Читать книгу "История одного супружества"

* * *

В войну мы закрашивали хромированные детали машин, чтобы наши шоссе не сияли на солнце, становясь легкой мишенью для японцев. Мы так привыкли ко всему тусклому, что сверкающий дорогой автомобиль, подъехавший к нашему дому, вызвал шок. Звук клаксона подозвал меня к окну, и я увидела, как он блистает даже на тусклом сансетском солнце, отделанный где только можно ярким хромом, из-за чего казался очень новым. По всему кварталу домохозяйки отдергивали кружевные занавески, чтобы поглазеть, а мальчишки на велосипедах останавливались на обочине и оборачивались, щурясь, пока из этой кроваво-красной машины, громадной и круглой, как брюхо кита, выходил мой собственный Иона.

Я вышла во двор, вытирая руки полотенцем.

– Нравится? – спросил Базз с улыбкой.

– Где ты ее взял? – прошипела я, пытаясь загнать его в дом, но он стоял снаружи и любовался сахарным блеском. Он стал слегка беспечным, может быть, он смаковал эту историю, которая, казалось, быстро шла к концу.

Он погладил выпуклость под боковым окном.

– Агент разрешил мне на ней прокатиться. Покупать или нет? Вообще-то я трачу твои деньги, но я подумал, что мы оставим тебе старый «плимут», если ты не против…

Я увидела соседок в окнах и замахала на Базза:

– Тише, иди в дом.

– Нет, зови Сыночка, – сказал он, открывая дверцу. – Покатаемся.

Несомненно, Сыночку завидовал весь квартал: другие мальчишки видели, как он залезает на переднее сиденье этой прекрасной машины. Он сидел за рулем, как за штурвалом космического корабля, с лицом, расплывшимся от удовольствия, и осторожно трогал, не нажимая, все кнопки одну за другой. Я велела ему подвинуться и села на пассажирское сиденье. Дверь закрылась с окончательным звуком.

– Очень красивая, – сказала я Баззу, который сел за руль. – Никогда не сидела в такой машине.

Он очень осторожно посмотрел на меня, все еще улыбаясь.

– Нравится? Если хочешь, ты можешь взять себе такую машину.

Я оглядела приборную доску, руль и покачала головой.

– Нет. Но она очень красивая.

Базз сдвинул шляпу на затылок и завел мотор.

– Нам надо что-то симпатичное и большое, мы же поедем через всю страну.

Впервые за долгое время в «мы», которое он произнес, не было меня.

Я взглянула на сына и тихо сказала Баззу:

– Вы поедете через всю страну? Ты с ним говорил?

– Только о себе. Не обо всем.

– Я даже не знаю…

– Потом, – сказал Базз, кладя руку на голову Сыночка. – Я хочу вам кое-что показать.

Я оглянулась на дом моего супружества. Старый дом Куков внутри нового района. Белый, квадратный, на гладком фасаде единственное пятно – рубиновое стекло над дверью, словно вишенка на мороженом. Конечно, заросший виноградом и красивый красотой прирученного зверя. Дом, где произошли все настоящие события моей жизни.

Машина завелась с глухим урчанием пойманного зверя, а я сидела и гладила полосатую кожу, представляя, как она, новая и блестящая, покроется пылью и скомканными бумажками, кроссвордами и газетами, как на этот самом сиденье мой муж уснет, убаюканный жарой Небраски, пока Базз, начальник, едет по трассе, такой прямой и такой пустой, что можно читать роман в мягкой обложке, закрепив его возле приборной доски. По ту сторону Золотых ворот зелени было больше – природу обманул несвоевременный буйный ливень, и трава росла пышнее обычного. Я слушала вопли Сыночка, рассказывающего с заднего сиденья, как он провел день, веки тяжелели от усталости, и вот уже я сонно гляжу в туман, стелющийся над нами, словно шерсть, и вот глаза закрылись.

Мне почему-то приснился Уильям Платт. Он помогал мне перелезать через стену, и было очень важно через нее перебраться, потому что сзади за нами что-то гналось – даже не враг, конечно, – чудовище, тьма, закрывающая горизонт. Но я увязла в этом сонном веществе, которое приклеивает тебя к месту, и мне грозила опасность, а Уильям все тянул и тянул меня за руку и называл меня ужасным словом… А затем вдруг мы оказались в Плейленде, я на месте оператора аттракциона, а Уильям на самом аттракционе, почему-то в лодке в форме лебедя, а не в вагончике-катафалке, он махал и махал мне, широко улыбаясь, а его лодочка плыла к краю тьмы. А потом, словно в кино, где перепутали катушки, он исчез, а передо мной возник вымокший под дождем Холланд, на устах которого было только одно слово…

Я проснулась одна в одуванчиковом раю. Сердце колотилось, я жалобно всхлипнула. Машина стояла на обочине грунтовой дороги, которая разделяла золотую траву, словно гребешок – волосы, а среди одуванчиков (молодых блондинов и старых седых) я заметила кустики маков, которые, казалось, искрились. Я не сразу поняла, что это не свет, а прыгающие повсюду сверчки. Они сидят на земле, серые, как камень, пока их не потревожат, а потом прыгают высоко, выпуская подкрылья, которые на секунды загорались яркой берлинской лазурью. Зачем им эта цветная вспышка? Как помогает им выживать? Красоте нет объяснения.

В окно я увидела Базза, сидящего на одеяле рядом с завороженным Сыночком. Они оба загородили глаза от солнца ладонями, как землемеры. Мой сын улыбался во весь рот и не замечал, что над его головой выписывает вензеля бабочка.

Моя дверь старомодно хлопнула.

– Согласен, это чудесная идея, – сказал Базз, махнув рукой в сторону океана холмов. – Какой дом ты бы тут построил?

Мой сын минутку подумал.

– Дом на дереве!

Базз засмеялся.

– Ну, тут не так уж много деревьев. Как насчет дома на сваях?

– Хорошо.

– Покажи где.

Но я уже схватила Базза за руку и тащила сквозь густую траву назад к машине, а сверчки так и скакали в стороны. Он явно удивился, словно я оказалась сильнее, чем он рассчитывал, но я не дала ему вставить слово, а яростно зашептала:

– Как ты смеешь?

– Я хотел показать Сыночку…

– Я знаю, что ты делаешь. Я не дура.

– Мальчики тоже любят мечтать.

– Как ты смеешь показывать такое моему сыну? Показывать вот это все? – я простерла руку в открытое небо с облаками, такими же яркими и такими же лохматыми, как трава под ними, и все это шевелилось и шелестело на сильном ветру, пахнущем океаном. Мой шарфик развевался вовсю. – Спрашивать его, какой бы он хотел дом, господи боже! Чтобы он размечтался, а ты потом все это забрал.

Он снял шляпу и очень спокойно сказал:

– Все это будет, Перли.

– Ничего ему не обещай. Не разбивай ему сердце.

– Все случится. Сейчас нам ничего не мешает. Мы это осуществим. Вместе.

– Все будет так, как решу я. Если я получу деньги, твои деньги, то сделаю что захочу.

Он отвернулся, слегка улыбаясь, несмотря на мои крики.

– Тут пятьсот акров, как ты говорила.

– Что это значит?

– Как ты мне сказала. Я хотел, чтобы вы с Сыночком это увидели.

Я открыла рот, но не придумала, что сказать. Высоко над нами пролетел гриф-индейка, так высоко, что казался красивым как ястреб, он парил, подруливал крыльями, покачивался в горячем синем небе. Пятьсот акров, а вокруг забор.

– Это слишком скоро, – твердо сказала я.

– Нет, Перли. Тебе надо быть готовой. Если ты знаешь, чего хочешь, то можешь это получить, но тебе нужно отпустить старую жизнь, отпустить Холланда…

– Мне это не нравится, – рявкнула я. Почему-то меня больше всего разозлило то, что он обманом выманил у меня мечту. Что он ее выслушал, обдумал и привез нас на нее смотреть. – Мне не нравится. Ты покупаешь у меня мужа…

– Успокойся.

Но я не успокоилась. Мой голос был тих и тверд:

– Ты покупаешь у меня мужа, словно на аукционе. Ты рушишь нашу семью…

– Перли…

Я показала рукой туда, где мой сын хотел построить дом на сваях.

– Старая история.

Он понял, о чем я.

– Это нечестно.

– Вполне честно, – кивнула я и пошла к машине.

– Я пытаюсь быть тебе другом.

Я обернулась. Он щурился на ярком солнце – в руке шляпа, волосы полощутся светлыми прядями. Я улыбнулась.

– Мы не друзья, мистер Чарльз Драмер. Мы не друзья. Мы просто вместе влипли. Мы просто… Как ты тогда сказал? Родились в плохое время.

– Ясно.

Сыночек лежал, раскинувшись на одеяле, и спал на солнышке. В золотом меху холмов за ним растворялась грунтовка, и я увидела, что в низинке пышно растут камыши – должно быть, там прячется небольшое озеро, – а за всем этим, между двух гор, как алмаз, светилась надеждой морская синева.

– Я слышала, что ты сделал в войну.

Он посмотрел на меня – возможно, мои слова были слишком резкими.

– Тебе Холланд сказал?

– Нет, другие. Они сказали, ты вообще не был уклонистом. А был лжецом. И трусом, совсем как Холланд. Они сказали, ты отрубил себе палец, чтобы не идти на войну.

Он глядел на меня, как глядят на головоломку перед тем, как собрать ее. Потом спросил:

– Тебе так сказали? Чтобы не идти на войну?

– Да.

– Это неправда, – сказал он не столько мне, сколько в воздух. – Я никому никогда не рассказывал, даже Холланду.

Впереди из высокого зеленого холма выступал большой полосатый камень. Пейзаж длинной ломаной линией пересекала глубокая впадина, проточенная ручьем, хотя самого его не было видно. Вокруг были признаки движения, но ничего не двигалось. Земля лежала тихо, как кошка.

– Перли, я рассказал тебе правду, – сказал он наконец. – Давай на этом остановимся. Меня отправили в лагерь. Это было давно.

Но я не унималась:

– Ты как-то оттуда вышел. И приехал сюда.

– Я уже говорил тебе, что это был за госпиталь.

– Значит, ты не симулировал?

Он обернулся на меня.

– Сумасшествие?

– Да.

Базз стоял, положив руки на бедра, и ветер полоскал полы его рубашки.

– В Индии я был в храме, где монахи питались одним солнечным светом. Думаю, разок в день они пили бульон, но сами говорили, что ничего, кроме солнца и воздуха. От этого, по их словам, у них были видения. Они отрешались от иллюзий нашего мира. – Я ничего не понимала. – Ты когда-нибудь достигала предела своего рассудка? Голодала когда-нибудь?

– Мои родители старались как могли, – рассердилась я. – Времена были трудные.

– Знай, что я дошел до этого предела. Я не симулировал. То, что случилось в войну, случилось со всеми нами, я и пытаюсь предотвратить. То, из-за чего я оказался в том госпитале, то одиночество. Не знаю, как еще объяснить. И я снова ощутил это в холостяцкой квартире, над которой ты смеялась, где была всего одна конфорка и не было выхода. Я думал, что забыл Холланда, ведь прошли годы. А затем снова это ощутил. Я бы не стал этого делать, не стал тебя мучить, если бы знал другой способ.

– Лагерь свел тебя… – я не могла заставить себя произнести «с ума».

– Не лагерь. Из лагеря я сумел выбраться.

* * *

Ему помогли вырваться два приходящих доктора. Они были словно два медика, приехавших в городок на фронтире, – один высокий с редкой бородкой, другой низенький и улыбчивый. Один был из Испании. Они появились в конце рабочего дня, и небо простиралось над ними, как скелет огромной птицы, выкрашенный в розовый закатным солнцем, и усталый начальник-квакер объявил, что они ищут здоровых добровольцев для медицинского исследования. Такое бывало время от времени: кто-то вызывался добровольно носить зараженную вшами одежду и испытывать инсектициды, кто-то ел фекалии для изучения гепатита, кто-то месяц жил при нуле градусов – смысл всего этого был в том, чтобы делать хоть что-нибудь и хоть чего-нибудь стоить в воюющем мире. А эти два доктора просто раздали листовку со словами: «Согласен поголодать, чтобы их лучше кормили?»

«У вас слабый ум?» – спросил Базза испанец в холодной металлической комнате, и тот покачал головой. «У вас усталое сердце?» – и он снова покачал головой. Казалось нелепым, что таковы требования для участия в исследовании, и только потом Базз понял, что доктор плохо говорил по-английски.

Базз сказал, что покинул лагерь и отправился в Миннесоту. Поезд сбил его с толку: по вагону-ресторану носились студентки в свитерах и истошно хохотали, а после них набежали студенты. Были и странные попутчики вроде мужчины, державшего на соседнем сиденье гигантскую виолончель, и еще одного – стоявшего между вагонов и крутившего самокрутки с помощью пластмассовой машинки, – этот с улыбкой предложил ему угоститься. Поезд оказался изобильным миром, другими словами – городом, однако на каждой станции висели плакаты, напоминающие пассажирам: «Так ли уж необходима эта поездка? Берегите топливо для наших парней. Совмещайте поездки или обходитесь без них». Но в Миннеаполисе, кажется, никто себя не ограничивал по сравнению с теми местами, откуда приехал Базз.

Лаборатория гигиены располагалась в университете, в комнатушках с ярко-зелеными стенами. Там он и встретился с другими участниками эксперимента. И сразу принялся оценивать других – мол, хорошо ли они смогут приспособиться. Позднее все узнали, что первые впечатления ничего не значат – ни крепкое рукопожатие, ни уверенная улыбка, ни здоровый аппетит, ни даже опыт бедности и недоедания. Никто не смог предсказать, кого испытание сломает.

Они жили в чем-то вроде общежития, где стены были выкрашены в тот же цвет, что в лабораториях. Там был холл, где они курили, читали журналы или готовились к занятиям – им разрешалось ходить на лекции, – и не было ни замков на дверях, ни охраны. Эта часть жизни отказчика была позади. Стоял ноябрь, они были в Миннесоте, но Баззу и остальным свобода казалась первой весточкой весны.

Времени у них было не очень много: занятия языками занимали двадцать четыре часа в неделю – предполагалось, что их потом могут послать за границу работать в лагерях беженцев. Они выполняли разную черную работу, не такую унизительную, как в лагерях, – стирали и чистили картошку, – а Базз учился бизнесу и взял курс по литературе. Он впервые попал в университетскую аудиторию. Переживая, что ему здесь не место, он садился в заднем ряду, чтобы, если его попросят уйти, сделать это быстро и без конфуза. «Было странно видеть таких спокойных и свободных молодых людей», – сказал Базз. Они внимательно следили за ходом войны, и некоторые исчезали, уходили на фронт, но почти никто не чувствовал неловкости от того, что просто живет и читает Чосера, когда мир горит в огне. Базз чувствовал, что очень далек от них.

А эксперимент поначалу не требовал вовсе никаких усилий. Они должны были проходить двадцать две мили в неделю, походы в столовую составляли две мили, плюс спорт или катание на коньках, которыми они могли заниматься в свое удовольствие. Долгое время они ели столько, сколько требовалось мужчине. Кормили лучше, чем в лагере, по крайней мере разнообразнее, чем ветчина «спам» и ежевечерние яблоки. Примерно через три месяца доктора сказали, что контрольный период завершен, и теперь у них будет новый режим. Базз ждал этого с нетерпением. Он не мог убивать людей, оказался неспособен выжить в лагере. Наконец-то здесь он сыграет свою роль.

Он не знал, что такое голод, – откуда ему? Откуда это знать нам всем, ноющим «умираю от голода» через час-два после завтрака? В Депрессию, а потом в войну, когда еда стала по карточкам, мы думали, что узнали. Но нет. Этих ребят в Миннесоте стали кормить в восемь утра и пять вечера, им давали капусту и картошку объемом меньше половины их привычных порций. Это продолжалось месяц, два месяца, шесть месяцев. Их тела усохли на четверть.

У голодающих людей одинаковое выражение лиц. Этот тупой апатичный взгляд вы видите на съемках из Африки, у бездомных на улице, и всего через два месяца у Базза стал такой же взгляд. Это называется «маска голода». Она появляется, потому что лицевые мускулы усыхают. Какие-то части тела худеют и становятся твердыми, например руки и ноги, а другие обвисают, например колени. Легкие слабеют, сердечная амплитуда сокращается, пульс начинает замедляться, хотя сама кровь разжижается, ведь тело непонятно почему накапливает воду. Одеваться становится трудно, открыть бутылку вожделенного молока кажется невозможным (злая ирония), даже книгу не получается удержать открытой достаточно долго, чтобы ее читать. Он рассказал мне, что узнал разницу между тоскливыми голодными болями и резкими внезапными спазмами. Иногда голод длится так долго, начисто опустошая все скрытые кладовые тела, что начинается предвестие старости: спина ссутуливается, фигура оседает. Двадцатилетний голодающий может испытать ощущение, которое вернется к нему не раньше, чем через шестьдесят лет: чувство, что он состарился. Интересно, чувствовал ли его Базз, когда действительно постарел? Вставал ли он, восьмидесятилетний, с кровати, с удивлением узнавая тот скрип суставов, ту дрожь старого тела, которые уже переживал в молодости?

Они перестали ходить на лекции, прекратилось катание на коньках и физкультура, они перестали делать все, но не могли перестать мечтать о еде, они воровали в ресторанах меню и изучали каждый пункт, как взломщики, планирующие ограбление. Глаза у Базза приобрели сухой блеск, позвоночник стал сегментированным, словно гусеница, а разум парил в цветном облаке, в северном сиянии. Он больше не мог ходить по беговой дорожке, даже несколько минут, и не потому что уставал или не хватало силы воли. У него просто не осталось мышц, чтобы двигаться. Он сказал, что чувствовал себя существом из детской книжки, неестественным, как ожившая по волшебству метла. Ему сказали, что его сердце уменьшилось до двадцати процентов от нормального размера. В результате голодания, конечно, но его спутанному сознанию это показалось логичным. «Это стало облегчением», – сказал он, ведь как кто-то мог его любить? И кого мог любить он сам?

* * *

– У вас здесь все в порядке?

Полицейский высунулся из патрульной машины. Опущенное стекло врезалось в его жирную подмышку. Видимо, компания из белого мужчины и чернокожих мальчика и женщины показалась ему необычной. Он обращался к Баззу.

– Все хорошо, – очень учтиво ответил Базз.

– Вообще-то это частная территория. Вам сюда нельзя.

– Я знаю хозяев. Мы потенциальные покупатели.

Полицейский покатал эту мысль у себя в голове, как шарик жвачки, пока наконец она, звякнув, не встала на место. Оглядел меня с головы до ног.

– Вам бы в другом месте землю поискать, – сказал он со значением, а затем посоветовал нам не задерживаться. Уезжая, он поднял похожее на джинна облако пыли.

Я не произнесла ни слова. Сквозь меня катились волны страха и ярости. Память о Кентукки.

– Уже поздно, – сказал Базз, закидывая пиджак на плечо и идя к Сыночку, который в последний раз шевельнулся во сне и открыл глаза. Базз подошел и взял мальчика на руки, а тот притворился спящим, как всегда делал с отцом. В воздухе вокруг нас висели картины голода. Дай ему, что он просит, подумала я. То, что хочет он, легко дать, а чего хочу я, я даже не знаю, хотя это вот – подойдет. Пятьсот акров, а вокруг забор. Пусть все закончится. Мужчина нес мальчика через волнующееся золотое поле и, проходя мимо меня, сказал: «Отвезем твоего сына домой». Пусть у каждого сбудется желание.

* * *

Я ухитрилась сэкономить пятьсот долларов из тех денег, что дал нам Базз, но, даже не притрагиваясь к заначке, я все равно могла много тратить на Сыночка. Базз уехал в дальнюю поездку, продавать свою фабрику, и сказал мне «сидеть и ждать». Я была рада думать о чем-нибудь, кроме новостей о войне и призывниках. Я купила сыну новые шины на ноги (на старых вытерлась кожа), стала чаще водить его к доктору, а в качестве награды тайно спонсировала участие соседского мальчика Хэнка в Гонках мыльных ящиков[6]6
  Детские автогонки на безмоторных машинах, сделанных из подручного материала, проводятся в США с 1933 года. Во время своего расцвета, к которому относятся и пятидесятые, они входили в пятерку самых посещаемых спортивных соревнований в Америке.


[Закрыть] с условием, что Сыночку разрешается смотреть и помогать красить. Хэнк торжественно принес сложную бойскаутскую клятву, и мы все втроем отправились к дилеру «Шевроле» на Ван-Несс-авеню покупать гоночные колеса установленного образца и детали машины. Неделю Сыночек сидел на табуреточке, наблюдая, как рыжий Хэнк собирает машину, сидел абсолютно молча и тихо и только несколько раз задавал вопросы («Как она рулит?»), и Хэнк с мученическим видом поднимал голову и медленно объяснял.

Я не могла купить ему такое детство, как у Хэнка, но смогла исполнить две мечты. Первая – побывать на гонках, где тюки сена отгораживали зрителей от самих участников, которые, кто в шлемах, а большинство в бейсболках, неслись вниз по склону в деревянных ящиках, агрессивно разрисованных, в подражание уличной шпане, языками пламени, чертями, змеями и рогами, хотя сидели в них водители-ангелочки. Хэнк финишировал одним из последних, но его поражение позволило исполнить вторую мечту: мы засунули слабые ноги моего мальчика в машину, научили его крепко держать руль и позвали четверых мальчишек, которые неохотно, но все же провезли его два квартала по безлюдному участку улицы. «Смотрите на меня, – все кричал он, – смотрите на меня!»

Потом он сказал мне, что выиграл гонку.

– Точно! – сказала я, со смехом поднимая его на руки. – Да, малыш, ты выиграл!

Пока сын любовался машиной Хэнка, я дала каждому веснушчатому мальчишке по доллару. Но остальное сберегла на будущее – мое и Сыночка, мало ли что будет. Я не могла дать ему их детство, но это дать могла.

* * *

Обычно по субботам мы с Холландом ходили к Фюрстенбергам смотреть сериалы – «Сыщик» и «Кавалькаду звезд», – пока не устанем, а потом дремали под мерцание пистолетов и поющих шведов. Я хотела сохранить этот распорядок, так же как продолжала готовить ему ужины и принимать его поцелуи, встречая с работы. Вся моя жизнь свелась к ожиданию, когда же это закончится. Так что я удивилась, когда после ужина муж предложил пойти на танцы.

– В «Роуз боул», – сказал он.

– Почему ты про это вспомнил в кои-то веки?

– Сегодня афроамериканский вечер.

– Знаю. – Я взяла его тарелку и потянулась к раковине. – Но это так далеко…

Он посмотрел на меня со своей старой ухмылочкой.

– Разве у тебя нет нового платья?

«Роуз боул» был уникальным заведением – танцплощадку построили среди деревьев, стволы которых поднимались сквозь прорези в досках, а листья местами загораживали звезды. Только там пьяный солдат мог приложить партнершу спиной о платан, а потом остаток вечера за это извиняться. Находился он на том берегу залива, в Лакспере, и сорок лет назад юные танцоры плыли туда на сияющем огнями пароме, пили из фляжек и хохотали, когда паром качался на неверных волнах, пьяненьких, как они сами. Парома не стало в 1953-м, так как построили мосты, но когда ты туда ехал, то все равно что-то такое чувствовалось, и ты с улыбкой смотрел на машину, выезжающую из Лакспера, зная, что внутри сидят какой-нибудь парень и его девушка. Иногда там устраивали особые вечера, например студенческие или ветеранские, только для белых. Так что на афроамериканский вечер приехали мы все, старые и молодые, и танцевали на той площадке под гирляндами из лампочек, окутанных туманом, на нас падали листья, а огромная бумажная луна, которую кто-то раскрасил в день бабушек и дедушек, подмигивала, как сам дьявол.

По дороге туда я вдруг осознала, как давно мы с Холландом не были наедине. Чувствовала себя, как, должно быть, чувствует эмигрант, глядя на страну, которую вскоре покинет. Мы ехали, слушали радио, и он рассказывал мне историю, услышанную на работе: о том, как машина сбила собаку-поводыря, а ее слепая хозяйка не поняла этого, пока ей не сказал какой-то прохожий. Она согнулась пополам и зарыдала прямо на улице. Я всегда вырезала такие грустные истории из его газет.

– Думаешь, Сыночек по нам скучает? – спросила я.

– Уверен.

Когда он покосился на меня улыбкой, я подумала о тех его особенностях, которых скоро не будет. Маленькие запинки в разговоре, которые то появлялись, то исчезали. Привычка расслаблять усталые глаза, зажмурившись и вращая ими под веками. Эти серебряные запонки в виде шляп.

– У тебя все хорошо? – спросил он.

Я сказала, что да, а нам на светофоре надо налево.

Симпатичный юноша на входе взял у нас деньги, за его спиной были видны музыканты – они курили сигареты, отдыхая между сетами, и перебрасывались шуточками, а серьезная саксофонистка полировала свой инструмент. Зрители были в возбуждении, словно только что кончился большой танцевальный номер, и они едва не плакали от счастья. Все болтали, смеялись, а несколько пар продолжали танцевать, уже без музыки, с закрытыми глазами, в плену настроения, которое мы уже не успеем поймать. Муж прокричал мне что-то, но я не услышала, а затем замахал через весь танцпол молодому солдату с аккуратными усами. Они принялись бешено сигналить друг другу, словно птицы в брачном танце, а я вертела головой и разглядывала стволы без коры, отполированные руками одиноких девушек, ясное небо, изрытое звездами, а ниже – гирлянды лампочек, к которым в шутку тянулся, чтобы выкрутить, какой-то юноша, а спутница радостно била его сумочкой. Подошел солдат со стаканами пунша, и я поняла, что делал Холланд: заказывал нам выпивку. Я взяла один стакан и быстро его осушила, потом взяла другой. Солдат предложил нам по сигарете, и в его улыбке я увидела кривые зубы мальчика, росшего в бедности.

Холланд представил меня молодому человеку (бывшему складскому рабочему, а теперь рядовому на побывке) как «миссис Кук, которая ходила сюда со мной еще до того, как мы поженились».

Юноша вежливо просиял и спросил, изменилось ли это с тех пор, словно речь шла о давних временах.

– Мы были здесь всего пару раз, – невпопад сказала я.

– А вот это хорошая! – прокричал Холланд, залпом выпил один пунш, затем другой, взял наши стаканы и отнес на стойку, а потом схватил меня и закрутил против часовой стрелки, ввинчивая в толпу танцующих пар. Его знакомый со смехом прислонился к дереву.

О, он умел танцевать, мой Холланд Кук. Отлично танцевал еще мальчиком, а сейчас, никогда не учившись, он мог посмотреть по сторонам и подхватить движения. Мой талант был в том, что я умела слушаться партнера. Нынешние девушки понятия не имеют, как слушаться партнера. Одна его рука у тебя на талии, средний палец прижат, другая держит твою и передает команды легкими сжатиями, эти команды никогда неизвестны заранее, а иногда так неожиданны, что, заканчивая вращение, ты хохочешь, потому что он искоса ухмыляется тебе, выполняя движение, которое только что подсмотрел на другом конце зала. У него не было особого таланта. Как всякий дилетант, он ничего не изобрел, ничего не улучшил. Но танцевал он так, как только и должен танцевать молодой мужчина: будто хочет меня охмурить.

От фонарей и листьев везде ложились узоры, как в теневом театре. Саксофонистка начала долгую и мощную импровизацию, и я положила голову мужу на грудь и заслушалась.

Где он это прятал? То, что его убивало? Танцует, смеется, так беззаботно флиртует со мной – а прячет там же, где и все мы. Наверное, принцип человеческого существования в том, чтобы выучить фокус: кладешь мерцающую монету на линию сердца, сжимаешь ладонь в кулак, а потом – вуаля! – через секунду пальцы разжимаются, а ладонь пуста. Куда делась монета? Она тут, никуда не делась, на протяжении всего супружества она тут. Это детский фокус, все его выучивают, и как грустно, что мы никогда не замечаем, а идем и женимся на девочке или выходим замуж за мальчика, которые показывают нам пустую ладонь, хотя, конечно же, она тут, прижатая большим пальцем, – вещь, которую они не хотят никому показывать. Сокровенное желание.

– Ты надушилась «Редививой», – шепнул он.

Я сказала, что да.

– Ты никогда ею не душишься.

Я сказала, что не знаю почему. Нашла флакон, и всколыхнулась какая-то ностальгия. Я услышала, что его сердце забилось быстрее. Он оглянулся на оркестр, тяжело дыша.

– Мне, наверное, придется этот танец пересидеть. Не знаю, что на меня нашло.

Он прислонился к дереву, и тут началась новая песня, медленная-медленная, и зазвучал миллион струн (на самом деле только две, но умноженные на лунный свет), и пары бродили по танцполу, решая, кто же отважится на медленный танец после всех этих быстрых композиций. «Уж больно он маленький, – услышала я за спиной шепот девушки с душистой гарденией в волосах. – Он мне аккурат в грудь уткнется». Холланд отправил меня танцевать с солдатом, который принес напитки, так что я мило улыбнулась и дала молодому человеку себя увести. Он медленно и неуклонно вел меня по кругу под длиннорукими платанами. Он был из тех танцоров, что подпевают музыке, и начал мычать, как только оркестр заиграл импровизацию на Will You Want Me в ломаном ритме.

Эти тени деревьев и вибрация от его мычания, которая через его руки чуть-чуть передавалась и мне, вызвали во мне что-то, что исчезло, как только появилось. Я попыталась ухватить его, сбилась с шага, пришлось улыбнуться и взять себя в руки и снова поймать ритм, все это время сосредотачиваясь на том воспоминании. Вроде бы это было воспоминание, только позабытое. Мы сделали еще полкруга по танцплощадке. Затем мой партнер снова начал мычать, и вот опять – словно сонный солнечный луч упал, – и на этот раз я не отпустила его: щель в шторе, тень от дерева, напевающий юноша… и оно снова пропало, теперь навсегда. Мозг сохранил маленький кусочек моей юности, а когда его случайно вызвал к жизни этот солдатик, вскрыл, словно аварийный набор. Выгоревшее, но пока едва различимое воспоминание: юный Холланд, прячущийся у себя в комнате, напевает мне в ухо, лежа на кровати подле меня. Я посмотрела на партнера, который, конечно, ничего этого не чувствовал.

И посмотрела на Холланда, который стоял, привалившись к стволу и широко открыв глаза.

Весь танец что-то словно тянуло меня за рукав, а оказалось, что это я сама, девочка, показывала себе кусочек прошлого. Я видела, что и с Холландом что-то происходит. Возможно ли, что он по чистой случайности увидел в том же мелькании теней листьев и света, в том же оркестре, слегка отстающем от ритма, слабый след прошлого? Может быть, шуршание бумаги (девушка за его спиной доедала шоколадку) превратилось в шуршание газеты, которую когда-то давно читал Базз. Каждый день, в точности как и мой обрывок памяти относился к каждому дню. Кто я, чтобы гадать, что у моего мужа на сердце? Знаю только, что он выглядел как человек, у которого нигде не болит. Мы будем счастливы, каждый из нас. Тот путь, что я выбрала, – правильный путь. Жизнь потечет, как ей положено, меж своих берегов, как река без плотин. Больше никаких сомнений. Мы долго смотрели друг другу в глаза, каждому из нас удалось сделать удивительное – обмануть время, – и это единственное известное мне определение счастья.

Музыка стихла. Певец в серебряном галстуке сказал: «Леди и джентльмены, пора!»

Возле меня возник муж со стаканами в руках, а из-за эстрады под зорким наблюдением лаксперских пожарных вознеслись на тридцать футов в небо огромные столпы ревущих искр, и мы зааплодировали – конечно, мы кричали до хрипоты, как же иначе? И мерцающий занавес, и эта стена огня, шипение и искры, которые нас куда-то уносили, – конечно, все тревоги развеялись, и, конечно, он поцеловал меня на том танцполе благодарным прощальным поцелуем – мой старый муж, моя старая любовь.