Читать книгу "История одного супружества"

* * *

Холланд уехал раньше, сказав, что плохо себя чувствует, а мне, должно быть, ударили в голову коктейли, потому что я согласилась остаться танцевать, если он договорится, чтобы меня потом отвезли домой. Он поцеловал меня на прощание, сказал, что с ним все будет в порядке, а я пусть развлекаюсь. Меня приглашали разные мужчины, и я с ними танцевала, но по большей части держалась своего мычащего солдатика, возможно, в надежде на волшебство, на то, что он вернет мне и другие осколки памяти. Не вернул. Вместо этого он подо все песни танцевал один и тот же фокстрот – под быструю музыку посложнее, под медленные номера поспокойнее. Мне же больше всего нравилось находиться в толпе расслабленных людей, двигающихся, как конькобежцы, против часовой стрелки. Я так долго отказывала себе в этом чувстве – чувстве, что ты как дома.

Молодому человеку – его звали Шорти – доверили везти меня домой, и снаружи нас ждало такси, светившееся, как телефонная будка. Внутри сидел таксист и увлеченно читал, пока Шорти не привлек его внимание стуком в стекло. Мы поехали.

– Я видел, как муж целовал вам руки на прощание, – сказал Шорти. Серебряные ветви яблоневого сада закрывали луну, и я обернулась, пытаясь разглядеть его лицо, проступающее из темноты. У него были очень большие глаза, усы и очки в проволочной оправе, блестевшей, как гравюра.

– А, он всегда так делал. Еще в детстве.

– Вы так давно его знаете?

– Ну да, довольно давно. Мы познакомились в Кентукки, мне было шестнадцать.

– Я из Алабамы. Должно быть, он очень добрый человек.

– Да.

– Вам повезло, – сказал он и добавил: – Он такой красивый.

– А, да, – сказала я, снова глядя в окно. – Он красивый.

В его голосе мне послышалось тайное желание:

– Правда.

Значит, он тоже «один из них». Такие мужчины, они везде, и меня будет вечно к ним тянуть. Я откинулась на сиденье, вздрагивая при мысли о мальчиках-подменышах, которые сейчас рождаются, и о бедных девочках, которые их когда-то полюбят.

– Должно быть, вы его очень любите, – мягко сказал он. Он сидел очень тихо и глядел на меня.

А я смотрела, как лунный свет околдовывает склоны холмов, рогатые ветви деревьев, берег залива без единого корабля. Луна поднималась быстро, она нашла на небе стадо облаков и, коснувшись их, превратила в суставчатые сполохи света. Звезды изо всех сил старались, чтобы их было видно. А мимо пролетали фермы, сараи, мельницы, и все сияли в свете луны, как фарфоровые.

Вдалеке какое-то животное – кажется, койот, – неслось по холмам, чертя светлую линию, словно комета.

– Миссис Кук? – снова позвал меня молодой человек.

– Простите, да, конечно. Он прекрасный человек.

– Такая красивая женщина, как вы, его заслуживает.

Мы подпрыгнули на камне, и моя рука упала на сиденье между нами, скользнув по руке Шорти. Не знаю, почему я ее не убрала.

Таксист зажег спичку, и нас на краткий миг омыло теплым светом, пока он не поднес ее бережно к сигарете, прикурил, а затем стряхнул спичку, как градусник, оставив только дымный знак вопроса. Я смотрела в окно на проплывавший мимо дом, затем обернулась к Шорти, и он меня поцеловал.

Воспоминание свежо, словно вчерашнее: он обнимает меня одной рукой, а другая скользит вдоль моей ключицы к груди в ее корсетной чашке, запах тоника для волос от его кудрей, и то, как он, склонившись надо мной, дышал прерывисто, даже отчаянно, и шептал: «Ты такая красивая, ты такая красивая, Перли, я просто хочу…» Все, из чего состоял этот момент, было молодым – лихорадочная неловкость, его бессвязное бормотание, мое сердце, стрекотавшее, как безумный сверчок, общий угар и волнение, – но нас самих я молодыми не воспринимала. В моей памяти в те десять или двадцать минут, пока я не рассеяла чары, не повалилась, смеясь, на дверцу машины, мы просто были живыми.

– Почему ты смеешься? – спросил он, сам пытаясь улыбнуться и одновременно заманить обратно в объятия.

– Ой! – сказала я, но объяснить не смогла. Вот будущее, которое я себе запланировала. Луна и звезды, другой человек рядом, спичка в ночи. Вот оно. Мне еще не приходило это в голову, как никакой сообщник не задается вопросом – а что будет с ним после совершения преступления. Он слишком настроен на свою роль, свои обязанности. Вот моя одинокая жизнь. И эта мысль меня так поразила, оказалась такой приятной, свободной, что я засмеялась как дитя и не могла остановиться весь обратный путь через мост. Шорти брал меня за руку, улыбался и пытался поцеловать, и опять я начинала трястись от смеха. Только представьте: снаружи – один из прекраснейших пейзажей на свете, вид на ночной город, усеянный бриллиантами, справа и слева маячат огромные золотые опоры моста, а внизу клубится и мерцает роскошный туман, а я могу только смеяться. Я все поняла неправильно, он совсем не был «одним из них». Он был пьяным молодым мужчиной, который пытается урвать немножко радости: вот луна, вот оплаченное такси, а вот женщина, которая кажется ему красивой. Я не могла угадать, чего хотят мужчины, кто их разберет. И я простила себя за смех. Будет еще куча времени, когда все это кончится, когда я смогу дышать, а распаленное, полное надежды лицо Шорти я никогда не забуду.

* * *

Он высадил меня возле дома, но не успела я выйти из машины, как он схватил меня за руку. Я очень не хотела, чтобы меня видели здесь с мужчиной. Я наклонилась выслушать его.

– Перли, поедем со мной ненадолго!

– Нет, что ты, нет.

– Твой муж, похоже, спит. Ненадолго, поговорить. Не на всю ночь.

Мне и в голову не приходило остаться с мужчиной на ночь.

– Поезжай, – сказала я, качая головой. – Не будешь же ты здесь сидеть.

Он откинулся на спинку сиденья и посмотрел на меня. Он продолжал тянуть ко мне руку, а я отступала назад.

– Спокойной ночи, Шорти, – сказала я, жестом отпуская водителя, и отвернулась. Я поклялась себе, что не посмотрю назад, поклялась, что не буду испытывать такой хороший вечер, но меня взял азарт, и я обернулась, мельком увидев в заднем окне удаляющейся машины блеснувшие очки. И он уехал.

Уличные фонари бросали в туман продолговатые пятна света. Свет горел только в одном доме с нестриженым газоном. За последние пару часов ночь стала теплее, словно передумала наступать, но было уже поздно.

Странно заходить в дом и никого не слышать. И хотя я знала, что Холланд спит в кровати, казалось, что я совершенно одна. Даже радио не шелестело, даже из открытого окна не доносилось никакого шума. Я прошла через холл в гостиную, расстегивая верхнюю пуговицу кардигана и озираясь в недвижной темноте, ища взглядом одинокие предметы: шерстяную кошку, сломанные каминные часы. Я и мой сын – вот так мы и будем жить.

В комнате спиной ко мне стоял мужчина.

Из-за выпитого мое сердце радостно подскочило. Я позвала его по имени, он обернулся.

– Перли.

– Ты вернулся! Хочешь чего-нибудь выпить? Зачем ты сидишь в темноте?

Он мне не ответил, напряженно на меня глядя.

– Я вернулся раньше. Все доделал. И Холланд позвонил.

– Понятно.

Базз наклонил голову.

– Он сказал, что хочет что-то мне сказать, а когда я сюда приехал…

– Мы ездили на танцы, он сказал, что ему плохо… – Я вспомнила мечтательный взгляд Холланда, погрузившегося в воспоминания. – Что ж, хорошо. Ты же этого и хотел.

– Перли.

Я рассмеялась. Меня до сих пор будоражило спиртное и ощущение губ Шорти на своих губах.

– Кажется, я уже не против. – Я смотрела на Базза в свете, идущем из окна, бледного как смерть и красивого как никогда. – Ни разу не видела тебя в лунном свете. Из тебя выйдет красивое привидение.

– Перли, случилось ужасное…

– Я же говорю, я не против, – повторила я, улыбаясь.

– Произошел несчастный случай. С ружьем.

– В каком смысле? С каким ружьем?

Он повторил. Я сказала, что мне нужно сесть, но осталась стоять.

– С ним все в порядке?

– Перли, я налью тебе выпить.

Я ответила, что не хочу, а хочу знать, о чем он говорит.

В войну по Сансету ездил грузовик с людьми, они возили с собой ведро коричневой краски и лестницу. На каждом фонаре они закрашивали западную половину лампы, чтобы нас не обнаружили японские самолеты. С востока – сияющий город, с запада – очертания, темные, как океан. В ту ночь с Баззом я сделала так же. Затемнила половину сердца, чтобы меня не нашло то, что он сказал. Я спросила ровным голосом:

– Он мертв?

Он подошел ко мне и сказал:

– Никому ничего не говорили, пока не уехали агенты, но как только увидели, как они заходят…

– Агенты?

Базз глотнул бренди, который налил мне, и опустился возле меня на колени.

– Были учения, обычные учения, и, кажется, что-то случилось с его винтовкой…

– Базз… Что ты несешь? Говори, что с Холландом!

Ни один мужчина не смотрел на меня с такой жалостью. Это было ужасно. Каждая черточка на его лице опустилась под тяжестью, и он накрыл мою руку своей. В окно заглянул свет фонарей и ушел обратно, словно не найдя того, что искал.

– Перли, это не Холланд, – очень твердо сказал он с побелевшим и мрачным лицом. Его золотые волосы сияли в свете фонаря. – Это Уильям. В учебном лагере. Уильям Платт. Вчера утром в его руках сработало ружье…

– Уильям Платт? – громко сказала я.

– Да, на учениях, он бежал в гору…

– Я подумала… Ты сказал «он», и я… Уильям Платт… – я еще что-то пробормотала и разрыдалась.

Базз подошел ко мне в дверях, раскинув руки, готовый утешать, но я отвернулась, дрожа и задыхаясь, беспомощно рыдая, оперлась на подоконник. Он мне что-то говорил, но я ничего не слышала. Только чувствовала тепло, когда он обнял меня, и держал, и нежно поцеловал в шею, шепча что-то, чего я не помню. Я представляла себе Уильяма Платта: как он марширует, выставив ружье перед собой, по тому склону в Вирджинии, прямо в густой белый туман, и на его лице разливается тихое умиротворение. Юного Платта, который однажды назвал меня ниггером, и вопреки всему, когда Базз произнес имя этого бедного мальчика, я могла думать только о муже.

Потому что я жена. А бормотала я вот что: «Слава богу».

IV

Америка, ты даришь прекрасную смерть.

В то самое лето казнили Этель Розенберг. Своего мужа она видела последний раз за несколько минут до того, как его увели на электрический стул, в комнате, разделенной экраном, чтобы предатели не могли коснуться друг друга. Их оставили одних, никто не знает, о чем они говорили. Но когда туда вошел тюремщик и разлучил их, уводя Юлиуса прочь, говорят, что он увидел экран, заляпанный кровью. Они пытались дотянуться друг до друга сквозь сетку, и в миг, который мы можем только представлять, сжали пальцы с такой страстью, что потекла кровь.

«Пусть вас утешит, – написала она в тот день сыновьям, – что мы глубоко понимаем и спокойно принимаем тот факт, что цивилизация пока не дошла до той точки развития, где не нужно будет отдавать жизнь во имя жизни». Юлиус умер на электрическом стуле мгновенно, а когда его тело убрали и привели Этель, она оказалась такой маленькой, что электроды неплотно прилегали к голове. Когда я прочла, что ее убило только со второго разряда тока, я села за кухонный стол и заплакала.

Этель, почему ты не покаялась, когда Юлиус умер? Его уже не было, больше ничего было нельзя сделать. Никогда не пойму, почему ты не подозвала надзирательницу и не сказала что-нибудь, чтобы спасти свою жизнь, спасти сыновей. Что-нибудь, что они хотели услышать. Должно быть, ты знала какую-то неведомую мне тайну.

Что такое жена? Если у нее забрали детей, мужа, дом и все имущество, если послали ангела смерти к этому Иову в юбке, вырвали одного сына из ее рук, а другого забрали из школы, и его учебник грохнулся на пол, если агенты выволокли ее мужа из дома, если забрали телефонный столик из коридора, герань, вянущую в цветочном ящике, и бобы, которые надо съесть, пока не испортились, и новую шляпку, которую она еще не придумала, как носить? Если забрали собаку? И ее любимую деревянную ложку? Брата? Кольцо? Что является самым маленьким, неделимым атомом жены? Только ты, Этель, знала ответ, но ты умерла молча.

* * *

В городе на юге Кореи прошли мирные переговоры, восстанавливающие старые границы. Никакого договора подписано не было, но война закончилась. Мы не победили в том смысле, в котором некоторым хотелось, не загнали коммунистов обратно в Китай и не открыли стране путь в демократию, и мужчины писали в местные газеты, что им претит наша трусость. Но нам до смерти надоела война, и мы отбросили врага, так что мы ушли. Всего через неделю после того, как я узнала о Уильяме Платте. Вред, причиненный нами, был бесполезен.

Уильям Платт не умер.

Лишь в моем воображении он упал в виргинскую грязь и больше не встал. Он едва не умер от потери крови, но Уильяму всегда везло. Спустя двадцать четыре часа его молодое сердце снова забилось ровно, а глаза открылись и увидели хорошенькую медсестру с букетом цветов от семьи. Пришли врачи, и он улыбнулся им и показал большой палец оставшейся рукой.

Я внимательно следила за мужем. Я заставала его слушающим радио с блуждающим по сторонам взглядом. И гадала, чего стоила ему каждая жертва. Чего ему в итоге стоили появление Базза, искушение Аннабель, призыв и увечье Уильяма, потому что даже тот, кто читает порезанную газету, видит дыры и понимает, сколько именно было вырезано, чтобы он не огорчился. Должно быть, он знал – как знает ребенок, – что все странные события в его жизни происходили из-за желания им обладать. Этого, конечно, было не видно – он просто сидел и слушал радио, уперев локти в колени. И казался самым красивым мужчиной на милю вокруг. Но я знала, что где-то внутри него сидит паника, висит, как летучая мышь на стропилах, сложив крылья и не издавая ни звука целый день, пока мы все шумим. Но рано или поздно придет ночь. И она выкарабкается наружу так или иначе.

Возвращение Уильяма Платта стало событием для всего квартала: встреча героя. Я смотрела из окна, как казенная машина выехала из-за угла и остановилась возле дома его матери, украшенного цветами государственного флага. Она – маленькая рыжеволосая женщина – выбежала, раскинув руки, но, прежде чем принять ее объятия, Уильям отдал честь водителю левой рукой. Справа висела половина руки, забинтованная, словно в коконе. Потом из-за инфекции он потеряет все вплоть до плеча, и молодая жена с любовью переделает его рубашки, зашив правый рукав, так что он будет висеть, как флаг. А тогда Аннабель подбежала к нему, и ее светлые волосы курчавились от дождя. Я помню, как они обнимались, несмотря на ливень, как он радостно улыбался, она отчаянно гладила его короткие волосы, а он прижимал ее к груди. Скоро мое окно усеяли капли дождя, превратив сцену в газетное фото из точек. Он выжил, он был героем. Я закрыла шторы. Это ничего не значило, я уже приняла на себя вину за убийство.

У моей бабушки была одна знакомая, у которой не было за душой ничего, кроме жемчугов, оставленных ей внучатой теткой. Это было ее единственное приданое: нитка больших ярких прекрасных жемчужин. Для бедной женщины – настоящее сокровище. Однажды начался пожар. Весь дом сгорел дотла, и ее муж сгорел во сне. Женщина вернулась из поездки вдовой, в ужасе увидела, что все сгорело и, роясь в пожарище, нашла свою обугленную шкатулку для драгоценностей. Открыла – и там лежал ее жемчуг, совершенный и прекрасный, как раньше, но теперь абсолютно черный. Он почернел от жара. Подруга заплакала: «Они погибли!» «О да, – сказала женщина, вынимая бусы. – Они погибли». Но она стала носить этот почерневший жемчуг именно так – как знак, как святую реликвию. И носила каждый день до самой смерти.

День, когда Уильям Платт вышел из машины, отдал честь единственной рукой, а его жена рыдала на его груди. Память о том дне. Я ношу ее – как те жемчуга.

* * *

Говорят, что, когда Америка выиграла войну, перегоревший навес над кинотеатром Парксайд чудесным образом зажегся и горел целую неделю. Я пошла туда с Баззом среди дня на двойной сеанс. Народу было мало. Это была одна из последних наших встреч. Яркий луч высвечивал экран у нас над головами. Мы сидели молча. Фильм был о войне. В холодном белом квадрате двора стояли пленные, и надзиратель что-то им говорил на языке, которого они не знали.

– Что мы наделали? – прошептал Базз.

– Это не мы. Не наше письмо…

– Откуда ты знаешь?

– Слишком быстро, – сказала я. – Не могло быть так быстро…

– Наверное.

– И глупо думать, что это письмо там восприняли всерьез и бросились переделывать списки призывников. Ты же знаешь военных. Это не мы. Это случай.

Откуда-то сверху спланировал самолетик из коробки от попкорна – на балконе сидели дети, заплатившие за билеты крышечками от 7UP. В нескольких рядах впереди нас глухонемой мужчина в зеленом галстуке-бабочке, как завороженный, печально смотрел на изображения, которые оставались для него немым кино. В зимнем лагере военнопленных не было стен, заборов, колючей проволоки, как громко объяснял надзиратель. Днем его усиленно охраняли, но ночью оставался только квадрат яркого света в черной пустоте с пришпиленными, как бабочки, пленниками, которым не давала сбежать сама ночь, строившая собственные стены, потому что за пределами слепящей белизной тюрьмы они видели лишь непроницаемую тьму. «Там дальше Черный лес, но вы его не увидите!» – прокричал надзиратель. Их ночь слишком черна, их глаза не успеют привыкнуть прежде, чем они замерзнут. «Вы теперь слепые», – крикнул он.

Базз сказал, что это он виноват.

– Это случай, – повторила я.

– Это я тебя уговорил.

– Нет.

– Ты прятала мальчика от войны, – сказал он, наклонившись к самому моему уху. – Я… Я тогда сам взял и не пошел. Чтобы не убивать. Я пожертвовал многим, чтобы не идти на войну. А этот мальчик…

Я поежилась от холода.

– Он не был на войне.

Пауза, шепот:

– Был.

– О чем ты? Это была не война. А несчастный случай.

– Мы использовали его, Перли. Не на их войне, а на своей.

Я повернулась к Баззу и в его глазах увидела то, чего совершенно не ожидала от человека, чей отрубленный палец свидетельствует о его нежелании воевать. В них было больше усталости от сражений, чем у генерала, который рано утром в палатке подсчитывает потери, понесенные в последней атаке. Усталость и скорбь. Вот единственная война, в которой мы с ним были согласны участвовать. Женщина, которая спрятала своего мужчину, и отказчик, который его нашел. Мы не стали бы воевать ни ради убийства, ни ради мира на земле, ни за страну, которая от нас отреклась, но вместе мы нашли то, за что готовы биться. Награда так мала, что не может стоить жертв. Простая: мы сами.

– Я могу уехать, – сказал он с болью в голосе.

– Что это значит?

Он снял пальто, ерзая в кресле и глядя не на меня, а на экран.

– Если ты попросишь. Мы сделали нечто ужасное, кровавое, мы погубили человека. Двух человек. Я могу уехать прямо сегодня.

– А мне что делать?

– Жить как раньше.

– Но я буду знать, что ему нужен кто-то другой – не я.

– Может, нам обоим нужно уехать. Я все продал, все готово, вы с Сыночком можете поехать со мной.

На экране два узника играли в шахматы в уме. Прожекторы заливали плац светом, словно съемочную площадку, а в бараке с потолка свисали лампочки. Одна из них судорожно замигала и погасла. Узники уставились на нее, и охранник тоже, он некоторое время молчал, а потом заорал, что лампочка погасла.

– Ты глупости говоришь, – сказала я. – Ты же приехал не затем, чтобы увезти нас с Сыночком.

– Я готов.

– И будешь всю жизнь жалеть об этом. Ты отъедешь из города на милю и начнешь о нем думать. Ты ведь говорил, что так уже было. Ты хочешь искупить вину передо мной, но ты не сможешь любить его меньше. Я этого не понимаю, но вижу. То, что привело тебя сюда, не даст уехать. Ты можешь даже увезти нас куда-то, но рано или поздно, не знаю когда, ты нас бросишь и снова поедешь его искать. А мы останемся. И жизнь будет не легче, чем теперь.

– И Холланда возьмем.

На этих словах я громко вздохнула и попыталась рассмотреть его лицо в мерцающей темноте.

– Нет, Базз, я так не могу. Забирай то, за чем пришел, и оставь нас с Сыночком в покое. Слишком поздно.

С балкона засвистели: киномеханик поставил не ту катушку, и теперь на экране женщина из другого столетия с длинными светлыми косами и корзинкой на руке стояла на коленях возле озера и бросала траву в юношу. Он взял из ее корзинки клубничину, и она засмеялась самозабвенным юным смехом. Он страстно обнял ее и поцеловал, а дети на балконе пришли в неистовство и принялись швыряться попкорном. Девушка билась в его объятиях, сдаваясь, а затем и она, и ее любовник исчезли. Одобрительные крики сверху. Экран стал белым как снег, и мы с Баззом оказались в плену его сияния.

Тюрьма, сделанная целиком из света. Такого яркого, такого белого, что и помыслить нельзя о том, чтобы убежать в мерзлую тьму, которая тебя окружает. Тебя ничего не держит: вокруг жизни, вокруг брака нет ни стены, ни электрической изгороди. На самом деле ничто не мешает тебе спасти себя и сына. Только свет, но он парализует. Он выбеливает тебя, словно мороз. Идут годы. Вытолкнуть из такой тюрьмы может только ошибка – погаснет прожектор, перегорит лампочка, и ты на миг увидишь мир вокруг. На секунду ты приходишь в чувство, ты все видишь ясно, ты видишь, какой может быть жизнь. Вы смотрите друг другу в глаза, киваете и в припадке безумия перешагиваете границу.

Если Базз уедет, он вернется к тому же голоду, какой пережил несколько лет назад. Но вынеся что-то однажды, мы можем не вынести этого снова. Холостяцкая квартира, плита с одной конфоркой, альбом с фотографиями под кроватью, безобидное одинокое существование – он больше не сможет так жить. Все это привело его к моей двери, чтобы мир немножко свернул с пути, потому что поступить иначе – сесть и принять жизнь, которая тебе досталась, – было невыносимо. Он хотел угодить, хотел жить такой жизнью, но не мог. Он не сделал шага вперед. Так что мир дал ему сдачи – или нет, не дал. Он не сделал вообще ничего. Он продолжил вращаться, прекрасный, как всегда, и молча на него смотрел. «Им было не надо, – ответил он как-то на мой вопрос, били ли пленников. – Мы сами справлялись».

Фильм возобновился. Дрожащий узник пытался разжечь в бараке костер. Базз покосился на меня, и расстояние между нами показалось широким, как проход в церкви. Он не мог попросить о том, чего хотел, – чтобы я обещала остаться с ним, чтобы был хоть кто-то, если не Холланд, то я, ведь если не я, то вернется безумие одиночества. А этого он не вынесет.

– Слишком поздно, – сказала я.

Он посмотрел на меня долгим взглядом и кивнул. Его лицо выражало благодарность и любовь. Затем произошло странное кинематографическое чудо. Офицер на экране стал повторять действия Базза: встал, взял головной убор и вышел из двери, которая, распахнувшись подобно двери кинотеатра, впустила удивительную слепящую боль солнечного дня.

* * *

Лишь много позже, узнав его историю до конца, я полностью поняла, что он имел в виду, сказав: «Я могу уехать». Жизнь в одиночестве, к которой он мог бы вернуться. Историю своей боли, которую он мне в конце концов рассказал. Я сказала, что боль многое проясняет и иногда без нее не получается разрушить одиночество. Открыть ненадолго окошко, выглянуть из самого себя в чью-то другую жизнь.

В последние дни эксперимента, рассказал Базз, его сны грабили его же воспоминания, превращая их в кошмары. Его мозг проигрывал знакомые сцены, например путь в Миннесоту, только теперь Базз был каннибалом, рыскавшим по вагонам. Даже воспоминания не уцелели, голод добрался и до них. Это было лучше провалов, которыми страдали другие: они теряли из памяти по полдня. Возвращались к себе, и не могли объяснить, где были, и приходили в ужас от того, что могли натворить. Они не действовали, они обезумели. Один воровал фрукты с прилавков и потом ничего об этом не помнил. Другой ел из мусорных баков, третий часами глазел на посетителей ресторанов. А одного пришлось вовсе исключить из программы. Это был Базз.

Была весна 1945 года, приближался мир, хотя мальчики в Миннесоте об этом не знали. «Мы почти забыли о войне, – сказал он мне. – Нам говорили, что она почти кончилась и что мы поможем тем, кто выжил, но об этом было очень трудно думать». Шесть месяцев прошли, и этап экспериментального голодания наконец завершился. Волосы выпадали, губи и ногти посинели, кожа была серая и складчатая, как у забитого скота. Но они выжили. Они называли себя «палочниками» и смеялись бы, если б могли. И еще «солдатами-зомби». Разум Базза вновь засиял, хоть и слабо, при мысли о том, что он кончился. Голод. Все эти месяцы он оставался стойким, надежным объектом исследования, во многом идеальным, и никто не догадывался, что он вот-вот сойдет с ума.

Это случилось в день, когда объявили о прибавлении рациона. Не все будут получать еду поровну, сказали доктора. В этом эксперименте, объяснили они, ищут не лучший способ вернуть человека к жизни, хотя им раньше так говорили. А самый дешевый. Европейские города наводнили миллионы голодных беженцев, и деньги на их спасение нужно расходовать максимально экономно. Ведь так много ртов! Нужно определить, сколько еды будет достаточно, а сколько – слишком мало. И кому-то стали давать большие порции, кому-то – поменьше, кому-то – еще меньше, а некоторым – почти столько же, сколько они ели до того. Когда Базз узнал, что он в последней группе, это было как пуля в мозг. Очевидно, что, когда кормишь голодающего, нельзя ждать от него благодарности. Это выяснилось в ходе эксперимента, а потом в концентрационных лагерях. Умирающий человек будет рычать над своей тарелкой. В этом смысле мы не поддаемся дрессировке.

Несколько раз в день, во время кормежки, он кричал, задирал тех, у кого в тарелках лежало в два или три раза больше, чем у него, иногда вообще отказывался от еды, швыряя ее на пол в ярости, которую потом не мог объяснить. Но он был хорошим объектом исследования, он брал себя в руки. Он говорил себе, что скоро все кончится, что это не настоящая жизнь. Это просто война, и эта жизнь рано или поздно останется в прошлом. Все силы уходили на то, чтобы сидеть за столом и есть то, что ему давали, хотя бы чтобы не умереть.

«Я не помню, что в итоге со мной произошло», – сказал он мне. Около двух недель он покорно принимал эту систему кормления и, к удивлению врачей, начал терять вес, а не набирать, хотя даже этот скудный рацион включал в себя на четыреста калорий больше, чем он получал ранее. Его снова начали раздражать доктора и другие пациенты. Он ни с кем не говорил, не читал книг, даже не слушал радио с прежними друзьями. Он наливал в тарелку воду и мешал ее, как молочный коктейль, поглядывая на других, словно подначивал их сделать что-нибудь. В конце концов он съедал воду ложкой. Никаких своих поступков хуже этого он не помнил. «Мне рассказали, что однажды после обеда я пропал, не явился на медосмотр, не оставил никакой записки, что ушел в город или куда-то. Видимо, у меня случился провал в памяти, как у других. Я не помню. Я не могу объяснить».

Он не помнил, как его нашли в гараже. И что на полу рядом с ним, посреди каких-то металлических обломков, лежал сияющий топор, а сам Базз прятался за верстаком, чем-то занятый. Только подойдя ближе, заметили, что из его левой руки струей льется кровь, и с ужасом увидели, что он любовно, нежно поедает крошечные кусочки собственного мяса.

* * *

Это история о войне. Она должна была быть о другом. Она начиналась как история любви, история супружества, но война налипла на нее со всех сторон, как осколки битого стекла. Это не обычная история о мужчинах на войне – она о тех, кто на войну не пошел. О трусах и уклонистах, о тех, кто позволил ошибке в документах воспрепятствовать исполнению долга, кто это увидел и не сказал, кто встал и отказался воевать, даже о тех, кто был слишком мал и не знал, что, когда придет его время воевать, он, как мой сын, сбежит из родной страны. История об этих мужчинах и о женщине в окне, которая могла только смотреть.

Все это я видела. Вот Холланд Кук – силуэтом в темном убежище и годы спустя на сером пляже, смотрит в море, которое его поглотило. Вот Уильям Платт в военной форме возвращается из Вирджинии, к нему бежит жена, а он отдает честь единственной рукой. Вот Базз Драмер, потирающий обрубок мизинца, и он же, убитый горем, в белом свете кинопроектора, приветствует возвращение своего безумия. Голос Сыночка по телефону, годы спустя, в день, когда ему пришла повестка. Увидев ее, я решила: «Этого я спасу». Отсрочу приговор одному мальчику, вытащу из-под колеса. Конечно же, мир без него обойдется. Конечно же, других достаточно.

Безумие – не делать как велено. Не выходить из укрытия, не отказываться от отсрочки, не делать шаг вперед из шеренги перепуганных юношей. Но поразительно, насколько люди разные. Не все они из одного теста, ведь, когда они попадают в горнило, кто-то из них дает трещину, а кто-то меняется так, как не может предсказать даже его создатель.

Трусы, уклонисты – где их солдатский доллар? Такой, как тот, что случайно дал мне Базз в нашу первую встречу у моря? Покрытый подписями девятнадцатилетних солдат, идущих на войну. Они сидели в барах, подписывали десятки купюр, расплачивались ими за выпивку и надеялись, что память о них будет жива, когда они отправятся на фронт, и будут воевать, и умрут за свою страну.

У мальчиков, не бывших на войне, ничего такого нет – они не солдаты, они не погибали. Их выжгли из истории, потому что ничто не жжет так, как позор. Никто не расплачивается их купюрами. Но я вписала их имена в мою историю. Я вписала все наши имена.

Как еще нас смогут вспомнить?

* * *

Пару дней спустя несколько трамваев увезли меня далеко от Сансета. Я была уже не Перли Кук, я была неизвестной в суконном пальто и с бантом, загадкой трамвайной линии, чернокожей девушкой, сжимающей сумочку, привыкшей быть среди чужих и ничего от них не ждущей. Вдруг трамвай остался без электричества, и вагоновожатому пришлось выйти и вновь подцепляться к проводам с помощью длинного шеста. Пока мы сидели в темноте, мужчина напротив окинул меня тремя взглядами: ноги, руки, глаза. Я могла быть кем угодно и ехать куда угодно. Ночная смена на фабрике, свидание в клубе, любовник на дальней окраине города. Трамвай ожил, засветился, а мужчина бросил на меня последний одобрительный взгляд, а потом вышел на остановке. На Перли Кук никто никогда не заглядывался, но тем вечером я была не я.

В бытность резервисткой я всегда хотела доехать на трамвае до конечной остановки, а теперь я жила в самом конце – что уж конечней океанского берега, – и поехала в обратную сторону, в центр, и, погруженная в сонное молчание, добралась до границы Чайнатауна и Норт-бич, туда, куда со времен Золотой лихорадки приходили моряки. Раньше это место называлось Барбари-кост. При мне уже нет, теперь это Интернешнл Сеттлмент – так было сказано, точнее, написано огромными металлическими буквами на арке над Бродвеем.