Читать книгу "История одного супружества"

Священники давным-давно погасили красные фонари, так что район был и вполовину не столь злачным, как сто лет назад. Кофейни и бары были полны длинноволосых поэтов, бородатых радикалов. Одна особенно элегантная женщина, в приталенном пальто с рукавами фонариком и под вуалью с маргаритками, выглядела так, словно ее только что доставили из Парижа. Ее выдавали походка (чудовищно вульгарная) и глаза, высматривающие клиента. Она даже поймала мой взгляд и любезно оскалилась. Я не обиделась – в кафетериях на меня и хуже смотрели. Она прошла под вывеской дансинга («Мадам Дюпон: танцы пятьдесят центов») и растворилась в радиоактивном неоновом свете.

А вот и он, на углу Бродвея и Кирни: бар «Черная кошка», открытый еще в тридцатые. Окон нет, вывески, считай, тоже нет, но он был полон, как мне показалось, когда дверь распахнулась, открыв свисающую голую лампочку, черные или почти черные стены, увешанные постерами, и мужчину, стоящего возле двери с корзинкой значков. Я простояла там час: он с улыбкой выдавал их трансвеститам, и «леди», смеясь, прикалывали их к подбитым бюстам или шляпкам и проходили внутрь. Потом я подошла и прочитала один значок: на нем было написано «Я МУЖЧИНА». Полиция выворачивала этот бар наизнанку не реже раза в неделю. Предлогом было то, что в нем якобы нарушается закон, запрещающий выдавать себя за лицо противоположного пола. Значки носили, чтобы не угодить под арест. Позже я слышала, что мужчины в этом клубе – не только трансвеститы, все мужчины – держались на расстоянии нескольких футов друг от друга, потому что на этот счет тоже был закон.

Внутрь я не пошла. Просто стояла и наблюдала за мужчинами. Вот вышли двое относительно молодых, они смеялись, курили сигареты, подняв воротники от ночного холода. Одеты были в белые рубашки с черными галстуками, как клерки. Любовники, наверное. Меня поражало и ужасало, что люди так свободно, так легко заявляют о своих желаниях, словно им нечего терять, словно это так же просто, как приколоть значок. Мужчины затушили сигареты о подошвы, будто в танце, а затем «частично демонтировали»: разорвали надвое и высыпали табак. Солдатская привычка. Чтобы враг не выследил.

Появился мужчина постарше в ковбойской шляпе и положил руку на плечо того, что был ростом пониже. Они немного поговорили и пошли внутрь, а те двое, за которыми я наблюдала, обменялись улыбками, и все – остался только один, дерзко озирающийся по сторонам. Значит, не любовники. Ничего-то я не могу понять правильно.

Но кое-что я почувствовала. За таинственными движениями этих мужчин, за миром, который они создали под поверхностью обыденной жизни, за тусклыми фонарями и облезлыми гостиницами, неприятными спутниками секса, что за столетие не поменялись, – было чувство, которое я тогда не могла назвать, чувство, будто что-то пробуждается. Это происходило повсюду – в книжном магазине напротив, в кафе, в барах. Словно какая-то часть тела ожила, медленно зашевелилась и стала будить остальное. Надвигалась какая-то перемена, и я была к ней причастна. Так, как мы жили, будет нельзя жить, не получится. Пройдет десять лет, и все здесь станет неузнаваемым. Даже я. Не буду притворяться, что я тогда все ясно увидела. Что, глядя на мужчин возле «Черной кошки», я не боролась с отвращением, гневом или самым непростительным из самообманов: жалостью. Конечно, я пожалела того молодого блондина. Он стоял и ждал чего-то ничуть не более возвышенного, чем то, что предлагала скалившаяся женщина в красивой одежде. Хотя я была готова дать Баззу то, чего хотел он и, предположительно, мой муж, хотя я все больше видела в этом настоящую любовь, я все равно жалела того мужчину на улице, глазевшего на идущего мимо моряка.

Издалека эта сцена выглядит комичной. Когда моряк ушел, молодой человек поймал мой взгляд. Секунду мы разглядывали друг друга, и он улыбнулся чернокожей девушке в старой шляпке. Когда наши взгляды пересеклись над темной улицей, я все поняла. Он пожалел меня не меньше, чем я пожалела его.

Я ехала домой на трамвае, увиденное меня как-то странно согревало, мне хотелось скорее прожить следующую неделю – последнюю неделю прежней жизни. Я была словно вор, скрывающийся от полиции: он пьет холодный кофе, каждый день читает в газетах, что копы в тупике, и ему осталась всего неделя, одна неделя – и он в безопасности, он сможет вернуться туда, где спрятал бриллианты.

Я назначил свидание с жизнью…

– «Маркет и Дюбойс»! – прокричал кондуктор. – Следующая остановка «Тоннель Сансет»!

* * *

Свадьба младшей тетушки состоялась в церкви для чернокожих в Санта-Розе. У дверей стояли кадки с кактусами в цвету, невеста была вся в голубом. Сыночек нес кольцо и, конечно же, с хихиканьем уронил его в самый ответственный момент. Элис тоже захихикала. Нечасто видишь настолько довольную женщину, но жених мог дать ей фору: элегантный, дородный и красивый, он все улыбался и глядел на один из витражей – вознесение Господа нашего Иисуса Христа – так, как мог бы смотреть на того, кто проиграл дружеское пари. Старшая сестра стояла рядом, держала букетик желтых роз, внимательно слушала проповедника и кивала в такт его речи. Он говорил о том, что есть Божье время и наше время. Я видела, что Холланд прослезился, когда его старая тетя целовала жениха. Публика ограничивалась несколькими старушками с веерами, они громко восклицали: «Аминь!» Когда все закончилось и все стали поздравлять новобрачных, мы с Сыночком пошли искать уборную. Когда я запустила его обратно в зал, оставшись одна в коридоре, то заметила женщину средних лет – она пряталась за дверью, заглядывая внутрь. На ней была маленькая желтая шляпка, к платью приколот цветок, а лицо выражало мрачную решимость.

– Которая невеста? – спросила она слабым, пронзительным голосом. Должно быть, она пришла в самом конце церемонии.

Я представилась, она поздоровалась, а потом торжественно объявила:

– Я его дочь. Из первой семьи.

– Я не знала, что у него были дети.

– О, были, – ответила она. – Были.

Я сказала, дескать, как жаль, что она до сих пор не знакома с моей тетей, но она покачала головой.

– Нет, ему не хватило наглости показать ее нам. Он якшался с ней, когда я была еще совсем маленькой. Хотя был женат на моей маме, да. Теперь она умерла – и они тут как тут. Я не на свадьбу пришла. Я не мазохистка. Просто хотелось ее хорошенько разглядеть.

Она осторожно заглянула в зал, изучая лица. Тетя – любовница. А рядом, передает священнику двадцатку, – женатый мужчина, разрыв с которым оставил на юной Элис свой след. Он, должно быть, собирался бросить все и уйти к ней еще тогда, давно, но в конце концов одумался и вернулся в семью. Может быть, старшая сестра приложила к этому руку. Только теперь, когда все кончилось, и все состарились, и обиды забылись, он вернулся. И Элис приняла его. Я и не догадывалась, я не утруждалась тем, чтобы взглянуть на жизнь этой женщины, увидеть в ней скрытые резервы бунтарства.

– У вас есть братья или сестры?

– О да, только нас не пригласили. Он знает, что мы думаем. Скажите мне, которая она. Хочу посмотреть на ее лицо.

Я показала на Элис – она в уголке беседовала с проповедником. Женщина твердо покачала головой.

– Это не та.

Я сказала, что, конечно же, та.

– Я слышала, какая она была красавица, – улыбнулась женщина. – Это так на него похоже: попасться на крючок к красавице. Только мама еще как-то держала его в узде. Он ни одной хорошенькой мордашки не мог пропустить. Где она?

Я стояла, дивясь ее словам. Я видела фотографии тетушек. Они были солидные, умные женщины, они чудесно одевались. Но красавицами никогда не были.

– Говорю вам, вон она.

Она пристально наблюдала за сценой: ее отец пересек комнату, взял молодую за руку и поцеловал в губы. Проповедник тихо захлопал в ладоши.

– Не может быть, – сказала она, оторвала цветок от платья, бросила на пол и ушла, не сказав больше ни слова.

Я стояла в дверях и смотрела, как она садится в машину и сердито трогается. Появились Элис и ее жених. И Сыночек, назначенный ответственным и едва справлявшийся с волнением, принялся неистово швырять рис в воздух. Он не коснулся новобрачных – их ничто не могло коснуться, – пока они осторожно, взявшись за руки, спускались по лестнице и шли туда, где должен был состояться запланированный небольшой прием. Ко мне приближалась старшая тетушка, я должна была помочь ей с угощением. Я глубоко вздохнула, радуясь, что никто не видел сцену с дочерью. Наверное, непростительно, что этот старик в своей бурной молодости чуть не бросил все ради дурнушки. Обычной девушки, застенчивой и неуверенной в своих чарах. Ее семья избежала несчастья, но оно опять вернулось. Увидев старую женщину в голубом платье, дочь, должно быть, поняла, что тогда, десятки лет назад, в ее отце пылала не одна только страсть. Не один только соблазн красоты. С этим она бы смирилась, мол, все мужчины таковы, памяти матери ничто не угрожает. Но здесь было что-то абсурдное, возмутительное, не поддающееся пониманию. По крайней мере, для человека, чуждого любви.

– Сыночек, риса больше не надо. Перли, ты идешь? Будь добра, вынеси яичный салат, у меня руки заняты…

– Конечно, Беатрис, сию минуту.

Назавтра я постаралась искупить последний грех.

* * *

Дом был маленький, старого проекта, без излишеств вроде башенки или «утопленной» гостиной, и снаружи выглядел несколько обшарпанным рядом с более эффектными соседями. Никто не смывал въевшуюся в штукатурку морскую грязь, никто не подновлял краску на бордюрах. Но в открытое венецианское окно было видно, что внутри все иначе. Стены свежеокрашены недорогой известковой краской: видна была пастельно-голубая гостиная. Найденная на свалке прялка, обмотанная шелковыми нитками, уютно устроилась в углу, словно старая дева. Дешево и оригинально обставленный дом молодоженов.

Дома, похоже, никого не было. Я подошла со своим конвертом к двери, стараясь, чтобы меня никто не увидел. Под старомодным поворотным дверным звонком зиял открытый рот щели для писем. Туда он и отправился, дело сделано.

Я спряталась за можжевельником. Видимо, тихий звук падающего на пол конверта привлек ее к окну.

Я стояла всего лишь в футе от Аннабель. Одна рука лежит на бедре, в ней метелка из перьев, волосы убраны под косынку. Она огляделась, но я хорошо спряталась и пользовалась возможностью наблюдать за ней из укрытия. Со второго взгляда я поняла все. Потому что Аннабель Платт была беременна. Коричневый передник не скрывал ничего, а спустя миг она встала в классическую материнскую позу: величественная рука на животе, подбородок слегка утопает в жирной складке шеи.

Она увидела конверт, на секунду исчезла и вернулась, держа его в руках. Она снова огляделась, но я стояла в тени. И когда Аннабель Платт открыла его длинными белыми пальцами, ее лицо застыло в изумлении. Купюра за купюрой она насчитала пять тысяч долларов.

Нашим деяниям нет окончательного прощения. Ужасно то, что это длится вечно. То, что случилось с Уильямом Платтом и с молодым Холландом Куком, – права я или нет, но я считала, что я тому виной. Этель убили, потому что она не «остановила» мужа, но мое преступление было куда тяжелее. Я охотно вмешивалась и меняла и ход войны, и супружество, и течение нескольких жизней. Так я это вижу. Возможно, это инфантильно, но мы не выбираем своих демонов.

Рука Аннабель вновь легла на живот. Тихая улыбка. И, глядя, как она кладет деньги обратно в конверт, а конверт – на столик, затянутый кружевом, я почувствовала, что все кончилось. Я искупила или приступила к искуплению устроенной мною катастрофы. Возможно, представив перемены, которые теперь наступят в ее жизни, – возвращение к учебе, прислуга для Уильяма, для ребенка, – она коснулась прялки, раскрутила колесо, и мы обе, вместе, смотрели, как оно вращается на своей неустойчивой оси.

* * *

Тот день был красив громкой, нездешней красотой. Белые и розовые итальянские церкви и бетонные храмы возле океана, душистые эвкалипты, колючие агавы и юкки – все было подсвечено с запада ярким чистым солнцем. Небо над моим домом было прекрасного жирного синего цвета, исполосованное самолетами, а солнце светило сразу отовсюду и все заставляло шевелиться – люди высыпали на улицу, словно в праздник, и галдели, как птичья стая.

Подойдя к открытой двери, я увидела Холланда – он стоял в прихожей, смотрел в окно, сунув руки в карманы, и на лице его был покой. Веселый, расслабленный, глядящий поверх крыш домов, плечи опущены и опираются о стену, рукава сморщились складками там, где руки лежали в карманах, часы бликуют на солнце, как гелиограф, разум открыт всему. Отперт, как окно, в которое он смотрит, и в него задувают мысли. Я словно смотрела на развернутую карту, прижатую к столу, чтобы ровно лежала, – карту мест, где я была с ним, – и если бы простояла там подольше, то увидела бы наконец, как они связаны друг с другом.

Чего вы хотите от жизни? Вы сами знаете? Я вот не знала, даже после того, как пришел Базз Драмер и спросил меня. Но где-то внутри мы должны знать, и, думаю, именно это я увидела в тот день на лице Холланда, стоявшего в прихожей. Его будто вывернули наизнанку, и все тайные желания, порывы юности, проступили на коже, как яркая подкладка перчатки. И в тот миг он знал, чего хочет.

В следующую секунду Холланд заметил меня, улыбнулся и хотел было заговорить, но из другой комнаты раздался голосок: «Лайл вернулся!»

Мой сын и мой пес напрыгнули на меня, один отчаянно счастливее другого. Лайл истоптал мне все платье, и я наклонилась, обнимая его, он лизал мне лицо и весь трясся от любви.

– Это чудо! – сказал Холланд, улыбаясь. – Мы были снаружи, и Сыночек начал кричать. Мы увидели, что он бежит по улице.

– Поверить не могу! – сказала я.

– Бедняга Лайл, бежал со всех лап.

– Лайл все описал! – сказал Сыночек, и затем пес умчался, полный энергии, которой я в нем не помнила. Сыночек, кажется, считал, что это он гонится за своим молчаливым другом, но Лайл, в свою очередь, собирался гоняться за Сыночком. Они выбежали из кухни, замерли в напряженных атакующих позах, а затем, когда Сыночек выкрикнул его имя, оба зверя бросились друг на друга, повалились на ковер между мной и мужем и катались, открыв рты и вывалив языки, пока не замерли, тяжело дыша. Кто-то когда-то написал про двух старых друзей, спрашивая, как долго они могут смотреть друг другу в глаза. Вечно?

– Когда? – спросила я.

– Часа два назад, – ответил муж, глядя на них. – А ты где была?

– Кое-что относила. Где же он был? – спросила я и затем рассмеялась над собой: будто кто-то может это знать.

Муж улыбнулся.

– Наверное, ему надоели приключения. Похоже, у него была парочка.

Что я видела на его лице – только возвращение Лайла? Потерянная собака, бегущая по улице, – этого кому угодно хватило бы. Шерсть, летящая во все стороны на солнце, вываленный из пасти язык, глаза сияют от узнавания любимых людей, от знакомых запахов, искрящихся в мозгу, и от собственного великого везения. Возможно, этого хватило, чтобы лицо мужа сделалось таким открытым, каким я увидела его в прихожей. Или это не все? Наверное, пока я была в Норт-бич, приходил Базз и повел своего прежнего любовника гулять к океану. Возможно, он наконец сказал: «Вернись ко мне», как сказала я много лет назад на трамвайных путях. Он произнес правильные слова. Те, что призывают наши сердца к действию, всегда одни и те же: «Позволь мне о тебе заботиться».

Потом Базз рассказал мне, что они уже почти назначили дату, что он должен был уехать однажды рано утром, а Холланд поехал бы с ним: «Перли, привыкай к мысли, что скоро ты останешься одна». Только когда он это сказал, я действительно представила, что он задумал: просто Холланд сядет в машину. Все муки, все хитроумные планы сводились к хлопку дверцей. Но еще я поняла, причем впервые, что Базза я тоже потеряю. Все это казалось несбыточной фантазией, а теперь я слышала, как Базз говорит: «Я сказал ему, чего я хочу и как я не мог забыть его все эти годы». Такие проявления страсти всегда трогали моего мужа, они привели его из жизни Базза в мою, а теперь возвращали его в прежнюю среду обитания. Проявления чужой страсти. «В этом смысле он как зеркало», – сказал Базз. Это самое правдивое, что он когда-либо говорил о Холланде Куке.

В день своего возвращения Лайл лежал на полу и осторожно жевал руку моего сына. Он был тощий, свалявшийся и весь в репьях. Все золотистое стало тусклым, грязным. Я подумала, что ни одному из моих мужчин не пришло в голову вымыть собаку, он выглядел как вольное животное, ничейное. Однако он пришел домой. Может быть, как и большинство из нас, он все же был слишком домашним.

– Ты нас любишь, что ли? – поддразнил пса Холланд, почесывая ему живот, и Лайл блаженно закрыл глаза. – Мы тебя прощаем, сумасшедшая ты собака.

Если бы Лайл мог завыть во всю глотку, он бы так и сделал, уверена.

* * *

В последний раз мы с Баззом виделись наедине в заброшенном парке. Молодые тополя просеивали свет, а крапива теснилась в тени, откуда, словно вспугнутые птицы из кустов, выпорхнула парочка и устремилась к припаркованной машине. Мы дошли до прогалины, заросшей почти целиком, за исключением двух каменных постаментов, отмечающих место последней в Калифорнии дуэли. Вряд ли сюда приходил хоть кто-нибудь. Я сама нашла его на карте и предложила здесь встретиться – у нас почти кончились места для встреч. Правда, теперь они нам не будут нужны.

– Ты должен сказать мне.

Он помолчал, серьезно на меня глядя.

– Завтра.

– Вы уезжаете завтра? Это слишком скоро, ты не говорил…

– Завтра, Перли. Мы с тобой это обсуждали, и так будет лучше. Я не хочу тянуть, с ним все очень тонко. Как говорят китайцы, счастлив тот, кто быстр.

Интересно, правда ли китайцы так говорят, подумала я. Я пристально изучала его лицо.

– Ты ему сказал?

Он провел рукой по листьям.

– У нас на днях был большой разговор.

– Ты сказал ему все.

Он кивнул.

– Ты сказал ему про меня.

– Да.

– Что ты сказал?

Он оторвал лист и расправил на ладони.

– Что я позабочусь о тебе и сыне.

– Он знает, что я его не брошу?

– Никто никого не бросает, – сказал он, поднимая взгляд. – Он знает. Что ты понимаешь и что ты этого хочешь для Сыночка.

На деревьях надрывались птицы.

– Я бы сказала не так.

– Тогда прошу прощения. Я старался как мог. Очень волновался.

Я обернулась к нему и спросила наконец:

– Разве он не любит тебя?

Базз вертел лист в руках и с улыбкой гладил маленький гребень прожилок.

– Любит. Теперь я точно знаю.

Я вспомнила, что видела на днях в прихожей нашего дома: мужчину с открытым разумом. Лицо, на котором наконец можно было что-то прочесть. Перемирие, заключенное с самим собой.

– Да, – сказала я уверенно. – Почему-то мне нужно было это знать.

С минуту он шагал молча и отрывал от листа клочок за клочком.

– Спасибо.

– За что?

– Ты была ко мне добра.

Я оперлась на каменный постамент с именем дуэлянта.

– Мы ведь друзья, – сказала я. – Несмотря ни на что.

– Кто бы мог подумать. Но я рад услышать это от тебя. Несмотря ни на что.

Где-то за деревьями проехал грузовик, и мальчишеский голос закричал что-то на иностранном языке. Я спросила, упомянул ли он Аннабель, и он покачал головой.

– Значит, он знает не все.

– А это нужно? – спросил он, и я не ответила. Мы сделали достаточно.

– Значит, завтра.

Он на ходу бросил лист в траву.

– Верно. Я подумал – может, сегодня Холланд уложит Сыночка.

– Но его всегда укладываю я, это будет…

Он остановился и посмотрел на меня.

– Так он сможет… Так Холланд сможет, ну… попрощаться.

Меня пронзил мгновенный ужас – я представила, как Базз и Холланд уводят сонного Сыночка, трущего глаза кулаками, из кровати, а на улице ждет машина… Но эту картину быстро сменила другая – мой муж стоит в темной спальне сына, потом кивает и отворачивается. Он был любящим и внимательным отцом. Базз обещал, что он будет присутствовать в жизни сына, писать, приезжать, а потом и брать его с собой – от этих отцовских обязанностей Холланд никогда в жизни бы не отказался.

– А что потом?

Базз продолжал шагать, рассказывая мне о предстоящем вечере.

– Может быть, вы с Холландом послушаете радио, как обычно.

А так смогу попрощаться я.

– А потом, в десять, он скажет, что пора ложиться, – продолжил Базз.

– После Граучо.

– После него, – сказал он, отводя нависающую ветку. – Он скажет, что пора спать, и ты поцелуешь его на ночь или что вы там обычно делаете. И, возможно, примешь снотворное.

Я спросила, зачем мне это.

– Может, тебе так будет проще.

– Так будет проще тебе. Если я все просплю.

– У меня есть, если тебе надо, – сказал он и полез в карман. Он так подробно все спланировал, что даже принес для меня лекарство.

– Нет, у меня есть.

Он удивился – тому, что даже сейчас, в последний момент, я полна сюрпризов, – и прошел дальше.

– Потом вы с Лайлом пойдете спать, и все, – сказал он, поглаживая шрам на руке и щурясь, потому что солнце на секунду блеснуло сквозь листву. – Я оставлю тебе на столе немного денег. А позже – еще.

Я смотрела, как он идет по траве.

– Ты приедешь к нам? Ночью? – Почему-то это не пришло мне в голову. – Когда? Я хочу знать.

Он сказал, что приедет около одиннадцати часов, войдет с черного хода.

– Мы погрузим в машину его сумки и еще кое-какие вещи. Надеюсь. Ты не против? Мы возьмем радио и некоторые его любимые книги.

Внезапно все это стало казаться ужасно странным, самым странным, что могло со мной произойти.

– Получается, я проснусь, а вещей нет, и мы с сыном одни.

Он увидел мое лицо.

– Перли… мы же все это обсуждали…

– Я просто не представляла…

Его лицо исказилось от сочувствия и растерянности.

– Разве ты не этого хотела?

Я рассмеялась. Ведь он ни разу не спросил никого из нас, чего мы хотим. Ни меня, ни моего мужа. По-настоящему – нет. Он мог бы сказать, что пытался, что показывал нам перспективы и возможности, а мы взирали на них молча. Тогда он говорил, чего хочет он, и спрашивал, устраивает ли это нас. Я его не виню. Невозможно сидеть и дожидаться, пока другие сообразят, чего им надо. Ты будешь ждать вечно. Полжизни уходит на то, чтобы понять, чего ты хочешь.

– Я не понимаю… – сказал он.

Если уж на то пошло, хотела я совсем не того, что он мне показывал. Я хотела большего, чем свобода одиночества, чем пятьсот акров, а вокруг забор. Я хотела бы родиться в другое время, в другой части мира, чтобы однажды я смогла познать чувство, которое Базз принимал как должное: когда ты называешь желаемое и чувствуешь себя вправе им обладать.

– Базз Драмер, – сказала я. – Что с тобой будет?

Я помню, как он улыбнулся, когда я приблизилась. Вряд ли я забуду это лицо, хотя видела его очень давно. И все еще вижу, словно рисунок, скопированный с церковного рельефа: церковь сгорела много лет назад, а верующие все любуются им. Он тихо смотрел, как я иду к нему по траве.

Я накрыла его искалеченную руку своей, одетой в перчатку с птичкой.

Базз посмотрел мне в глаза и затем поцеловал меня. Это казалось так естественно – поцеловать мальчика, уходящего на войну. Вспышка горя и желания. Не думала, что в наш последний день пойму, что буду по нему скучать. Я была занята – готовилась к новой жизни, новому миру своего сына. Но я буду скучать по звуку его голоса, сломанному носу, шляпе, забытой на волноломе. С годами все меньше и меньше, пока от него не останутся только эти разрозненные части. Поблекшая фреска в моей памяти. Потерять друга навсегда – о такой потере мы не говорим. Мы зовем это жизнью, мы зовем это проходящим временем. Но это разбивает нам сердце так же, как и другие потери.

– Что будет с тобой, Перли Кук?

– Дай нам время.

Базз посмотрел на часы и произнес: «Десять часов». Быстро помахал рукой и пошел прочь от меня по тропинке. Я следила, как его шляпа движется меж ветвей, пока она не растворилась в зелени. Подождала минут десять и двинулась домой. Завтра. Десять часов – и я приму таблетку. Одиннадцать – и придет он, а я буду спать. К полуночи они уже уедут.

* * *

Уверена, для Сыночка этот день ничем не отличался от других. Я разбудила его, шепча: «С добрым утром, сладкий мальчик», и Лайл примчался и надоедал ему, пока он с ворчанием не встал. Он выпил молоко и съел тост, вырезанный мерной чашкой в форме полумесяца. Мы сходили в парк, где милосердно не оказалось других детей. Дома он был уложен спать в компании своих странных кукол на руку. Сыночек проспал двадцать минут – я посмотрела на часы, – и кто знает, что ему приснилось, но он проснулся в плаксивом настроении, так что мне пришлось битый час заманивать его на диван с книжкой. Я в сороковой раз читала вслух про кролика, который вошел внутрь холма, Сыночек постепенно подпадал под гипноз, а мои мысли начинали блуждать. Два часа. Холланд придет домой через два часа, потом ужин, потом укладываем ребенка, а потом радио. Вдруг мы увидели, как в панорамное окно со стуком врезалась птица.

Вы ни за что не угадаете, что взрослый Сыночек помнит из детства. Не шумных суетливых тетушек, не лучшего друга Лайла, который прожил еще два года. Не Базза Драмера. «Я помню, у тебя были чулки с золотыми ромбиками и буквой П, – говорит он, когда приходит в гости. – И как ты уронила кольцо за буфет. И помню, как в стекло влетела птица и как я испугался».

Кто может постичь жизнь мальчика?

С улицы раздался шум, и Лайл взвился в воздух, завертевшись волчком! Пришел папа Сыночка. Шляпу долой, ласковую улыбку на лицо, а пес и мальчик бегут его встречать. Сыночек рассказал ему про птичку в окне, отец терпеливо слушал, взяв у меня коктейль, которому научил меня Базз, «сайдкар», и рассказ Сыночка прервался, когда он увидел, что в брендиплазме плавает кубик сахара. Макароны на ужин, за едой безудержная болтовня с папой, Лайл под столом ждет, не уронят ли для него чего-нибудь. Затем купание, серьезнее обычного, с вопросом: «Мамочка, меня не засосет в слив?» Он попробовал начать с белой резиновой уточки, она не пролезла. Затем дрожание на холоде в ожидании полотенца, затем пробежка голышом по дому, и наконец отец его ловит.

– Может, уложишь его сегодня?

Костяшки пальцев натирают ему макушку.

– Ну… конечно, если надо.

Папа подоткнул ему теплое одеяло – в этой духовке он будет выпекаться до утра – и прочитал ему про кролика и про уточку, а потом, когда Сыночек боролся со сном, ведь такое чудо – папа рядом, – Холланд начал что-то говорить тихим серьезным голосом.

* * *

– Он заставил меня прочитать две сказки, – сказал он, вернувшись и усаживаясь в большое кресло.

– Он знал, что это может прокатить, – отозвалась я с дивана.

– Что сегодня по расписанию? – спросил он, как всегда.

– Новости, потом Граучо, потом в кровать, наверное.

– Сначала выпить, надеюсь.

– Естественно.

Было восемь вечера. Холланд тронул ручку приемника, и радио ожило: новости с Морганом Битти. Первые несколько секунд было видно, как ткань динамика вибрирует в своей деревянной клетке, словно мистер Битти сидит внутри и дышит на мешковину, и, когда она успокоилась, я подавила желание сказать: «Ты бы починил это». Холланд закурил сигарету и мирно слушал. Мистер Битти рассказывал о сотом самоубийстве на мосту Золотые ворота – миссис Диан Блэк, – которое, как теперь оказалось, было липовым. Я думала, что, попроси я Холланда «починить это», он повернул бы ко мне свое серьезное лицо и сказал бы, что это его последние три часа в этом доме. Который из них надо посвятить починке радио? Вместо этого он сидел в закатном сиянии лампы, курил сигарету, слушал фальшивую записку, оставленную миссис Блэк: «Простите, но я должна уйти», – и разглядывал обмотанный изолентой горшок на полке. Время для всего, что было кончено. Он снял с губы крошку табака.

– Еще? – спросила я, и он улыбнулся.

– И сделай двойной, – старый смешок. – Один для тебя.

Я принесла второй стакан.

– Ну вот, – сказала я, поставив его бурбон и беря сигарету. Было почти девять.

Он машинально поднес мне огонь. Прощай, подумала я, когда сигарета с шипением загорелась. Он взмахнул зажигалкой, закрывая ее, и улыбнулся.

– Я на днях видел миссис Платт, – сказала я. – Мать Уильяма.

Казалось, он слегка вздрогнул.

– Да?

– Аннабель открывает магазин на Мэйден-лейн.

– В центре города, – раздумчиво сказал он, отхлебывая. – Значит, они могут позволить себе такие дикие вещи.

– Должно быть, ей отец помогает. А Уильям ее подменит, когда родится ребенок.

Он засмеялся, и я спросила, что тут смешного.

– Да ничего. Мужчины помогают женщинам вести бизнес.

– Это новый мир.

– Точно.

В девять тридцать по радио начался Граучо. Муж сидел неподвижно, смотрел перед собой, словно портрет героя войны. На секунду радио замолкло, и я услышала, как в его стакане звенит лед. Я посмотрела – его рука дрожала. Поймала его взгляд и увидела ошеломляющую боль.

Должно быть, в тот вечер ему было чудовищно тяжело. Я уверена, что в своем хрупком смещенном сердце – а оно в некотором смысле существовало – он наконец почувствовал всю тяжесть того, что сделал. Ведь в известной мере это сделали не мы, это сделал он. Он был тем, чего от него хотел каждый: был мужем, флиртовал, был прекрасным созданием, был любовником. Он угождал всем нам, милостиво одаривая улыбкой, и тем самым пытал каждого из нас, когда улыбка предназначалась не нам. Красоте прощается все, кроме отсутствия в нашей жизни, и усилие ответить взаимностью на все любови сразу, должно быть, сломало его. Как виделось мне, он выбирал одну любовь – самую громкую, самую чистую, – и, выбрав Базза, чувствовал, что остальные рушатся. И моя, и Аннабель, и всех, кого он встречал на улице. Он не мог вечно держать их все на весу. Думать, что он сможет, было ребячеством, по-детски жестоким. Вот что я увидела в его глазах: взгляд мужчины, вынужденного наконец попрощаться с возможностями юности. Понять, чего хочет сердце. По взгляду, полному боли, я поняла, что он искренне горюет.

Каково живется мужчинам? Даже сейчас я не могу сказать. Они должны держать на плечах мир и не показывать усталости. Непрестанно притворяться: сильным, мудрым, добрым, верным. Но никто на самом деле не силен, не мудр, не добр и не верен. Получается, что каждый притворяется таковым, как может.

Граучо закончился, аплодисменты потонули в белом шуме. Холланд потянулся выключить радио.

– Наверное, пора ложиться, – прошептал он.

– Видимо, так.

– Я жутко устал. Правда, – сказал он и повернулся ко мне: – Перли?

– Что такое?

Он долго смотрел мне в глаза, ничего не говоря, – он не умел говорить такие слова, – но по его лицу я поняла, что он имел в виду. То, что мы никогда не обсуждали, то, что он, возможно, хотел сказать во время воздушной тревоги и упустил шанс, и вот наступил самый последний шанс, другого не будет: «Скажи мне, этого ли ты хочешь».