что она ничего не объясняет. По сути она похожа на то, что мне приходилось читать ранее:
Хливкие шорьки
Пырялись по наве.
Эддингтон пытался сказать, что теория в некотором смысле все же работала, поскольку была доказана результатами серии экспериментов. Алан осмыслил эту идею еще в 1929 году, но до сих пор казалось невозможным определить природу волн и частиц, поскольку их представление в форме бильярдных шаров, которое бытовало в девятнадцатом веке, уже безнадежно устарело. Физика стала чем-то вроде символического представления мира и не более, как утверждал Эддингтон, приближаясь к философскому идеализму (в плане научной мысли), в котором мир отождествляется с содержанием сознания познающего субъекта.
На почве этих идей возникло утверждение Алана, что «Человек обладает волей, из-за которой становится возможным определить характер взаимодействий между частицами в небольшом отделе мозга или даже по всему мозгу». Идеи Эддингтона устранили разрыв между представлением человеческого тела, как «механизма», о котором Алан узнал еще из книги «Чудеса природы», и как «духа», в которое ему так хотелось верить. Другим источником для размышлений стали работы английского философа-идеалиста МакТаггарта, из которых он подчерпнул идею о реинкарнации человеческой души. Тем не менее он не смог разъяснить точку зрения Эддингтона, проигнорировав те трудности, которые сам Эддингтон отметил в описании природы «человеческой воли». Вместо этого, поддавшись очарованию идеи о том, что тело осуществляет волевые действия, он направил свои мысли в другое русло и был больше заинтересован в изучении характера связи между разумом и телом при жизни и после смерти человека.
Фактически эти идеи ознаменовали будущее Алана. В июне Алан оказался во втором классе первого этапа учебной программы «Tripos». «Теперь у меня не хватает храбрости даже взглянуть в глаза остальных. Я не пытаюсь найти себе оправдание, я обязан попасть в первый класс после «майских», чтобы доказать всем, на что я способен», – заявлял о своих намерениях Алан в письме миссис Морком. Но действительно более значимым было то, что в качестве награды за последний выигранный в Шерборне конкурс он выбрал книгу с серьезным исследованием новой теории квантовой механики. Такой выбор означал далеко идущие цели студента, учитывая то, что исследование было издано в 1932 году. «Mathematische Grundlagen der Quantenmechanik» или «Математические основы квантовой механики» – так назывался труд молодого венгерского математика Джона фон Неймана.
Свой двадцатый день рождения Алан отпраздновал 23 июня, и близился двадцать первый день рождения Кристофера 13 июля. Миссис Морком выслала в подарок Алану авторучку «Research», точно такую же, какой Кристофер когда-то давно хвалился перед Аланом. Ответ он выслал из Кембриджа, где провел свои летние каникулы:
14 июля 1932 года
Моя дорогая миссис Морком,
(…) Я помнил о дне рождения Криса и хотел сам вам написать, но не смог, потому что не мог подобрать слова, которые бы выразили все мои чувства. Полагаю, вчерашний день мог бы стать одним из самых счастливых дней вашей жизни.
Как любезно было с вашей стороны прислать мне авторучку «Research». Не представляю, что еще (подобное этому подарку) могло бы стать таким ярким напоминанием о Крисе, о всех его научных достижениях и о том, как ловко он управлялся этой ручкой.
Но, несмотря на свои двадцать лет и желание сравниться с ведущими европейскими математиками, в душе он все еще оставался мальчиком вдали от дома, вдали от родного Шерборна. И эти летние каникулы он провел так же, как и раньше:
Мы с отцом недавно побывали в Германии и провели там две недели. Большую часть времени мы провели, гуляя по Шварцвальду, хотя, надо признаться, папа не был готов преодолевать больше десяти миль за один день. Мое знание языка оказалось не вполне достаточным для понимания местных жителей. И за это необходимо благодарить книгу математического исследователя на немецком, которую я смог осилить пока только наполовину. Так или иначе, вскоре я вернулся домой…
С любовью, Алан Тьюринг
Позже Алан снова отправился в поход с Джоном в Ирландию и поразил всю семью своим неожиданным прибытием в Корк на подводной лодке. А затем с начала сентября уже во второй и последний раз провел две недели вместе с О’Хэнлоном в Сарке. Там Алан проявил себя как «очень активный товарищ по поездке, который не упустит возможности покупаться в полночь на общем пляже», писал О’Хэнлон, на этот раз сделав послабление и пригласив в поездку двух девушек. Даже в Сарке Алан не расставался со своими плодовыми мушками, поскольку теперь он занялся изучением генетики. Дома в Гилдфорде Drosophilae однажды разлетелись по всему дому и вскоре заполонили его, к неудовольствию миссис Тьюринг, которая целые недели не могла от них избавиться. О’Хэнлон не разделял идею «нации в миниатюре» и в своем письме миссис Тьюринг описал Алана, как «приземленного и приятного» молодого человека.
И все же поглотившая в себя все вокруг система допускала некоторые послабления в плане свободы. Еще со школьных времен у Алана остались дружеские отношения с Виктором. Юному другу Алана пришлось покинуть школу в том же году, поскольку его отец понес колоссальные убытки во время Великой Депрессии. Виктор провалил экзамены на получение сертификата о полном среднем образовании (поведав Алану, что во всем виновато его увлечение шахматами и шифрами, на которое он тратил все свое свободное время), но вскоре успешно сдал, поступив на курсы по подготовке к экзаменам в Лондоне, и начал, как выразился Алан, «свою унылую жизнь в качестве дипломированного бухгалтера». На Рождество 1932 года Алан остался у Беутеллов и две недели проработал в офисе у Альфреда Беутелла, который располагался неподалеку от станции Виктория. Но его пребывание было омрачено скоропостижной смертью матери Виктора 5 ноября. И это событие объединило мальчиков еще больше, поскольку теперь каждый из них переживал раннюю утрату любимого человека, и в конце концов он неохотно решил обсудить волновавшие его вопросы о вере и спасении душ вместе со своим другом. Виктор был очень религиозным человеком и верил не только в христианские учения, но и в возможность экстрасенсорного восприятия и реинкарнации. Алан ему казался тем самым человеком, который действительно хочет поверить в такие вещи, но в силу научного склада ума стал непреклонным агностиком, и поэтому постоянно чувствовал внутреннее напряжение. Себя же Виктор видел в роли «крестоносца», который должен был удерживать Алана на единственно верном пути. По этому поводу у мальчиков возникали постоянные споры, но в большей мере из-за того, что Алану были неприятны сомнения семнадцатилетнего юноши в его взглядах. Они обсуждали, как действительно могли накормить пятитысячную толпу… Что было правдой, а что ложью? Друзья говорили о загробной жизни и жизни до рождения. Порой Виктор заявлял Алану нечто вроде «Подумай только, никто не мог научить тебя хоть сколько-нибудь математике – возможно, свои знания ты почерпнул из своей прошлой жизни». Но, как Виктор и полагал, Алан не мог просто принять за чистую монету то, чему «нет подтверждения в виде математической формулы».
Тем временем отец Виктора с головой ушел в работу и свои научные исследования, чтобы пережить свою тяжелую утрату. Работа Алана в его офисе заключалась в выполнении вычислений, необходимых для его должности консультанта по освещению нового главного офиса фирмы «Фримасонс» на Грейт-Куин-стрит. Альфред Беутелл был пионером в области научного измерения освещения, а также разработки светового кода, выведенного из «основных принципов» в рамках «сведения физиологии зрения человека к научному и математическому описанию». Он производил вычисления для установления величины световой энергии в условиях установленных осветительных приборов на уровне пола и отражающих свойств стен. Алану не позволялось заходить в здание фирмы, и поэтому ему приходилось использовать свое воображение, чтобы проверить количественные данные, предоставленные ему мистером Беутеллом.
В конце концов Алан подружился с мистером Беутеллом. Альфред любил рассказывать Алану о своей молодости, проведенной за карточными столиками в Монте-Карло, и удивительных выигрышах, на которые он мог безбедно жить месяцами. Он показал Алану свою схему ставок, и по возвращению в Кембридж Алан принялся ее изучать. А уже 2 февраля 1933 года мистер Беутелл получил письмо с результатами исследования юноши, которые показали, что его схема была ненадежной, а, значит, все победы Альфреда основывались лишь на чистом везении, а не умении высчитывать свои шансы. Кроме того Алан выслал ему формулу, которую он вывел для вычисления осветительной способности ламп, расположенных в центре полусферической комнаты. Нельзя было сказать, что такое исследование могло принести непосредственную пользу для мистера Беутелла, но работа была выполнена с предельной точностью.
Такой поступок потребовал некоторого мужества, поскольку мистер Беутелл был влиятельным человеком с золотым сердцем, упрятанным где-то глубоко внутри, и в то же время с глубокими убеждениями во многих вопросах. Эклектик в вопросах христианства, склоняющийся к теософии, он верил в существование незримого мира и однажды поведал Алану, что идею создания электрической лампочки Linolite он получил откуда-то свыше. Алан не мог поверить в подобное. Но у него также были свои мысли относительно человеческого разума, которые он сформулировал, основываясь на научных идеях начала 1900-х годов. Согласно новым исследованиям, человеческий мозг работал по принципам электрических сигналов с разницей, что на него влияние оказывали разные настроения. И в этой идеи был скрыт огромный потенциал для научных исследований, которые мистер Беутелл охотно обсуждал с Аланом.
Виктор вместе со своим старым другом навестил Шерборнскую школу по случаю приема, и уже после рождественских праздников Алан написал Блэми следующее:
Я все еще не определился, чем я буду заниматься, когда вырасту. Мне бы хотелось стать преподавателем в Кингз-Колледже. Но боюсь, что это лишь мое стремление, а не профессия. То есть, я хочу сказать, маловероятно, что я когда-нибудь стану преподавать.
Рад слышать, что твой прием в честь совершеннолетия прошел удачно. Но лично я, когда придет мое время, лучше отправлюсь в какое-нибудь местечко в Англии подальше от дома, чтобы остаться наедине со своим дурным настроением. Другими словами, мне бы совсем не хотелось становиться старше (Ведь самое счастливое время я провел в школе и т. д.).
Алан был неразрывно связан с Шерборном, и его исключительная преданность прошлому не позволяла совершить ошибку и забыть все, что было связано с школьными годами. И хотя в действительности все официальные речи о воспитании, превосходстве и будущем Империи никак не повлияли на Алана, он вобрал в себя многие взгляды, привитые особой культурой английских частных школ. Отсюда появилось его безразличие к культуре потребления, а также стремление сочетать традиционные вещи с причудливо оригинальными. В какой-то мере отсюда возник и его анти-интеллектуализм. Ведь Алан Тьюринг не воспринимал себя, как представителя интеллектуальной элиты. И если даже частная школа основывалась на принципах лишения и подавления, ее выпускники приобретали исключительное знание о самоценности их суждений. В своем стремлении добиться чего-то стоящего в жизни, Алан представил в чистой форме смысл миссии по нравственному воспитанию, которую директор школы так старательно внушал ученикам в своих проповедях.
Вместе с тем он не мог оставаться одной ногой в девятнадцатом веке, ведь Кембриджский университет открывал для него все преимущества нового века. Бывали случаи, когда в 1932 году после очередного торжества в колледже Алан в подпитии забрел в комнату Дэвида Чамперноуна, где ему тут же сказали «взять себя в руки». «Я должен взять себя в руки, я должен взять себя в руки», – насмешливо повторял Алан, так что «Чемпион» решил, что этот случай стал поворотным моментом в жизни его друга. Но как бы там ни было, именно в 1933 году Алан столкнулся лицом к лицу с проблемами современного мира и начал их решать.
Кингз-Колледж обладал особыми привилегиями в рамках общей системы университетов и отличался своим благосостоянием благодаря финансовым средствам, приумноженным экономистом Джоном Мейнардом Кейнсом. Вместе с тем колледж ценил свою этическую независимость, которая проявилась во всей силе еще в начале 1900-х годов. Кейнс писал:
…Мы полностью отказались от возложенной на нас персональной ответственности соблюдать общие правила. Мы требовали права рассматривать каждый случай по отдельности, основываясь на благоразумности и опыте, чтобы благополучно решить его исход. Такое решение было важно для нашей веры, за которую мы яростно и настойчиво держались, и остальной мир видел в этом опасность. Мы полностью отказались от общепринятых правил нравственности и расхожих мнений. Другими словами мы были имморалистами в строгом смысле этого слова. Последствия разоблачения, разумеется, должны были расцениваться по достоинству. Но мы не признавали никаких нравственных обязательств, нам не требовалось никакого официального одобрения, мы не стремились соответствовать или повиноваться системе…
Английскому романисту Э. М. Форстеру удалось в более осторожных выражениях, но вместе с тем содержательно описать настойчивое требование поставить индивидуальные отношения выше любого вида установленной практики. В 1927 году профессор истории Кингз-Колледжа и первый защитник «Лиги Наций» Лоус Дикинсон писал в своей автобиографии:
Мне не доводилось видеть ничего более прекрасного, чем Кембридж в это время года. Вместе с тем, Кембридж представлял из себя прекрасную тихую заводь. В то время основное течение представляли Джикс, Черчилль, коммунисты, фашисты, политики и это ужасное нечто под названием «Империя», которой все, кажется, готовы были принести в жертву всю свою жизнь, всю красоту, все, что действительно важно, и потому возникал вопрос – а имеет ли это вообще какую-нибудь значимость? Ведь все это лишь двигатель власти.
Они обсуждали идею совершенной власти, суть заключалась именно в этом. Даже такой экономический деятель, как Кейнс, вовлеченный в государственные дела, не мог избежать этих разговоров, поскольку верил, если решить мелкие проблемы, люди начнут задумываться о более серьезных. Подобная позиция была далека от культа чувства долга, из-за которого в структуре власти достоинством считалось оправдывать ожидания других. И в этом Кингз-Колледж разительно отличался от Шерборнской школы.
Отчасти дело было и в отношении Кингз-Колледжа к студенческой жизни, в которой игры, приемы и сплетни играли значительную роль, поскольку предполагалось, что несмотря на всю свою ученость люди должны продолжать находить удовольствие в простых вещах. И хотя Кингз-Колледж постепенно терял связь с Итоном, среди профессорского состава находились те, кто прикладывали определенные усилия, направленные на поощрение студентов, закончивших обычную школу, и помогали им чувствовать себя, как дома. В таком маленьком колледже, где каждый год обучались лишь шестьдесят молодых людей, огромное значение придавалось к свободному общению профессоров и студентов. В этом отношении ни один колледж не мог сравниться с Кингз-Колледжем, и Алан Тьюринг постепенно осознавал то, что по счастливой случайности он попал в поистине уникальную среду, в которой он мог себя проявить, как и в любой другой. Это подтверждало и то, что он знал раньше, а именно, что ему необходимо наконец задуматься о себе. Но по ряду причин его положение нельзя было назвать прекрасным, и Алан все еще переживал удар судьбы. В Тринити-Колледже он бы испытывал еще более глубокое чувство одиночества. «Тринити-Колледж также унаследовал независимость в этическом плане, но там не поощрялись случаи близких отношений, как в Кингз-Колледже».
В 1933 году идеи, которые давно волновали в Кингз-Колледже, вышли на поверхность. И Алан разделял эту сферу инакомыслия:
26 мая 1933 года
Дорогая мама,
Спасибо за носки и все остальное… Подумываю отправиться в Россию на некоторое время во время каникул, но никак не могу решиться.
Недавно я вступил в организацию под названием «Антивоенный совет». Ее члены разделяют довольно коммунистические взгляды. По сути ее цели заключаются в проведении забастовок рабочих на химических предприятиях и военных заводах, пока правительство намерено вступать в войну. Также организация создает финансовый резерв для оплаты гарантированных обязательств рабочих, которые участвуют в забастовке.
…Недавно здесь показывали очень хорошую пьесу Бернарда Шоу «Назад к Мафусаилу».
Твой Алан.
Вскоре антивоенные советы стали появляться по всей стране, объединив сторонников пацифизма, коммунистов и интернационалистов против «национальной» войны. Некоторые забастовки фактически препятствовали выступлению правительства Великобритании на польской стороне против Советского Союза в 1920 году. Но Алан видел основную цель такой организации не в политических интересах страны, а в смелости поставить под сомнение авторитетные источники. Начиная с 1917 года, Великобритания погрязла в пропаганде о том, что большевистская Россия представляла собой королевство дьявола, но уже в 1933 году все увидели падение западной торговой системы и системы предпринимательства. Раньше не возникало подобной затруднительной ситуации, когда безработными становились более двух миллионов человек, и никто не знал, какие меры следует предпринимать в таком случае. В то же время Советская Россия после второй революции 1929 года нашла решение государственного планирования и контроля, и в интеллектуальных кругах возник большой интерес к тому, как эта система работала. Нечто вроде испытательной площадки. Вероятно, Алану нравилось сердить мать беспечно брошенной фразой «довольно коммунистические», ведь суть заключалась не в названии, а в том, что его поколение собиралось думать в первую очередь о себе и стремилось расширить прежнее представление о мире и не бояться чьих-либо слов.
Надо сказать, Алану не удалось съездить в Россию. Но если бы даже поездка состоялась, он бы не пришел в восторг от Советской власти. Также ему не удалось стать одним из политических активистов Кембриджского университета 1930-х годов. Его не интересовала идея «совершенной власти». В «Манифесте Коммунистической партии» говорилось, что конечная цель состоит в том, чтобы на место старого общества пришла «ассоциация, в которой свободное развитие каждого является условием свободного развития всех». Но в 1930-х годах быть коммунистом означало разделение взглядов с Советским режимом, а это было совсем другое дело. Выпускники английских частных школ с воспитанным презрением к коммерческой деятельности были готовы отказаться от капитализма и начать верить в государственный контроль. Во многом сторонники коммунистической партии были лишь зеркальным отражением консерваторов. Тем не менее, Алана Тьюринга не интересовали никакого рода объединения, ведь только недавно ему удалось сбежать из одной тоталитарной системы и вступать в новую он не желал.
Марксистская идея претендовала на научность и отвечал современной потребности в объяснении хода истории, оправданного с научной точки зрения. Как Королева говорила Алисе: «Разве это чепуха? Слыхала я такую чепуху, рядом с которой эта разумна, как толковый словарь!». Но Алана не интересовали проблемы истории. И попытки сторонников марксизма объяснить точные науки с точки зрения «господствующего способа производства» были далеки от его идей и его опыта. Советский Союз оценивал теорию относительности и квантовую механику по политическим критериям, в то время как английский теоретик Ланцелот Хогбен поддерживал экономическое объяснение развития математики. В понимании Алана, миру не хватало истины и красоты, которые всегда вдохновляли математиков и ученых. Приверженцы коммунистической идеи в Кембридже, казалось, брали на себя роль фундаменталистов с их идеей «спасения», которую Алан встретил с явным скептицизмом, поскольку ранее уже отверг христианскую веру. Вместе со своим новым другом Кеннетом Харрисоном он часто высмеивал позиции коммунистов.
В вопросах экономики Алан высоко ценил мнение Артура Пигу, профессора кафедры политической экономики Кингз-Колледжа, который еще до Кейнса сыграл значительную роль в урегулировании положения, вызванного в результате царившего в девятнадцатом веке либерального капитализма. Пигу утверждал, что более равномерное распределение доходов способствует росту материального благосостояния, а также являлся одним из первых сторонников идеи государства всеобщего благосостояния. В широком смысле схожие в своих взглядах, Пигу и Кейнс призывали обратить внимание на необходимость увеличения расходов в 1930-х годах. Алан также купил подписку на журнал «Нью стейтсмен», выражавший прогрессивное мнение среднего класса, а также идеи свободы личности и необходимости более тщательно продуманной организации социальной системы. В статьях обсуждались преимущества научного планирования (то, что Олдос Хаксли в своем антиутопическом романе «О дивный новый мир» 1932 года рассматривал, как устаревшую ортодоксальность интеллектуалов), и вскоре Алан присоединился к общим обсуждениям прогрессивных предприятий, таких как «the Leeds Housing Scheme». При этом он не мог представить себя на месте проектировщика или устроителя.
По существу его представление об обществе было ближе к идеям сторонников демократического индивидуализма Дж. С. Милля и не имело ничего общего с социалистическими взглядами. Сохранить свое индивидуальное «я» целым, независимым от других, бескомпромиссным, незапятнанным лицемерием, – такими он видел свои целеустремления на пути к совершенству. В его идеальном представлении мысли человека не должны занимать экономические или политические интересы, что скорее отвечало традиционным ценностям Кингз-Колледжа, чем настроениям общества 1930-х годов.
Как и многие современники (среди них, в частности, Э. М. Форстер), особое удовольствие доставило Алану знакомство с романом Сэмюэла Батлера «Едгин». В этом своем первом сатирическом произведении автор викторианской эпохи ставил под сомнение принципы морали, играя с ними в манере «Алисы в Зазеркалье»: сравнивая запреты на сексуальную жизнь с поеданием мяса, англиканскую церковь – со сделками фальшивомонетчиков, и подменяя понятие «греха» – «болезнью». Алан также восхищался работами Бернарда Шоу, который стал достойным преемником сатиры Батлера и умел так же легко играть серьезными понятиями. В глазах искушенных знатоков литературы 1930-х годов Батлер и Шоу уже стали устаревшей классикой. И все же один выпускник шерборнской школы ощущал в их произведениях сладостное чувство свободы. В своих пьесах Шоу обсуждал явление, которое Ибсен назвал «революцией Духа», и своей задачей ставил показать на сцене настоящих людей, живущих не по «общеустановленным нормам морали», а своим внутренним убеждениям. В связи с этим Шоу задавался весьма нелегким вопросом: в каком обществе могут существовать такие «настоящие люди», – вопросом, который постоянно занимал мысли юного Алана Тьюринга. В частности, пьеса «Назад к Мафусаилу», которую сам Алан назвал «очень хорошей» в мае 1933 года, представляла собой попытку действовать в рамках, как выразился сам Шоу, «политики sub specie aeternitatis». В научно-фантастическом ключе в ней нашли выражение фабианские идеи, а также презрительное отношение к неприглядным реалиям политической сцены с участием Асквита и Ллойда Джорджа, что соответствовало идеалистическому восприятию мира Алана.
Но некоторая тема не освещалась в пьесах Бернарда Шоу и за редкими исключениями – в «Нью-стейтсмен». В 1933 году на страницах журнала вышла рецензия на постановку «Зеленого лавра» театрального критика, по мнению которого, она рассказывала историю о жизни «мальчика… усыновленного состоятельными дегенератами, преследующими безнравственные цели», а также «заслуживала внимания любого зрителя, кому история об одном извращенце кажется увлекательнее истории о человеке с больной печенью». В этом отношении Кингз-Колледж был местом поистине уникальным. Здесь представлялось возможным ставить под сомнение аксиому, которую Шоу оставил без внимания, а Батлер решил и вовсе ее избегать.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?